Tactics

Кинотеатр «Старлайт» в Хоукинсе — это портал в другое измерение. Под ногами вечно липкий пол, воздух наполнен запахом попкорна, старого ковра и пыли, фойе гудит голосами, как прибой. Но в этот вечер для Майка фильм был не главным. То есть, «Бегущий по лезвию 2049», конечно, крутили — они с Уиллом уже засмотрели пиратскую кассету до дыр у Лукаса. Но дело было не в неоновых пейзажах антиутопии. Рука Майка, спрятанная в кармане толстовки, робко искала пальцы Уилла. Это едва ощутимое касание, один слой ткани на двоих, переплетение мизинцев — значило для него больше, чем все спецэффекты вместе взятые. Они шли вчетвером — Майк, Уилл, Дастин с его неизменной кепкой и Лукас, который то и дело бросал взгляд на часы, словно опаздывал не на киносеанс, а на секретную спецоперацию. Две недели. Всего ничего с того дня, когда все перевернулось. Вечер после очередной партии в Dungeons & Dragons, когда друзья разошлись по домам, и они остались вдвоем в подвале Уилеров, среди рассыпанных фигурок и исписанных листов. Тишина между ними вдруг перестала быть неловкой. Она стала густой и тягучей. Обычно Майк говорил первым, но тогда он молчал до последнего. И когда слова наконец сорвались с губ, это было совсем не то, что он репетировал в голове целую вечность. Были лишь простые да сбивчивые фразы, словно он запнулся о собственное сердце. — Я думаю… я думаю, ты мне нравишься. Но… не как друг. Совсем. Уилл посмотрел на него не испуганно, не удивленно, а так, будто услышал наконец ответ на вопрос, который долго зрел в воздухе, но никто не решался произнести вслух. Он просто кивнул, и улыбнулся так тихо и робко, что у Майка перехватило дух. С тех пор минуло две недели. Четырнадцать дней украдкой брошенных взглядов, случайных (совсем не случайных) прикосновений под партой, шепота в телефон по ночам, когда весь дом спал, и казалось, что они единственные бодрствующие люди на Земле. Для мира — миг. Для них — целая эпоха, уместившаяся в один вздох. — Эй, народ, я беру большую колу и двойной попкорн с карамелью, — заявил Дастин, остановившись у сверкающей стойки с напитками и едой. — Кто со мной? Лукас, тебе вроде нельзя столько сахара, но для тебя готов сделать исключение. — Я буду простую воду, — пробурчал Лукас, косясь на экран с трейлерами. — Оууу, Лукас, ты все тот же, просто повзрослел немного, — пролепетал Дастин, и в его голосе сквозила привычная, дружеская подначка. Майк почувствовал, как Уилл слегка сжимает в кармане его палец. Их личный язык —тихие знаки, состоящие из нажатий и пауз. «Все хорошо?» — спрашивало это прикосновение. Майк ответил легким движением, проведя подушечкой большого пальца по тыльной стороне ладони Уилла. «Да. Просто…не верится, что мы здесь, а они ничего не подозревают.» Это кружило голову и одновременно пугало. Не потому, что Дастин или Лукас могли быть против — Майк был почти уверен, что им все равно, они же прошли вместе огонь, воду и медные трубы. А потому, что этот маленький, хрупкий мир, который они с Уиллом создали за эти две недели, был таким новым, таким драгоценным… И мысль о том, чтобы вынести его на всеобщее обозрение, казалась почти кощунственной. Вдруг он рассыплется? — Майк! Уилл! Вы чего застряли? — обернулся Дастин с гигантским ведром попкорна. — Берите что-нибудь, а то сейчас начнется. Или вы на «дружеской» диете? Сердце у Майка пропустило удар. Он выдернул руку из кармана так резко, что чуть не задел Уилла. — Мы… э-э… мы не голодны, — выдавил он, чувствуя, как горит лицо. Уилл молчал, глядя куда-то в сторону, но уголок его губ дрогнул. Он всегда так делал, когда Майк нервничал. Бесило и одновременно умиляло до чертиков. Они прошли в зал — тот был почти пуст. Будний день, да и фильм шел уже вторую неделю. Они заняли места в самом конце, в углу, где было особенно темно, и красные огоньки аварийных выходов мерцали, как далекие звезды. Дастин и Лукас уселись двумя рядами ниже, заспорив о том, насколько правдоподобен искусственный интеллект в фильме. Их голоса стали приглушенным фоном, белым шумом, который создавал странное чувство уединения. Майк сидел, и его левое бедро от колена до бедра плотно прижималось к бедру Уилла. Через джинсы он чувствовал его тепло. Ему казалось, что оно пульсирует в унисон с его собственным сердцем. На экране замелькали трейлеры. Вспышки света выхватывали из темноты профиль Уилла: многочисленные родинки, темные ресницы, мягкую линию губ. Майк украдкой ловил эти ускользающие моменты, боясь, что если будет смотреть открыто, то образ исчезнет. Он словно записывал на подкорку каждую деталь последних двух недель. То, как Уилл смеялся, запрокинув