Лисицы

Когда мягкие волосы касаются его плеча, Гостблейд вздрагивает, едва ощутимо, но все равно нервно - должно быть любой другой герой бы с радостью продал душу чтобы оказаться на его месте, но он лишь думает, что поступает не правильно, едва ли понятно даже самому себе, он не знает куда деть руки и что люди обычно говорят и делают в ситуациях как эта. Человеческие отношения для него табу, любой намек на что-то кроме статуса знакомых вызывает лишь недоумение и едва прикрытое раздражение, но далеко не удивление или восторг, подобно тому, на это реагирует другие. Любит ли он вообще или это чувство тоже непонятно? Шэн кажется об этом не думает абсолютно и вот за его мысли Ван И и впрямь готов выложить месячный гонорар героя, если бы только вскрыто черепную коробку и посмотреть на то, что там твориться, будто он имеет на это право. Спойлер: абсолютно никакого, впрочем, как и те, кто окружает икса сейчас, но он может допустить одну секундную слабость и упустить то, что Шэн вероятно, больше никого к себе в голову, в черепную коробку, в свой маленький мир, где и так место не осталось абсолютно, не допустит. Но трахаться почему-то приходит только к нему и тихий клинок снова позволяет себе думать, что он это это его странности, в которые он имеет право залезть, если уж в них участвует. А затем, через несколько минут, все же решает, что ему слишком все равно и на икса и на его открывшуюся неожиданно слабость, и на все вокруг. Все равно как было до этого и все равно как будет потом, чего уж врать самому себе, если кроме него собственный голос больше никто и никогда не услышит, да и захотел бы услышать, если бы мог? Шэн вот мог бы, но ему тоже слишком лениво об этом думать, да и хочет ли он этого и они оба сходятся на мысли, что все устраивает их так, как это происходит сейчас, когда оба сломанные и разбитые как можно, только вот настолько не похоже, что хочется разразиться от этого смехом. Шэн ведь будто фарфоровой красивой куклой упал в низ и на ней лишь одна, едва ли заметная трещина, которую опытный мастер смог бы заделать за рекордные сроки, пока Ван И думает, что попал в упаковку уже сломанным окончательно и вышел с руки умельца едва ли держащиеся на клею изделием, только прикоснись и у тебя будет жалкая кучка осколков на руках, которые не стоят ни йены, так что если смысл их собирать заново, лучше уж выбросить, прочь, с глаз долой, а затем купить новую, чтобы радовала глаз. - Ты выглядишь милым, когда думаешь, - Шэн едва ли улыбается, но выглядит так, словно сейчас ему и вправду есть дело, вправду хочется узнать больше и касается щеки, большим пальцев поглаживая кожу, заставляя почувствовать лёгкое покалывание в том месте. Сейчас он похож на тех маленьких лисиц, которых Ван И видел в зоопарке - они наглым взглядом смотрели на посетителей, будто выпрашивая угощение и даже без страха подошли к клетке своего едва ли просторного вольера, не боясь даже шумной толпы, и из маленькие черные глаза смотрели покровительственно, будто они желали укусить очередного слишком назойливого человека за палец, а затем, довольные своей шалостью скрыться обратно, в свой домик. Но этого все равно не произошло - какой-то ребенок протянул руку, чтобы коснуться мягкой шерсти и лисица скрылась в своем деревянном убежище и Гостблейд даже подумал, что это забавно. Только и них есть право касаться тебя, но если это сделаешь ты, они скроются в своей темноте, из которой на тебя будут смотреть только два светящихся глаза-огонька. - Надеюсь, думаешь обо мне, - Шэн убирает руку, смотрит почти недовольно, будто ревнует, хотя права на это у него нет, но кто прикажет хитрой лисе, которая может в любой момент скрыться обратно и ты будешь лишь молиться о том, что она даст тебе второй шанс, пусть и тщетно. Ван И глупо кивает, замечая, как взгляд становится чуть теплее, будто удостоверенный в своей правоте Шэн принял его ложь, и даже перестал быть таким бдительным в отношении к нему, позволяя себя коснуться шеи, ведя от линии подбородка к ключицами, забираясь тонкими пальцами под простую черную футболку. Его движения мягкие, искусственно притворные, он касается совершенно не так, когда правда этого хочет, но сейчас, вряд ли у него остался азарт хоть на что-то, кроме этой небольшой