Любить его нельзя.

В душевой тихо льётся вода. Мелкие капли сохнущими дорожками стекают по разгорячённым телам, смывая следы дневных забот и создавая за собой новые. Запах терпкой вишни оседает в лёгких, загнанный влажным воздухом. На его место приходят чувства. Они слишком острые, слишком настоящие, чтобы раствориться в красноречивом безмолвии удушающей паровой завесы. Хёнджин мнётся, едва сдерживая кипящий вулкан эмоций внутри. Телом он, опираясь коленями по бокам, возвышается над мужчиной, сидящим на облицованном кафелем выступе у стены. Достаточно широком, чтобы уместились двое.  Он с трудом сдерживает дрожь в теле. Не от холода — его здесь нет. От предвкушения блуждающих рук на своей коже, вот-вот норовящих подхватить за талию и усадить на себя. Они сожмут до резкого вздоха, до желанных звёздочек под веками.  Эти руки используют его умело, властно, до боли знающе. Хёнджин изучил их «от» и «до». Они умеют быть нежными и ласковыми, но бывают редко. Растворяться в крепких объятиях младшему до безумия нравилось. Он впускает в себя жар чужого тела, стоит только прильнуть вплотную. Позволяет Минхо распоряжаться собой сейчас, как десятки раз до. Это — обыденность, привычка. Почти рутина — отдавать себя и душу без остатка, взамен получая прикосновения вместо слов.  Ли всегда услужливо умел находить такие правильные углы, такие точки, что у Хёнджина перехватывало дыхание. Страсть мешается с любовью и взрывает атомы вокруг, заставляя воздух искриться мелкими разрядами похоти. Она переплетается с верой и нуждой. С неугомонной надеждой отыскать в чужом взгляде ответ, что всё это значит что-то для двоих. Но Минхо эту возможность всегда пресекает.  Тот касался его везде. Жадно. Мастерски обходил любые попытки в серьёзный разговор — он разрушит иллюзию значимости. Ли не хочет говорить. Он хочет слышать каждый томный вздох и звучные, рваные стоны. Хочет видеть, как младший задыхается в невозможной духоте и собственных чувствах. Как ему до невозможности больно слышать тишину, скрывая её за садистским удовольствием.  Сейчас ему слишком жарко и влажно — вокруг облака пара. Длинные намокшие смоляные волосы неряшливо обрамляют красивое разнеженное от испарины вперемешку со слезами лицо, пока кожа касается кожи, не оставляя между ними и миллиметра расстояния. Минхо любит его. По-своему. Физически.  Его прикосновения — уверенные, цепкие, будто запоминают рельеф кожи. Ли продолжает обходить стороной любую хванову попытку произнести то, чего не следует говорить в такие моменты. Он не смотрит внутрь, не ищет сути — он скользит по горячей поверхности, вгрызается в плоть, но не в душу. А слова? О, Минхо предпочитает оставлять это на «потом», разбрасывая его тело, как безвольную куклу, на простынях, ближе к утру уходя, не дав ответ. Хёнджин же… любит. Без остатка человечности и вопреки всему. Любит эти томные взгляды кошачьих глаз. Любит то, с какой силой их носитель вжимал его в кровать и шептал на ухо грязные вещи, заставляющие пунцовые пятна расцвести на щеках и удушливо гореть лёгкие. — Приподнимись, малыш, — командует хриплый голос.  И Хван слушается. Молча. Послушно. Он опирается на колени и чуть привстаёт — вновь разрешает себе быть тем, кем его хочет видеть мужчина.  Видит, как глаза Ли поедают жадно, вызывая на окраинах сознания слабые сигналы совести. Позволяет смотреть на себя, трогать, входить — во всё, кроме души. Потому что туда Минхо не заглядывает никогда. Бешено бьющееся в грудной клетке сердце интересует куда меньше, чем она сама. На ней лишь чужая влажно-полупрозрачная из-за воды рубашка, красиво облепившая стройную фигуру. Минхо давно привил Хёнджину собственную значимость в неглиже, и любой комплекс растворялся, стоило только пальцам коснуться до талии и сжать.  Глядеть на горящего желанием Ли было любовным делом младшего. Вера во взаимную глубину чувств расцветала яркими бутонами на дне пустого сосуда, когда хитрые глаза искрились огнём. И до грешного невинные слова слетают сами по себе, мечтая ухватить намёк: — Я люблю тебя.  Хван шепчет это в самые губы, пока его, словно пластилин, лепят под себя, усаживая. Минхо не реагирует. Он привык слышать это каждый раз, стоило только коснуться и грубо залюбить нежное воплощение всех его фантазий.  Ли — скала. Красивый, надёжный, страстный. Но ледяной внутри. А Хёнджин — красивое тело для утех, которым мужчина не собирается делиться. Он — дерзкая, ангельски прекрасная кукла, которую удалось завоевать и придаваться любви без обязательств со взаимностью в контакте тел. Прирученный дикий зверь, увидевший нужду в своём хозяине. Хван давно дал присягу на верность и ничего не просил взамен. Лишь тихо любил и громко выражал это задушенными стонами, когда капкан пальцев смыкался на лебединой шее. Ведь Ли лепит из него идеального любовника, не партнёра — игрушку.  — Это пройдёт, — безучастно бросает Минхо. Тон режется контрастом красноречивого взгляда. Он обнажён перед куклой лишь внешне, телом. Зверь внутри желает только плоть, пока его укротитель царапает молочную кожу, командуя: — Раздвинь ножки шире. И Хёнджин слушается. Тихо и без споров. Тихо всхлипывает от болезненного перевозбуждения и податливо расслабляется, позволяя стройным ногам мягко разъехаться в стороны над бёдрами Ли, открываясь, пока он медленно усаживается на пах мужчины, заведённой за спину ладонью направляя член в себя и грациозно выгибаясь в пояснице.  Облегчённый стон слетает у обоих, как только Хван усаживается полностью и подрагивает, чувствуя, как внутри всё до болезненного сладко тянет. Минхо чувствует его вес на себе. Ладони сползают вниз и подхватывают под ягодицами — крепко, по-хозяйски задавая темп. Хёнджин полностью отдаётся происходящему. Принимает чужое возбуждение без протеста. Его брови слегка ломаются, когда в горячее нутро начинают вбиваться, задавая свой эгоистичный ритм, заставляя безвольно подстраиваться. Слёзы уже не капают — вода их смывает быстрее, чем он успевает почувствовать. Он лишь хочет остаться с ним снова. Раствориться в страсти без права на любовь ещё раз. А затем ещё сотню, пока сердце не перестанет просить взаимности.  Ли не замечает, не смотрит, как в этот момент Хёнджин умирает понемногу внутри. Потому что одно дело — безбожно трахать это красивое тело, а другое — слышать душу, шепчущую: «Пожалуйста, посмотри на меня по-настоящему»  Но этого не будет. Никогда. Только созависимость. Только секс.