голову, когда Майк спалил кухонное полотенце, пытаясь приготовить яичницу. Как он заснул на его плече в машине Нэнси, когда та подвозила их из магазина комиксов, и его дыхание было теплым и ровным против шеи Майка. Как он рисовал его — быстро, нервно, словно стесняясь — на обороте школьной тетради. Получился не совсем портрет, а скорее сгусток линий и эмоций, в котором Майк все равно узнал себя. Узнал ту самую смесь упрямства и ранимости, которую он носил в себе, как фамильную драгоценность. — Ты опять пялишься, — прошептал Уилл, не отводя взгляд от экрана, где какой-то супергерой крушил город. — Не пялюсь, — пробормотал Майк. — Просто… темно. Глазам нужно к чему-то привыкнуть. — К моему лицу? — Возможно. — Идиот, — тихо сказал Уилл, но слово прозвучало так нежно, что потеряло весь свой смысл, превратившись в ласку. Майк осторожно, как будто разминируя бомбу, положил руку на подлокотник между ними. Через секунду её накрыла рука Уилла. Их пальцы снова сплелись, на этот раз смелее. Майк переплел их, чувствуя, как каждая косточка, каждый бугорок на коже Уилла отпечатывается в его памяти. Он провел большим пальцем по его костяшкам, потом по тонкой коже на внутренней стороне запястья, где бился пульс. Быстро-быстро, как крылья птицы в клетке. На экране побежали титры. Заиграла знакомая музыка, поплыли знакомые кадры. Дастин внизу бурно комментировал финал фильма, но Лукас шикнул на него. Мир сузился до размеров этого ряда кресел, до пространства между двумя телами, до точки соприкосновения их рук. — Мы ведь знаем, чем все закончится, — прошептал Майк, наклоняясь так близко, что его губы почти коснулись уха Уилла. Он почувствовал, как тот вздрогнул от щекотки. — М-м? — Уилл повернулся. В мерцающем свете экрана его глаза казались огромными, темными и бездонными. — Фильм. Мы же знаем сюжет, — повторил Майк, и его голос прозвучал хрипло, непривычно. В голове билась одна мысль, скорее даже навязчивая идея. Она возникла еще дома, когда Уилл, надевая куртку, улыбнулся ему через плечо. И у Майка перехватило дух от простой мысли, что этот человек — его парень. — Ну да… знаем, — медленно ответил Уилл, и в его глазах мелькнуло понимание. Он всегда читал Майка, как открытую книгу, даже когда тот старался скрыть свои мысли за семью печатями. — Тогда может… — Майк сглотнул. Его сердце колотилось так, что, казалось, заглушит звук из колонок. — Может, нам… заняться чем-нибудь другим? Пока они смотрят. Уилл замер. Майк видел, как по его лицу пробежала тень — не страха, а скорее острого, почти болезненного волнения. Он опустил взгляд на их сплетенные руки, потом снова поднял голову на Майка. — Здесь? Сейчас? — его шёпот был почти не слышен. — Почему бы и нет? Темно. Никто не видит. А они… — Майк кивнул на затылки друзей. — Увлечены просмотром. — Это безумие, — выдохнул Уилл, но его пальцы сжали руку Майка сильнее. — Да, — согласился Майк. И в этом коротком согласии было всё: признание, и вызов, и робкая мольба. Потому что ему нужно было это — не просто прикосновение в темноте, а нечто большее. Нужно было доказать себе, что это не сон. Что Уилл здесь, рядом, и его тяга — зеркальное отражение его собственной. Уилл, как обычно, сделал первый шаг (он вообще всегда первым решался на что-то такое, его прикосновения как будто спрашивали, можно ли, но при этом уже утверждали, что можно): положил ладонь Майку на бедро, чуть выше колена, прямо поверх джинсовой ткани. И тут же словно волна жара прокатилась, такая обжигающая и неотвратимая, что Майк аж вздрогнул всем телом. Не то чтобы он не ждал, просто от этой простой штуки у него всё внутри перевернулось, страх с желанием смешались, и в голове закружилось. Он не сразу ответил, выдержал паузу, как будто нарочно тянул время (ну, драматизировать — это про него, про чёртового Уилера). И потом словно в замедленной съёмке так торжественно положил свою руку на бедро Уилла, ближе к внутренней стороне, где джинса тоньше, и чувствовалось, как там мышцы напряжены. Так они и замерли, только большие пальцы еле заметно начали круги выписывать: у Майка по шву джинсов Уилла, у Уилла по колену Майка. И каждое движение — целое послание, как азбука Морзе, только их личная. А на экране какой-то персонаж в своём старом пальто молча смотрит на голограмму, и в Старлайте два пацана дышат в унисон, и сердца у них колотится, как будто они дикие зверьки, которых поймали. Майк думал о том, как Уилл к нему прикасается — всегда как будто проверяет, не боится ли сломать или спугнуть. Но в этой осторожности столько внимания, столько погружения в момент, что Майку дышать тяжело становится. Уилл трогает не потому, что