Свет после бури

Шею сдавило, Антон захлебывался собственной кровью. В ушах звенело и во тьме он услышал детский плач. Оля! Антон очнулся и задыхался уже не кровью, а своей слюной. Прямо на нем лежала младшая сестра, вся заплаканная, но видимо уже провалившаяся в сон. И только сейчас Петров понял. Он проснулся! Получается весь последний месяц, когда его похитили, как спасли Катю и как посадили маньяка, всё это было каким-то кошмаром? В голове не укладывается. Что за чертовщина происходит? Хотелось кричать, проглотить еще десяток таблеток, дабы сдохнуть уже от передозировки. Голова кружилась, а тело будто онемело. Но потом он снова посмотрел на Олю. На эту крохотную девочку, которая вообще не должна была быть впутана во все эти бредни. И тогда он осознал, что не хочет ее оставлять, он обязан ее защитить от любой угрозы. К большому сожалению Антона, до конца обдумать всё у него не получится, потому что за стенами дома послышались чьи-то шаги. Хруст веток и снега бил по ушам. Тело затряслось. Антон рывком бросился к кладовке, где лежал топор. Он ухватился за него, как за последнюю надежду. Они пришли забрать её. Нас. Внутри словно раздался голос. «Мясо. Накорми нас.» Антон ударил себя по лицу, с силой на которую мог быть способен в данный момент. На мгновение голоса утихли. Но шаги все также не прекращались. Они уже были прямо у входной двери. И вдруг раздался звонок. Такой противный, от которого стынет в жилах. Он надеялся, что это не разбудит мирно спящую Олю. Крепко держа топор в руках, Антон начал подкрадываться к двери. Шаг. И ещё. Шаг. Он, не торопясь, придвинулся к глазку, чтобы удостовериться в том, что за дверью кто-то стоит. Медленно поднимая крыжечку вверх, Антон вглядывается в глазок. Зрение чуть подводит, затем фокусируется лишь на темном силуэте. Он один. Лица не видно, поэтому сложно сказать есть ли маска. Не успев отойти, как у ног Антона зарычала прибежавшая на звонок Жулька. Она смотрела на дверь и недоверчиво скалила зубы. В целом он был согласен с ней. Но сейчас Антон думал о том, что стоит рискнуть и взглянуть страху в лицо. И может даже ударить по нему топором прямо в бошку. На секунду он застыл, не решаясь потянуть за ручку. Движения были скованные, в горле неприятно осел комок, который он никак не мог проглотить. Его полностью охватывал страх и чувство беспомощности, коленки дрожали, руки уже еле удерживали топор, а сердце бешено колотилось. Антону сейчас хотелось лишь одного. Чтобы время остановилось, и они с Олей убежали бы далеко-далеко. Там, где никакие твари их не достанут, где они не будут волноваться о своей безопасности, и что какая-нибудь сова или лиса захочет их сожрать. Рука потянулась к рукоятке. И Антон открыл. Внутрь тут же залетел холодный воздух, отчего все тело дрогнуло. На пороге стоял... Рома. Ромка? А он что тут забыл? Какого чёрта? Стоя на крыльце, тот весь дрожал от холода, Рома был весь покрыт снегом, а за спиной виднелся большой рюкзак. Он щёлкал зубами и все смотрел прямо на Петрова. В его взгляде чувствовалось волнение и страх. Внезапно раздается голос, отрезвляя Антона. – В-впустишь, Тох? – Он все дрожал, обнимая себя за плечи, и оглядывался назад. Антон не совсем сообразив, на эмоциях, роняет топор из рук и срывается в объятия к Ромке. – Рома! Ты в порядке? – Петров крепко ухватился руками за шею Пятифанова и припал к щеке. – Заходи быстрее. Ромка от такого жеста чуть опешил, но на объятие ответил таким же крепким . Ему даже показалось, что на секунду смутился. – Тошик, ты че так внезапно-то? – в голосе прослеживалась дрожь. Еще секунду Антон не отпускал его. Пытался ухватиться за реальность, за знакомый запах, за леденящую кожу, ткань куртки. За всё, что еще не до конца померкло во тьме. Рома здесь, он реален, это не галлюцинации. Чуть отстраняясь, Тоха хватается за предплечье друга, втягивая его в