игры, из которой им обоим все равно не выйти победителями. Хочется закричать на него, сбросить огромную тяжесть его глупого местами существования, пожаловаться на то, что даже Шэн в этой искусственной череде масок оказался самым главным злодеем - не потому что убил, не потому предал, а потому что посмел позволить себя загнать в клетку и закрыл ее на замок. Вот только хищники никогда не сидят около своих жертв, когда тем страшно и больно, так и икс ушел, почти сразу же, махнув лишь своим откровенно бесячим ярким плащом, а затем натянул дежурную геройскую улыбку на сладкие, как конфеты на рождество, губы и позволил себе закрыть дверь. О том, как жить в клетке, Ван И никогда не рассказывали. Он хмурится, нечаянно прикусив нижнюю губу и почти видит заинтересованный взгляд в свою сторону, такой, что хочется закрыть глаза и перестань о не думать, но руки Шэна уже давно перестали мило и осторожно касаться его кожи, скорее на этот раз это почти похоже на обещание, но чего Гостблейд и сам не знает и знать не хочет. Пусть говорит, что хочет, если считает, что сейчас его хоть кто-то будет слушать и считаться с его мнением. К черту. - Совсем не обращаешь на меня внимания? - герой говорит это почти с жалостью, будто и вправду ее испытывает, а затем касается подушечкой пальца соска, едва заметно, не сильно сжимает, но глаза Ван И все равно широко раскрываются от удивления, смешанного с едва заметным удовольствием. Мерзость ещё та, но он все же откидывает голову назад, когда губы икса касаются его шеи, сначало мягко и почти трепетно, будто его стоит беречь, но а затем уже сильнее, оставляя свои следы на белой коже, - Я могу это исправить. Дыхание учащается в разы, становится будто меньше воздуха, все, что он может это жадно хватить кислород в лёгкие, чтобы его не схватило удушье, будто шею уже пережал чей-то пушистый рыжий хвост, все крепче сдавливающий его трахею. Шэн ведь никогда особо не церемонился, брал, давал и вновь возвращался на круги своя, был хорошим героем в глазам других, поддерживал статус, а затем возвращался домов к сыну, со своей прозрачно мягкой улыбкой на лице, что никогда не догадаешься, задумал он что-то или нет, никогда не поймёшь, что у лисицы в мыслях, пока она сама тебе не скажет. Шэн никогда не говорит. Его пальца проходятся по бокам, оставляя тонкие белые полосы на коже короткими ногтями, а затем он борется с пряжкой ремня, чуть трясущимися то ли от возбуждения, то ли от некоторой неловкости руками, но на это все уходит не так уж и много времени, но по ощущениям гостблейда проходит вечность, что горячие пальцы забираются сначала под черные брюки, проходя тёплыми, едва ли не обжигающими касаниями по внутренней стороне бедра, оглаживают. Даже интересно, на сколько ещё хватит лисицу, прежде чем ей надоест играть в свои игры. - Ты позволишь? - дежурный вопрос, на который Шэн получает банальный кивок, впрочем, такое очевидное согласие ему и не требуется, поэтому ладони дождаться на кожу, скрытую тонкой черной тканью, чуть разводя ноги в сторону. Фальшивая забота, от которой хочется кричать, но ведь голосовые связки ему давно перерезали во имя благой части и из горла не может появится даже короткий стон, что уж говорить про нечто большее. В темноте комнаты глаза Шэна теперь горят, но в них нет уже ничего из его обычного невинного облика, только затуманенные похотью радужки и расширенный черный зрачок, что кажется теперь слишком большим, будто он под препаратами. Язык проходится по губам, будто почти неосознанно, но Ван И от этого закрывает глаза, чувствуя вес икса на своем теле, но это приятно, Шэн совсем не тяжёлый, а когда он так близко, кажется, что даже стало теплее в комнате. Или он просто больной на голову придурок, позволяющий делать с собой все, что вздумается и наплевавший на последствия, раз уж на то пошло. В миртал Глори все равно закроют на это глаза, если из игрушки продолжают функционировать. Шэн больше не спрашивает, когда слезает с него, лишая столь желанного тепла, и пальцем оттягивает резинку трусов, спуская их ниже, но не снимает - все в его манере, и лишь сейчас Гостблейд чувствует, как захлёбывается в собственном возбуждении, путая его с чувствовали любви, раз уж на то пошло. Лисица получила что хотела, когда