ему прикосновений не хватает, а потому, что для него каждое касание — способ поверить, что другой человек реальный, не призрак, не сон, не выдумка его чересчур бурной фантазии. А потом как назло — тот самый момент в фильме: вдруг бац, свет гаснет, и на экране кромешная тьма, только провода шипят да герой тяжело дышит. Для Майка этого хватило. Как будто что-то в голове щёлкнуло, создав короткое замыкание между желанием и действием. Больше не думал, только делал. Он вообще всегда такого придерживается, когда дело касается Уилла — на автомате, без оглядки, всем телом. И вот он уже стоит на коленях на этом липком полу, который пахнет попкорном и старым ковром. Быстро, тихо, словно хищник крадётся, одним движением — скорее упал вперёд, чем специально. Там под сиденьями впереди темно и страшно. И вот он лицом к лицу с ширинкой на джинсах Уилла, с тем самым бугорком, который через ткань уже хорошо виден. Майк слышит, как Уилл где-то над ним резко воздух хватает, чувствует, как у него бёдра напряглись и дрожат. — Майк… — его имя слетает с губ Уилла шёпотом, в котором ужас и предвкушение, как будто он просит остановиться и одновременно говорит, что так и надо. — Тссс, — шикает Майк не зло, а как-то нежно. У него уже руки на ремне Уилла. Пальцы трясутся, не слушаются, по металлу скользят. Он про себя ругает себя за эту дрожь и неуклюжесть, а Уилл не торопит. Замер, как статуя, и Майк чувствует, как он на него смотрит — тяжело так, как будто трогает. Ремень расстёгивается и щёлкает, и для Майка этот звук в грохоте саундтрека раздаётся как взрыв. Пуговица, молния, всё вслепую, на ощупь, в темноте, которую только экран иногда вспышками разрывает. И вот — горячая кожа под тоненьким хлопком трусов. Майк закрывает глаза, прижимается лбом к животу Уилла, чувствует, как его при каждом выдохе передёргивает. Обхватывает рукой через ткань, чувствует, как там всё набухло, пульсирует. Уилл из горла какой-то стон издаёт, но сразу давит его, так что получается только хриплый выдох. — Я больше не могу, — шепчет Майк в его футболку, и это чистая правда. Хочет так сильно, что больно. Стягивает с него трусы, и вот он — во всей красе. Вспышка света с экрана — синяя, холодная, от неоновых огней Лос-Анджелеса — выхватывает его на секунду: возбуждённый, с капелькой влаги на кончике, настоящий. Как будто крепкого алкоголя выпил. И забыл про всё: и про Дастина с Лукасом, которые где-то там ниже сидят (кажется, спорят про философию репликантов), и про липкий пол под коленями, и что кто-то может увидеть. Весь мир сузился до этого маленького пространства, до запаха Уилла (порошок стиральный, чистый пот и что-то сладкое), до его частого дыхания. Майк наклоняется и берёт его в рот. Не пробует осторожно, не нежничает, а сразу, на полную катушку, чтобы утолить жажду и доказать что-то себе и Уиллу. Горячая, солёная кожа, упругая плоть во рту. Уилл подскакивает, вцепляется в волосы Майка — не отталкивает, а наоборот, как за якорь хватается. Издаёт какой-то долгий звук, среднее между стоном и плачем. — Мхх… Май… Майк двигается, сам не знает как, слушает тело Уилла. Каждый мускул, который у него дрожит, каждый его выдох — это как инструкция. Одной рукой держит крепко за бедро, другой в сиденье упирается, чтобы не упасть. Во рту жарко, влажно, хорошо до безумия. Мысли плывут, превращаются в цветные пятна. Вспоминает, как Уилл его в первый раз поцеловал, тоже в темноте, у себя дома, так неумело, что они зубами стукнулись, а потом смеялись, лбами прижавшись. Как Уилл ночью плакал, какой-то свой старый страх рассказывал, а Майк просто обнимал его, не знал, что сказать, и чувствовал, как его боль растворяется. И сейчас эта боль, и нежность, и преданность — всё в движениях губ и языка превращается в ласку. Уилл начинает бёдрами двигать навстречу, сначала тихо, потом всё смелее. Пальцы в волосах Майка то сжимаются, то разжимаются. — Так… хорошо, — выдыхает он, голос какой-то чужой. — Боже, Майк… я… Майк только сильнее прижимается, аж давится немного, но не останавливается. От напряжения и чувств слёзы на глаза наворачиваются. Ему так хочется этого. Хочется дать это Уиллу. Хочет быть тем, кто видит его таким — беззащитным, потерявшимся в удовольствии, настоящим. На экране в этот момент что-то лирическое происходит, но им всё равно. Они чувствуют только нарастающее напряжение в животе у Уилла, его стоны, которые он уже не может сдержать. Звуки приглушённые, влажные, в грохоте музыки теряются, но для Майка это как симфония. — Сейчас… — успевает прошептать Уилл, и у него голос срывается. Рука в волосах Майка дрожит. Майк не отстраняется, напротив, готовится, закрывает