прихожую, громко захлопывая дверь, а затем поворачивает замок и припадает спиной к ней. Он глубоко выдыхает, как бы с облегчением. Ромка начал оглядываться, его внимание привлекла спящая Оля и топор, который вывалился из рук Антона. Пятифанов отряхнулся от снега, затем сбросил походный рюкзак на пол, с гулким стуком. Его взгляд снова вернулся к Петрову, у того под глазами темные круги, а лицо бледное как смерть, стоял он как-то напряженно, словно ожидал встретить кого-то другого. – А что тут вообще происходит? – голос Ромки раздался в звенящую тишину. Антон тут же дернулся, а гримаса приняла выражение испуга. Он отшатнулся. – Ром, я... Мне кажется я с ума схожу. Мне приснился кошмар... Меня похитили, мы спасли Катю, а потом... Пришли они. Звери. Они хотели сожрать меня и моих близких. И-и даже сейчас, они не остановятся. Они придут за мной... Антон ждал усмешки, едкого взгляда, осуждения, любого комментария, утверждающего в том, что Антон полностью и окончательно свихнулся. Но в ответ была лишь тишина. А Ромка лишь понимающе слушал. Его лицо выражало только сожаление, брови были расслаблены. Он подошел. Аккуратно кладя руку на плечо и похлопывая по нему, смотрел прямо в глаза. Антон на секунду застыл. – Не сходишь. Это место... Оно высасывает из тебя всё. Давит и заставляет рисовать жуткие образы. Мне самому... чудилось всякое. Особенно поздно ночью. И мне надоело. Я сваливаю. – последняя фраза была произнесена с такой решимостью в глазах. Рука лишь крепче сжала плечо. – Я пришел попрощаться и... – он остановился, – Может... ты со мной? у меня в городе тетка, думаю к ней напроситься. Предложение звучало как вызов. Вызов тем самым зверям, что вскружили голову Антону. А что если он и правда сбежит? Возьмет Олю с собой и идя рука об руку с Ромкой, свалит в закат. Это казалось запредельной мечтой, что никогда не станет реальностью. Петров повернул голову туда, где спала Оля, а потом на окна. В голове снова всплыли образы этих тварей. Он вернул взгляд на Ромку и встревожился. – Я не могу, Ром. Не могу... – навязчивый голос снова зашептал. «Мясо. Ты должен принести мясо. Убей его.» – Они придут. Они убьют меня. Они здесь, – Антон, словно больной бормотал в бреду. А ведь он и правда болен. Что он вообще пьет? Он никогда не задавался этим вопросом. Это ведь таблетки, которые ему прописали еще в мелком возрасте. Ну взрослые же лучше знают, поэтому он лишь послушно пил пилюли. – Тоха... – Мое имя, произнесенное этим голосом, вернуло снова в реальность, – Все в норме. Я здесь, твоя сестра здесь. Ты должен фокусироваться на реальном. А всю дурь отгонять подальше. Иначе утонешь и вытащить тебя уже никто не сможет, – Петров скатился по стене на пол, а Рома следом за ним. – Бери сестру, поехали со мной. Снаружи снова были какие-то звуки. А потом стук. Громкий и тяжелый стук. Не скрежет когтей, не звериный рёв. А только продолжительный и настойчивый стук в дверь. Они пришли. – Открывайте, это милиция! Они здесь! Они маскируются! Пришли чтобы забрать у него всё. Глаза наполнились страхом, Тоша схватился руками за ладони Ромки, да так что они покраснели от такой давки. – Я же говорил! Они пришли! Маскируются за милицией, чтоб выманить нас! – в голосе дрожь, а глаза уже наполнялись слезами. Руки все также крепко держали хватку на чужих. Ромка напрягся, нахмурил брови, недоверчиво посмотрел на входную дверь, а затем снова на Антона. Посмотрел на их сцепленные руки и тихо сказал: – Тише, Тош. Успокойся. Сиди здесь, все нормально, я сейчас. – Не надо! Не открывай! – вопль вырвался из горла Петрова, снова хватаясь за руки. – Не переживай... Я быстро, – Рома вырвался из крепкой хватки и поднялся на ноги. Рука потянулась, чтоб открыть дверь. Секунда. Две. Три. Дверь распахнулась. Холод снова наполнил пространство. Снаружи стояло двое в милиционерских шинелях. А прямо перед дверью