пальцами касается головки члена, чуть сдерживает и ногтем ведёт по вене, а во взгляде Ван И видит ничем не прикрытый голод, будто икс тоже вместе с ним сошел с ума и не хочет принимать фантазии за реальность и хватается за хлипкие отношения, что не когда не должны были перейти в такую плоскость и не должны были стать чем-то таким постыдным и странным, что он и сам в своей голове не может разложить все по полочкам. Пальцы хватаются за простыню, когда Шэн берет в рот, сначала только немного, а пальцы все ещё продолжают успокаивающе гладить бедро. Странно, что лисица научилась этому у охотника, сначала усыпить свою жертву, а потом уже вонзить острые клыки поглубже в шею, когда дичь уже успокоилась и больше не смеет вырываться из объятий столь пленительной темноты, в которой он проведет вечность, если не захочет вырваться сам. Как жаль, что от его тела не останется и костей - лисы ведь убивают не только ради забавы. Он больше не спрашивает разрешения, просто берет, когда по телу проходится волнами удовольствие, как электрический ток, но спадая, то вновь захватывая, что он забывает вдыхать воздух в лёгкие. Лёгкая ткань под пальцами мнется все сильнее, будто это может его спасти от собственных демонов в голове, но нет, и Ван И, сам рефлекторно закапывается пальцами в светлые волосы, не направляет и не держит, но Шэн не имеет ничего против, раз уж никак не высказывает свое недовольство. Привык или просто заимел его привычки за все это время. Язык проходится по вене, отчего в комнате становится слышен лёгкий всхлип, а по подбородку Шэна течет сверкающая нить слюны, когда он пробует захватить больше, подавляя рвотные рефлексы в себе. Ван И отводит взгляд, лишь бы не видеть его таким, до одури красивым, до божественного дурным, как будто перед ним не герой из топа, а демон, что решился на очередную игру с человеком. Неправильно? Возможно. Понимает от он что такое правильно? Вряд ли. Все, что он сейчас может только побыть безвольной куклой, получающей удовольствие и свою роль принимает без труда, бедрами поддаваясь на горячие касания языка, чувствуя, как появляется смазка, смешиваясь с чужой слюной и как губы обхватывают ствол, сжимая почти до предела. Завершение приходит наплывом, когда икс чуть отстраняется, а затем вновь насаживается ртом, рукой сжимая основание члена, будто дразня и спрашивая, сколько они оба ещё продержаться. Гостблейд взглядом замечает собственное возбуждение Шэна, но сейчас его это, к собственному стыду, не интересует. Возможно, из него и вправду плохой партнёр и человек. Икс окончательно отстраняется, сглытывает и лишь сейчас легко, почти мило улыбается, поднимаясь с кровати, его чуть ведёт и движения выходят не такими четкими, но он все же хватает со стола пачку влажных салфеток, которые там предусмотрительно оставили, достает одну и кидает остальную пачку на кровать, а затем почти невинно смотрит. Так, будто ему есть дело до этого всего, а не просто почти в извинение, которое гостблейду никогда и не было нужно. Ван И кажется это до жути неловким, потому что прикрыться даже одеялом сейчас кажется не уместным, а лежать так, на обозрения героя номер один будто бьёт по его самооценке. Но они оба парни и это должно быть менее смущающие. Отчего то лишь наоборот. - Мне надо идти, - икс бросает то вскользь, словно это совсем не важно, но на несколько недовольный взгляд продолжает, - Мы уезжаем с Джонни завтра. Больше он ничего не говорит и даже не касается, не пытается подойти ближе, вновь, как довольная лисица притянуть к себе, поцеловать, лишь вытирает испачканную белым майку, чтобы его сын ничего не заметил и уходит, оставляя после себя запах возбуждения и чего-то до жути сладкого, того, что Ван И ненавидит больше всего. Глядя на уезжающую машину ему кажется, что теперь он ненавидит и лисиц, всех до одной, с их неземными, чарующими глазами, даже если они сами приглашают тебя войти в их пасть и стать очередным из призраков прошлых жертв. Глядя на закрывающиеся навечно глаза прошлого икса, ему хочется кричать, пронзая воздух собственной болью, но он не может этого сделать, лишь касается мягких волос, в попытке успокоить и принять свою судьбу и участь как нечто должное. Лисица ведь сама себя надурила, когда связалась с охотником.