глаза покрепче. И чувствует — горячую пульсацию, солёный вкус, — рот наполняется. Уилл кулак в рот себе суёт, чтобы не закричать, тело выгибается в судороге, а потом обмякает, тяжёлое и беспомощное на сиденье сползает. Дышит тяжело, хрипит. Майк медленно отстраняется, сглатывает, тыльной стороной ладони губы вытирает. Смотрит снизу вверх на Уилла, на его запрокинутое лицо, которое мерцает от экрана: глаза закрыты, ресницы мокрые, губы приоткрыты. Выглядит опустошённым, красивым, реальным до невозможности. Несколько секунд тишины проходит (ну, относительной — саундтрек всё ещё играет). Потом Уилл медленно открывает глаза, находит в темноте Майка, и ничего не говорит. Просто дрожащую руку протягивает, до щеки дотрагивается, по мокрой губе проводит. В этом жесте столько благодарности, столько нежности, что у Майка опять в горле всё сжимается. Он поднимается, ноги онемели, вставать тяжело. Садится обратно. Неприятно жмёт собственный член в ширинке, но это сейчас последнее, о чём он думает. Уилл молча одной рукой себя в порядок приводит, джинсы застёгивает. Движения медленные, как будто пьяный. Они сидят плечом к плечу, ничего не говорят. На экране титры пошли. Внизу Дастин с Лукасом зашевелились. — Ну что, гении? — кричит Дастин, оборачивается. — Как вам? Я считаю, что мораль… — Фигня, — перебивает Лукас, встаёт. — Воды много. Пошли, я голодный, как волк. Майк с Уиллом переглядываются. И вдруг оба одновременно тихо фыркают и начинают смеяться. Смех нервный, счастливый, как будто очищает. В нём и шок от того, что произошло, и облегчение, что их не спалили, и это дикое чувство тайны. — Да, — говорит Майк Дастину, и у него голос ровный. — Фильм классный. Очень. Смотрит на Уилла. Тот на него смотрит. И в его тёмных, блестящих глазах Майк читает всё без слов. Фойе вдруг навалилось тяжёлым и жёлтым ударом — как будто кто-то специально выкрутил лампы на максимум, чтобы каждая пылинка на ковре да каждый скол на стене закричали о своей убогости. Стало как-то слишком реально, и тайна, которую они хранили, вдруг стала тонкой, почти осязаемой. Майк почувствовал, как горит лицо. Как будто кто-то взял раскалённое клеймо и выжег на его щеках одно-единственное слово: «виновен». Уилл шёл рядом, вжав голову в плечи, но их мизинцы всё ещё цеплялись друг за друга маленьким, отчаянным мостиком, и тонкой ниточкой надежды в этом внезапно враждебном и слишком ярком мире. — Эй, может, в «Бургер Кинг» зарулим? — это Дастин. Он уже натягивал свою вечно помятую ветровку и энергично кивал в сторону стеклянных дверей. — У меня там почти полная карта! Ещё пару штампов, и картошка фри наша! Лукас что-то буркнул про холестерин и вселенское зло, но глаза предательски засверкали — голод всегда оказывался сильнее любых принципов. Майк и Уилл обменялись взглядами. Искры, молнии, никакой недосказанности. В голове у обоих крутилась одна и та же мысль, такая густая, почти осязаемая. Говорить о ней они напрямую не стали. — Слушайте, вы идите, — с трудом выдавил Майк, стараясь говорить как можно более естественно. Он разжал пальцы Уилла, засунул руки в карманы и принялся нарочито ковырять носком ботинка пол. — Нам… это… в туалет надо. Приспичило. Весь фильм терпели, боялись момент пропустить. Он соврал так складно, что сам удивился. Но внутри всё дрожало. Дастин удивлённо вскинул брови, сначала посмотрел на одного, потом на другого. — Серьёзно? Вы же вроде не пили две большие колы залпом? Уилл вообще воду брал. — Попкорн солёный, — тут же выпалил Уилл. И его тихий, ровный голос вдруг прозвучал куда убедительнее всей этой нервной болтовни Майка. — Плюс нервы. Фильм напряжённый. Всякое бывает. Он даже выдавил слабую улыбку, такую светлую и невинную, что Майк готов был про себя ему поаплодировать. Уилл в этой тихой, незаметной лжи всегда давал фору любому. Лукас пожал плечами. — Ладно. Через десять минут у входа. Опоздаете — вашу картошку едим. — Договорились, — кивнул Уилл, тут же разворачиваясь и легонько подталкивая Майка в сторону тусклой таблички с человечком. Они пошли по коридору, мимо закрытых дверей других залов, мимо выцветших постеров старых фильмов. Шаги гулко отдавались от стен. Майк почувствовал, как желание, на секунду притихшее под ярким светом, снова накрывает его с головой — горячее, торопливое, сосредоточенное где-то внизу живота. Он украдкой взглянул на Уилла. Тот шёл, уставившись прямо перед собой, но уголок его рта был чуть напряжён, а в глазах появилось выражение… такое сосредоточенное, тёмное, почти незнакомое. То самое выражение, которое появлялось у него иногда, когда он что-то рисовал часами