Тихонов, который выглядел подозрительно подавленно. – Петров, я пришел сообщить, – он оглядел прихожую, а потом Ромку, который и открыл дверь, – Твои родители... Их машину накрыло бураном. Они погибли в автокатастрофе. Соболезную вашей утрате. Слова не долетели. Они врезались в сознание Антона с физической силой, вышибая всё остальное. Тишина, которая наступила после них, была оглушительнее любого звериного рёва. Голоса в голове разом стихли, оставив после себя чистое, леденящее белое полотно небытия. Он не слышал подробностей, которыми тихо, официально дополнил второй милиционер. Он видел только, как Рома медленно, как в замедленной съёмке, опускает голову, сжимая кулаки. Видел, как Тихонов смотрит на него с той же самой бездонной жалостью, что была секунду назад в глазах Ромы. «Не галлюцинация. Не звери. Это — реальность. И она сожрала всё». Из кухни послышался шорох. Оля, разбуженная голосами, стояла в дверях, прижимая к груди истрёпанного плюшевого зайца. Она смотрела на незнакомых мужчин в форме, на напряжённую спину Ромы, на брата, который сидел на полу, уставившись в одну точку. — Антоша? — её тонкий, сонный голосок прорезал тишину. — Что случилось? Кто эти дяди? Мама с папой скоро вернутся? Этот вопрос, такой простой и детский, стал последней соломинкой. Антон вздрогнул, словно его ударили током. Он поднял голову и встретился взглядом с Олей. В её глазах читалось лишь любопытство и легкий испуг. Не знание. Не понимание конца света. Рома первым пришёл в себя. Он шагнул к Оле, заслонив её от взглядов чужих мужчин, и опустился на одно колено. —Оль, — его голос, обычно такой резкий, сейчас звучал непривычно мягко. — Пойдём-ка, соберём тебе вещи в комнате, хорошо? Надо немного поехать. — Но я хочу дождаться маму... — начала было девочка. — Потом, — перебил её Рома, но не грубо. Твердо. — Сейчас — со мной. Он взял её за руку и повёл вглубь дома, бросив на ходу Антону взгляд, полный немого вопроса и решимости. "Я беру её. Ты должен встать". Антон смотрел, как исчезает за углом спина его сестры, держащейся за руку его лучшего — и теперь, видимо, единственного — друга. И что-то внутри, глубоко под слоями шока, страха и боли, дрогнуло. Не инстинкт самосохранения. Инстинкт ответственности. Он медленно, будто каждое движение давалось с невероятным усилием, упёрся руками в пол и поднялся. Ноги почти не слушались. Перед ним стоял Тихонов, что-то говорящий о процедурах, опеке, детском доме, необходимости собрать документы. — ...ваш друг, — участковый кивнул в сторону, куда ушли Рома и Оля, — говорит, у него в городе тётка. Может оформить временную опеку, пока... пока всё не утрясётся. Если вы, конечно, согласны. И если она согласна. Город. Тётка Ромки. Опекунство. Эти слова не складывались в картину. Они были обломками другого мира, в который теперь нужно было как-то встраиваться. — Я... — Антон попытался говорить, но голос сорвался. Он кашлянул, сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Боль вернула немного ясности. — Я пойду с ними. Он сказал это не громко, но так, что Тихонов лишь согласно кивнул. В его глазах читалось облегчение — один вопрос меньше. Антон обернулся и пошёл в свою комнату. По дороге он видел, как Рома, уже без куртки, быстро и ловко складывает Олины вещи в старый чемодан, приговаривая что-то успокаивающее. Оля сидела на кровати, всё ещё с зайцем, и смотрела на него большими, полными непонимания глазами. Не заходя к ним, Антон прошёл мимо. В своей комнате он остановился перед шкафом. На полке, за стопкой футболок, лежала та самая баночка с таблетками. Он взял её в руки. Пластик был холодным. Он открыл крышку, посмотрел на белые пилюли внутри. «Для успокоения», — говорила мама. «От тревоги», — говорил врач. Он резко швырнул баночку в мусорное ведро. Звонкий стук пластика о жесть прозвучал как выстрел. Потом он взял свой старый рюкзак. Начал