В конце

«Стоит забрать у ребенка излюбленную игрушку — он наверняка расплачется, но потом увидит новую и позабудет своё горе. Стоит перестать вечно искать взглядом какую-то вещь — и сразу забываешь о её существовании. Проделки ли памяти это, или дело в фокусе внимания, суть, по нашему мнению, в незначительности этих вещей. Но жизнь воистину скупа, и важность упущенных мелочей можно осознать, лишь потеряв нечто по-настоящему дорогое», — выводит Эдгар с виду ровным, а на деле весьма сложным в понимании почерком и тут же отбрасывает ручку. Голова падает на предварительно сложенные в замок руки. Ничего у него не получается. Совсем. Как отрезало. Сколько раз за последний месяц он уже пытался вывести хоть пару строк, которые полностью бы его устраивали, от которых не хотелось напиться до потери сознания, — и всё четно. Не то чтобы у него не было идей. Они как раз множились, накладывались одна на другую, создавая хаос и будто коря своего создателя за отсутствие записной книжки с четкими заметками. Скорее, слова не желали подчиняться Эдгару. Хотелось найти в письме утешение, покой, хоть где-то иметь контроль над событиями. Но почему-то его задумки решили устроить переполох в попытках доказать друг другу, что именно они должны первыми быть записаны, а у слов резко понизилась самооценка, и они угрюмо заявили, что не могут выражать те чувства, что хотел вложить Аллан. Поглядев на плод своих страданий невидимым взглядом, Аллан вдруг поднимается из-за стола и встает у окна. Теперь он совершенно точно знает: он уже никогда не напишет новый роман, никогда не проявит себя как поэт. На этой ноте его история пришла даже не к коде, а скорее уж к заключению каденции. Он и раньше сталкивался с трудностями, но последние свои работы он писал с легкостью, которой была пропитана его тогдашняя жизнь. Он сознательно превратил писательство в погоню за одним единственным человеком. И в этой погоне он полностью потерял первоначальную, фундаментальную составляющую своих произведений — исследование смерти и безумия. Теперь же человек, ставший своего рода музой лично для Эдгара, был мертв. Жизнь его угасла в петле, как Эдгар искренне надеялся, резко и быстро, ибо если мысль о смерти его солнца, его сокровища вызывала сильнейшую боль, то предположение, что Рампо, в довершение всех бед, ещё и долго находился на грани жизни и смерти, очевидно страдая из-за этого, добивало Эдгара. У смерти много толкований, но одно остается фактом: для оставшихся в живых самоубийца дошёл до точки, закончился, исчез. Остается только память, она же может поставить фишку на любую сторону, сыграть любую комбинацию. Над ней не имеет власти даже дура-судьба. И вот Эдгар возвращается к столу, с трепетом достаёт из ящика стола в одном месте треснутые при неизвестных обстоятельствах очки. Эдгар носил бы их при себе, но страх сломать драгоценную вещь был слишком велик. Смотря на эти очки, Аллан почувствовал, как к горлу подступает ком, в голове сразу всплывали разные воспоминания, и все сводились к одному человеку. Ныне Эдгар по-другому смотрел на вещи, переосмысливал некоторые моменты. Может, издевки Рампо, что острыми осколками впивались в душу По, и не были такими уж ужасными? Может, зря он не ценил внимание Рампо? Пусть и такое! Но Эдогава был рядом, с ним. Эдгар знал, где может его найти, и пусть чужое мнение о его работе ранило, оно было высказано устами живого человека. Видно, как ни крутись, как ни старайся, значков на гранях, излюбленных судьбой, игральных костях не изменить. Смерть преследует Эдгара, как бы иронично ни звучало, всю жизнь.