напролёт, полностью уходя в свой мир. Только сейчас в этом взгляде не было творчества. Голод. Голод, о котором Майк только догадывался все эти две недели, который сквозил в случайных прикосновениях, в том, как Уилл иногда смотрел на его губы, когда он говорил. О грязных желаниях подумал Майк с почти болезненным трепетом. Он дал им зелёный свет там в темноте, и дверь клетки распахнулась. Туалет в «Старлайте» был таким же заброшенным, как и всё остальное: тусклые лампы дневного света, одна из которых противно мигала; кафель с облупившейся краской; запах хлорки, смешанный с затхлостью и дешёвыми сигаретами. И — о да, тишина да пустота окружила их. Они совсем одни. Дверь захлопнулась за ними с глухим щелчком. Звук отрезал их от остального мира, создав свою собственную реальность. Майк облокотился на раковину, холодный фарфор коснулся его ладоней. Он смотрел на Уилла, который медленно поворачивался к нему, и в его движениях появилась какая-то хищная и непривычная грация. — Ну что, — тихо сказал Уилл. Его голос в этой плиточной коробке звучал громко, отчётливо. — Боялся момент пропустить? В его голосе была лёгкая насмешка, но без злости. Скорее — понимание. Они оба знали, о каком «моменте» идёт речь. Майк только кивнул, не в силах выдавить ни слова. В горле пересохло. Он видел, как Уилл подходит ближе, как его взгляд скользит вниз — к явной, неприличной выпуклости на его джинсах. Видел, как Уилл облизывает губы — быстрое, едва заметное движение, от которого по спине Майка побежали мурашки. — Ты для меня это сделал, — прошептал Уилл почти вплотную. Он не касался Майка, просто стоял, и расстояние между ними казалось наэлектризованным. — Там в темноте… Ты дал мне всё. — Я… я хотел, — хрипло выдавил Майк. — Знаю. Теперь и я хочу. Уилл опустился на колени, намереваясь повторить же самый жест, что и Майк полчаса назад, но сделанный с такой обдуманной, почти церемониальной медлительностью, что это было в тысячу раз более возбуждающе. Он смотрел снизу вверх, и в его взгляде не было ни капли сомнения или неловкости, лишь та самая концентрация и жажда. Руки Уилла легли на пряжку ремня, его пальцы — тонкие, обычно перепачканные красками, работали быстро и уверенно. И вот слышится щелчок, звук молнии… И вот он — член Майка на свободе, напряжённый до предела, и так сильно желающий любого контакта. Майк откинул голову назад, ударившись затылком о зеркало над раковиной. Стекло было холодным, и Майк побоялся, что мог его так разбить. Он зажмурился. Первое прикосновение губ Уилла было мягким, изучающим — лёгкий поцелуй на кончике, едва заметное движение языка, собирающее каплю влаги. Майк сдержанно застонал, больше выдохом, чем звуком. Вот чёрт. Его главная проблема. Он всегда был слишком громким — в гневе, в радости, в боли. Контролировать это в такие моменты казалось просто невозможным. — Тише, — прошептал Уилл, но в его голосе не было ни намёка на упрёк, лишь предвкушение. — Сюда почти никто не заходит, но всё равно. Потом он взял его в рот полностью глубоко одним движением, и мир для Майка сузился до этого влажного, жаркого и невероятного тепла. Он коротко и резко вскрикнул, как от удара. Звук гулко отразился от стен. Уилл не остановился. Наоборот — он повторил это снова и снова, найдя свой собственный быстрый, ненасытный ритм. Одна его рука крепко держала Майка за бедро, впиваясь пальцами в мышцу, другая двигалась у основания, дразня, усиливая ощущения. Майк пытался сдержаться — стискивал зубы, вцеплялся пальцами в край раковины, пока костяшки не побелели. Из его горла вырывались сдавленные, хриплые звуки — обрывки стонов, прерывистые вздохи, жалкое подобие «о боже» и «Уилл», произнесённое на грани всхлипа. Каждый раз, когда он издавал звук, Уилл отвечал низким, одобрительным мурлыканьем, вибрация которого проходила сквозь всё тело, доводя до безумия. И это заводило его ещё больше — Майк чувствовал это по тому, как движения Уилла становились всё более жадными, менее размеренными. Мысли путались, цеплялись за обрывки воспоминаний. Он вспомнил, как Уилл говорил ему как-то вечером неделю назад, лёжа на старом диване в гараже. — Я иногда боюсь своих мыслей. Они такие… насыщенные. Тогда Майк не совсем понял, о чём речь. Теперь, кажется, понял. Эта «насыщенность» плескалась здесь в каждом движении его головы, в каждом взгляде исподлобья, который он бросал на него — взгляде, полном абсолютной власти и абсолютной преданности. Уилл хотел доставить ему удовольствие. Не как одолжение — как потребность глубокую и животную. Чтобы отплатить, чтобы утвердить и чтобы доказать что-то самому себе. — Я не… я не выдержу… — выдохнул Майк. Его