механически складывать в него самое необходимое. Документы. Тёплый свитер. Фотографию, где они все вместе — мама, папа, он, маленькая Оля. Не думая, не чувствуя. Просто действуя. Когда он вернулся в прихожую с рюкзаком, Рома уже стоял там, держа за руку одетую в тёплую куртку Олю. Чемодан стоял рядом. Милиционеры ждали снаружи, дав им время. Рома молча протянул ему его же, Антонову, куртку. Антон надел её. Он взял Олю за другую руку. Её ладонь была маленькой и тёплой. — Пошли, — тихо сказал Рома, и это было не предложение, а констатация факта. --- Они вышли на крыльцо. Метель тут же облепила их лица колючим снегом. Антон, держа на руках сонную Олю, оглянулся на тёмный силуэт своего дома. Окно кухни, где он боролся с кошмарами, теперь казалось слепым, пустым глазом. Жулька жалобно заскулила, тычась мордой в его ногу. Антон не мог оставить её. Он едва кивнул Тихонову, и тот, поняв, махнул рукой: «Сажайте в машину». Рома уже грузил чемоданы в открытый багажник уазика. Антон с Олей на руках и собакой под ногами чувствовал себя последним островком рушащегося мира. Дорога до вокзала прошла в гробовой тишине. Оля, укачанная, дремала, прижавшись к брату. Жулька тяжёло дышала у его ног. Рома сидел рядом, молча смотря в заиндевевшее стекло. Антон чувствовал, как реальность начинает просачиваться сквозь шоковое оцепенение — острыми, режущими осколками. Мама, которая больше не вернётся, чтобы поправить одеяло. Папа, который не будет ворчать на разбросанные кроссовки. Тишина в доме, которая теперь будет вечной. Ком в горле сдавил так, что стало нечем дышать. На вокзале милиционеры помогли им донести вещи до почти пустой платформы. Электричка, ржавая и уставшая, уже стояла там, мерцая жёлтыми квадратами окон. Тихонов что-то тихо говорил Роме, сунул ему в руку какие-то бумаги и свой номер на клочке. Потом, неловко похлопав Антона по плечу, удалился. Они остались одни под рёв метели и редкие вздохи тепловоза. Рома первым нарушил тишину. Он повернулся к Антону, который стоял, прижимая к себе сестру, и казался не живым человеком, а памятником собственному горю. — Тош, — голос Ромы был хриплым, но твёрдым. Он положил руку ему на плечо. — Давай сядем. Ещё полчаса. Они устроились на холодной лавке под слабым козырьком. Оля, окончательно провалившись в сон, лежала рядом, укрытая Роминой курткой. Жулька улеглась у их ног. Антон сидел, сгорбившись, уставившись в бетон под ногами. — Я... я не понимаю, — начал он, и слова сорвались с губ хриплым шёпотом, будто их вытаскивали клещами. — Как... как так, Ром? Утром мама... мама с папой уехали за лекарствами. сказали смотреть за сестрой, говорили что они быстро и что скоро вернутся. Он замолк, сжав кулаки так, что кости побелели. Слёзы, которых не было до сих пор, предательски запекались на ресницах, превращаясь в ледяные крупинки. — Я не знаю, — тихо, но безжалостно честно ответил Рома. Он не стал говорить пустых утешений. Он просто был рядом. — Не знаю, как так. Это пиздец. Полный, абсолютный пиздец. И с этим ничего нельзя сделать. Эта грубая, безыскусная правда почему-то пробила броню. Антон содрогнулся, и тихий, бессильный стон вырвался у него из груди. Он закрыл лицо руками, плечи затряслись. — Я один, — выдавил он сквозь пальцы. — Я один её не потяну, Ром. Я... я сам не в себе. Голоса, видения... Что, если я и правда сумасшедший? Что, если я ей наврежу? Рома резко повернулся к нему. Его лицо в тусклом свете фонаря было жёстким. —Ты не один, — отрезал он, и в его голосе зазвучала сталь. — Слышишь? Не один. Я здесь. Мы будем это делать вместе. Всё. — Но твоя тётка... она ведь... — Антон попытался возразить, но Рома перебил. — Моя тётка — одиночка, которая три кота от одиночества завела. Она будет рада. Я ей всё сказал, пока ты вещи собирал. Она ждёт. — Рома помолчал, его голос стал немного мягче. — А про голоса... слушай