голос дрогнул. Он уже не мог стоять прямо, колени подкашивались. Волны накатывали одна за другой, каждая сильнее предыдущей, смывая все барьеры и весь контроль. В ответ Уилл лишь глубже взял его, ускорив темп. Его свободная рука скользнула вниз, нащупала мошонку, нежно сжала. Этого было достаточно. Майк громко и отчаянно закричал, не стесняясь. Звук вырвался из него, заполнил всё пространство туалета, отскочил от стен и вернулся к нему многоголосым эхом. Его тело содрогалось в судорожных толчках, он схватился за голову Уилла — не чтобы направлять, а просто держаться за что-то, пока мир вокруг рассыпался на миллионы ослепительных осколков. Когда он открыл глаза, Уилл отстранился, вытирая губы. Его лицо горело, глаза блестели влажным, почти торжествующим блеском. Он смотрел на Майка, который, тяжело дыша, сползал по стене раковины, едва удерживаясь на ногах. — Громко, — констатировал Уилл. В его голосе звучало странное удовлетворение. — Я предупреждал. — Заткнись, — прохрипел Майк, чувствуя, как по его лицу расползается глупая и блаженная улыбка. Он был пуст, без сил да разряжен до последней клеточки. Уилл поднялся и приблизился к нему. Прижал его к раковине всем телом. Майк почувствовал твёрдое давление его возбуждения сквозь слои ткани. — Это была только первая часть, — тихо сказал Уилл ему на ухо. Его дыхание было горячим, голос — обжигающим. — Я же говорил… у меня много грязных желаний. Он отступил на шаг, потянулся к бумажному полотенцу и вытер руки с той же сосредоточенной тщательностью, с какой чистил кисти после рисования. Майк смотрел на него, на эту новую, уверенную версию Уилла, рождённую в темноте кинотеатра и расцветшую здесь, в убогом туалете. И его охватило чувство — такое же острое, как и только что пережитый оргазм — предвкушение. Жгучее желание того, что будет дальше. Потому что, если это было только начало, Майк просто не знал, сможет ли он пережить всё остальное. Но он хотел попробовать — отчаянно, безрассудно, всем своим громким, непослушным сердцем, но хотел. Тишина, нависшая в туалете после крика Майка, не была полной. Её заполняло лишь подленькое жужжание мерцающей лампочки, монотонное капание воды из упрямого крана и их собственное сбившееся дыхание. Но эта тишина была иной, наэлектризованной произошедшим и невысказанным обещанием, повисшим в воздухе. Майк, словно прибитый, стоял, прислонившись к ледяной раковине, колени его предательски дрожали, а по телу пробегали какие-то странные, даже приятные судороги, будто от раскатавшегося вдалеке грома. Он не мог отвести взгляда от Уилла, который методично, с какой-то точностью вытирал руки бумажным полотенцем. И в этой обыденности жеста было что-то невероятно интимное — резкий контраст между тем, что вытворял рот Уилла совсем недавно, и этим спокойным приведением себя в порядок. — Много, говоришь? — наконец выдавил Майк, и собственный голос показался ему хриплым и чужим. Уилл скомкал полотенце и забросил его в переполненную урну. Повернулся к Майку. В полумраке его глаза казались совсем тёмными, бездонными, но в них полыхал тот самый внутренний огонь, который Майк научился распознавать за эти две недели — пламя сосредоточенного, почти навязчивого желания. — Очень много, — просто ответил Уилл. Он шагнул вперёд, и расстояние между ними снова сократилось до критического минимума. Положил руки на бёдра Майка, пальцы отчаянно впились в джинсовую ткань, притянул его к себе. Майк сквозь несколько слоёв одежды почувствовал твёрдое, настойчивое давление. Его собственное тело, все еще податливое и расслабленное, отреагировало мгновенной и животной волной возбуждения. Казалось невозможным — снова, так быстро, но в жизни всё возможно от одного лишь факта, что это был Уилл. Потому что в его прикосновениях была та самая интенсивность, о которой он говорил. — Что ты… — начал Майк, но Уилл бесцеремонно прервал его поцелуем. Глубоким, влажным, с привкусом их обоих на губах. Поцелуем, который был не вопросом, а утверждением и захватом территории. Майк сдался, простонав, впуская его язык, чувствуя, как всё внутри него снова закипает. Уилл отстранился, его дыхание было горячим и полностью сбилось. — Повернись, — приказал он шепотом, и в этом шепоте чувствовался намёк на приказ. Майк повиновался — повернулся лицом к зеркалу, упираясь руками в край раковины. В мутном отражении он видел их обоих — своё раскрасневшееся, потерянное лицо и Уилла позади, сосредоточенного и решительного. Уилл прижался к нему всем телом, провёл руками под его футболкой, ладони скользнули по животу, по рёбрам, заставив Майка вздрогнуть. Потом эти руки опустились, расстегнули его джинсы, до конца, и стянули их вместе с трусами до середины бёдер. Холодный воздух коснулся кожи, но тут же его сменило тепло тела Уилла, прижавшегося к его обнажённым ягодицам. — Ты готов? — прошептал Уилл прямо в ухо, и его губы коснулись мочки, вызвав новую волну трепета. — Да, — выдохнул Майк, хотя и не имел ни малейшего понятия, готов ли он на самом деле. Но он хотел, Боже, как же он этого хотел. Это было страшно до головокружения, но отказ даже не приходил в голову. Он услышал, как Уилл открывает крышечку флакона с чем-то. В нос ударил нейтральный, почти аптечный запах лубриканта. Потом холодные, скользкие пальцы коснулись его между ягодиц, осторожно, почти ласково. Майк замер, вцепившись в раковину так, что костяшки пальцев побелели. Зажмурился — первое давление было странным, непривычным, но лёгким вторжением. Уилл двигался медленно, неимоверно терпеливо, растягивая да подготавливая его одним пальцем, потом вторым. Боль была, но не острая, а тупая, словно растворённая в море других ощущений — в прикосновениях Уилла к его спине, в его прерывистом дыхании на шее, в собственном бешеном сердцебиении. — Расслабься, — бормотал Уилл, и его голос звучал приглушённо, почти гипнотически. — Всё хорошо. Я не сделаю тебе больно. И он не врал, ведь был внимательным, чутким, но неумолимым. Его пальцы двигались внутри, находя какие-то точки, от которых внутри Майка пробегало миллион искр, заставляя его глухо стонать, утыкаясь лбом в зеркало. Это была настоящая пытка. Блаженная, мучительная пытка. Майк чувствовал, как его тело постепенно открывается, принимает, и с каждым движением пальцев Уилла желание становилось всё острее, всё менее абстрактным. Ему нужно было больше. Нужно было заполнение, полнота, то, что Уилл так щедро обещал. — Уилл… — его голос сорвался на полуслове, превратившись в хриплый шёпот. — Довольно… хватит уже… пожалуйста… — Что пожалуйста? — спросил Уилл, и Майк расслышал в его голосе лёгкую, едва заметную усмешку. Он замедлил движения пальцев, почти остановился. — Член… — выдавил Майк, чувствуя, как горит лицо от стыда и нетерпения. — Дай уже… ну пожалуйста… Это было унизительно, и невероятно возбуждающе. Он, Майк Уилер, который всегда пытался всё держать под контролем, который первым лез в драку и последним признавал слабость, сейчас стоял в грязном туалете кинотеатра, почти умоляя о том, чтобы его оттрахали. А Уилл… Уилл улыбался. Майк увидел эту улыбку в зеркале — маленькую, едва заметную, но полную такой тёмной, торжествующей радости, что у него перехватило дыхание. — Так-так, — тихо протянул Уилл, наклоняясь, и его губы снова коснулись уха Майка. — Кто бы мог подумать. Майк Уилер молит. — Заткнись, — прохрипел Майк, но в его голосе не было и намёка на силу, только отчаянная, бесполезная попытка сохранить хоть малую толику достоинства. — Просто… не тяни, чёрт возьми… Уилл рассмеялся коротко и тихо — этот звук был горячим и влажным у его шеи. Он убрал пальцы. Майк почувствовал мучительную и невыносимую пустоту. Услышал, как Уилл наносит лубрикант на себя — это было ясно по тихому и скользкому звуку. И вот оно — твёрдое, тупое давление в том самом месте. Настоящее ощущение, не пальцы, а что-то неизмеримо больше. Майк длинно и безнадёжно застонал, когда Уилл начал входить медленно, сантиметр за сантиметром, раздвигая его и заполняя до предела. Боль была острее, но и удовольствие — ярче да плотнее. Он чувствовал каждую жилку, каждый миллиметр. Чувствовал, как Уилл дрожит от напряжения, сдерживая себя. Когда Уилл вошёл полностью, они оба замерли на мгновение, тяжело дыша. Майк видел в зеркале своё лицо — искажённое смесью боли и блаженства, глаза широко распахнуты, губы чуть приоткрыты. И лицо Уилла за ним — напряженное, сосредоточенное, прекрасное в своей полной поглощённости моментом. — Боже… — выдохнул Уилл, и его голос прозвучал приглушённо, словно борясь с собой. — Ты… просто не представляешь… Он начал двигаться. Сначала медленно, осторожно, выверяя каждый толчок. Майк стонал при каждом движении — громко, отчаянно, не в силах сдержаться. Звуки отскакивали от кафельных стен, рождая странное да непристойное эхо. И каждый его стон словно подхлёстывал Уилла, заставлял его двигаться увереннее и сильнее. — Тише, — бормотал Уилл, но сам дышал всё тяжелее, и его толчки становились всё менее размеренными. — А то… кто-нибудь… — Пусть… пусть слышат! — выкрикнул Майк на одном особенно глубоком толчке, и его голос сорвался на визг. Ему было плевать. Весь его мир сузился до этого грязного туалета, до тела Уилла внутри него, до невероятного, растущего где-то в глубине напряжения. И тогда