меня, Тох. Ты не сумасшедший. Ты — в говне. В таком глубоком, что мозг начал кипеть и пузыриться. Потому что иначе было не вынести. Понял? Это не ты сходишь с ума. Это с ума сошла жизнь вокруг тебя. А ты... ты просто пытался выжить в этом аду. Как мог. Антон поднял на него мокрое от слёз лицо. В словах Ромы не было жалости. Было понимание. Признание его боли как факта. И это было тем, в чём он отчаянно нуждался. — А если... если они вернутся? Эти... мысли? — спросил он, уже почти не стыдясь. — А если вернутся — ты дашь мне знать, — твёрдо сказал Рома. — Не будешь геройствовать. Скажешь: «Ром, пиздец, опять». И мы с тобой будем это прогонять. Вместе. Будешь за Олей смотреть, а я за тобой. И всё. Другого плана нет. Он говорил так просто, так буднично, как будто речь шла не о борьбе с внутренними демонами, а о починке какого-нибудь велосипеда. И в этой простоте была невероятная сила. Антон молчал, впитывая каждое слово. Потом он медленно, неуверенно кивнул. — Хорошо, — прошептал он. — Вместе. Рома выдохнул, и из его рта вырвалось белое облако. Он смотрел на Антона, а потом его взгляд смягчился той самой усталой нежностью, которую они оба всегда тщательно прятали за шутками и тычками. — Ты знаешь, — Рома сказал тихо, почти невзначай, глядя куда-то в снежную тьму за платформой, — я всегда думал... ну, что мы как-то так и будем. Ты, я, потом наши семьи рядом. Глупости, да? — он горько усмехнулся. — Но сейчас... сейчас я понимаю одно. Вот это всё, — он махнул рукой, вместив в жест и дом, и посёлок, и всю свою прежнюю жизнь, — оно кончилось. Осталось только то, что здесь. На этой лавке. Ты, я, Олька, вот эта псина. И всё. Ближе никого уже не будет и не надо. Понял? Мы — крайние. Крайняя черта. Дальше только друг за друга. Он посмотрел на Антона прямо. И в его глазах не было сомнения. Только принятие. Готовность тащить этот воз до конца. Антон почувствовал, как что-то надламывается внутри. Не рвётся, а наоборот — встаёт на место. Острая, невыносимая боль уступила место глубокой, ноющей пустоте, которую можно было наполнить. Не надеждой — на надежду сил не было. Ответственностью. Долгом. И этой странной, невербальной клятвой, которая висела в холодном воздухе между ними. Он не смог ничего сказать. Вместо слов он двинулся вперёд, наклонился и просто обнял Рому. Обхватил его руками, прижался лбом к его холодной куртке. Это не был панический захват, как раньше в прихожей. Это было тихое, сильное падение на единственную твёрдую землю в рушащемся мире. Рома замер на секунду, потом его руки обняли Антона в ответ. Крепко, по-мужски, без лишних слов. Они сидели так, двое почти взрослых парней на пустой ледяной платформе, вцепившись друг в друга как в спасательный трос, пока метель выла вокруг, пытаясь достать их холодными пальцами. Жулька тихо повизгивала, тыкаясь носом в их колени. Оля во сне перевернулась и пробормотала что-то неразборчивое. Рома похлопал Антона по спине и осторожно отстранился. —Всё, хватит реветь, — сказал он, но голос его был грубым от сдавленных эмоций. — Кончай воду лить. Надо садиться. Он встал, потянулся, взял чемоданы. Антон поднял Олю, поправил на ней куртку. Девочка приоткрыла глаза. — Антоша? Мы куда? —В гости, Оль, — сказал Антон, и его голос, хоть и тихий, уже не дрожал. — Надолго. Они подошли к вагону. Рома втолкнул чемоданы в тамбур, помог Антону с Олей и собакой подняться по обледеневшим ступенькам. Перед тем как войти самому, он обернулся, в последний раз глянул на темноту, из которой они вышли. — Пошли, Тоха, — сказал он просто. — Наше время здесь кончилось. Дверь захлопнулась. Электричка дёрнулась и, скрипя, поползла вперёд, увозя их от прошлого, от кошмаров, от мёртвого дома — в холодную, неизвестную даль, где у них не было ничего. Кроме друг друга. И этого, как оказалось, было достаточно, чтобы сделать следующий шаг. И ещё один. И ещё.