Уилл начал играть с ним по-настоящему. Он замедлялся, почти останавливался, делал неглубокие, дразнящие движения, которые сводили Майка с ума, задевая ровно настолько, чтобы разжечь огонь, но не давая вспыхнуть пламени. — Ну же… — захрипел Майк, пытаясь двигаться навстречу, но Уилл крепко держал его за бёдра, контролируя каждый рывок. — Давай же, не будь сволочью… — Язвишь, — заметил Уилл, и в его голосе прозвучало тёмное веселье. Он снова сделал медленный, почти ленивый толчок. — После того как умолял минуту назад? — Уилл, я серьёзно, если ты сейчас же не… А-ах! Уилл не дал ему договорить, ведь врезался в него резко и глубоко с такой силой, что Майк закричал, а раковина задрожала под его руками. Потом ещё толчок, и ещё — всё стало быстрой и яростной серией, что выбивала из Майка воздух, превращая его стоны в прерывистые всхлипы. Уилл навис над ним, прижался грудью к его спине, его дыхание стало всё чаще в волосах Майка. — Так лучше? — прошептал Уилл, не останавливаясь. Его голос дрожал от напряжения, от восторга и от ощущения власти. — Или нужно ещё? Майк не мог ответить. Он мог только стонать, захлёбываясь, чувствуя, как внутри нарастает неотвратимая волна, как цунами. Уилл словно почувствовал это. Он одной рукой обхватил Майка за живот, притягивая его ещё ближе к себе, а другой рукой дотянулся до его члена, который был между его телом и холодным фарфором раковины. Одного касания и одного точного движения хватило, чтобы всё взорвалось. Майк просто сошёл с ума. Крик вырвался из него таким громким, таким раздирающим звук, что, казалось, он мог бы спокойно разбить зеркало вдребезги. Его тело затряслось в судорогах, он изверг сперму на белую эмаль раковины и стену, абсолютно не в силах контролировать вообще ничего. А Уилл всё ещё двигался внутри него, его ритм сбился, стал хаотичным и безумным. Ещё несколько резких, глубоких толчков, и он тоже закричал — тише, приглушённее, но с той же самой животной силой, впиваясь зубами в плечо Майка через ткань футболки, чтобы заглушить крик. Майк почувствовал горячие спазмы внутри себя, наполняющую пульсацию, и это последнее ощущение вызвало новую волну мелких оргазмических судорог. Они замерли, словно скованные друг с другом, тяжело дыша, обливаясь потом. Мир словно постепенно возвращался — жужжание лампы, капание воды, отдалённые, приглушённые звуки из фойе. Уилл медленно, бережно вышел из него. Майк пошатнулся, но Уилл крепко поддержал его, не давая упасть. Несколько долгих минут они просто стояли так, прижавшись друг к другу, приходя в себя. Потом Уилл потянулся за бумажными полотенцами, намочил их водой и начал молча удалять следы с раковины, с Майка, с себя. Его движения опять стали методичными, но теперь в них сквозила усталость, и даже какая-то особенная нежность. Когда он вытирал живот Майка, их взгляды встретились в зеркале. Уилл слабо улыбнулся. Уже не той тёмной, торжествующей улыбкой, а своей обычной, маленькой, немного смущённой. Но в его глазах всё ещё тлели угольки. — Громкий ты, — повторил он, словно эхо. — Сам такой, — пробормотал Майк, но потянулся к нему, обхватил за шею и долго и глубоко поцеловал, на этот раз без всякой спешки. В этом поцелуе было всё: благодарность, изумление и та самая бешеная преданность, которая всегда жила в Майке, но теперь, наконец, обрела осязаемую форму. Когда они, наконец, вышли из туалета, кое-как приведя одежду в порядок, в фойе не было ни души, кроме засыпающего кассира за стеклом. Дастин и Лукас ждали у входа, демонстрируя признаки раздражения. — Вы вообще чем там занимались, канализацию чинили? — огрызнулся Дастин. — Что-то вроде того, — хрипло ответил Майк, и Уилл снова фыркнул, пряча улыбку в воротник своей куртки. Они вышли на свежий, прохладный воздух вечера. Майк почувствовал лёгкую боль при каждом шаге и странную, непривычную чувствительность. И ещё он чувствовал руку Уилла, которая снова отыскала его ладонь, их пальцы сплелись уже не мизинцами, а полностью, крепко, уверенно. Он посмотрел на Уилла. Тот смотрел прямо перед собой, на горящие огни «Бургер Кинга», но уголок его рта едва заметно дрогнул. И Майк понял, наконец, что это — все их сумасшедшие две недели, этот безумный грязный туалет, все эти стоны и эта боль — было не отклонением от какой-то нормы. Это и была их норма — их личная, особенная норма. Та самая, которую они будут строить дальше, шаг за шагом, новое открытие за открытием. И он, со своим упрямым сердцем и язвительным языком, уже был готов к каждому следующему шагу. Просто потому, что рядом был Уилл. И потому что грязных желаний, как теперь выяснилось, у них на двоих было предостаточно.