Однажды в приюте.

Столовая находилась на первом этаже, в самом дальнем конце дома, словно её намеренно спрятали подальше от жилых комнат. Длинный коридор тянулся к ней, узкий и гулкий, каждый шаг в нём звучал слишком отчётливо. Воздух становился холоднее по мере приближения, плотнее, будто дом сжимался вокруг них. В конце коридора возвышалась массивная дверь из тёмного дерева. Резьба на ней была детальной, почти навязчивой: сцены охоты, вырезанные с пугающей тщательностью. Олени, вытянувшие шеи в отчаянном бегстве. Собаки с оскаленными пастями. Лисы, застывшие в последнем мгновении перед выстрелом, когда крик уже сорвался, но ещё не исчез. В этих изображениях не было движения - только зафиксированная смерть. Гарри толкнул дверь, и она открылась с тихим скрипом. Комната была большой, но почти пустой. В центре стоял длинный обеденный стол из тёмного дерева, способный вместить минимум двадцать человек. Но накрыто было только три прибора, все в дальнем конце стола. Свечи в канделябрах отбрасывали дрожащие тени на стены, где висели ещё больше портретов людей с холодными глазами и чучела животных, застывших в разных позах. Грейвен уже сидел во главе стола. Он переоделся и был теперь в тёмном костюме с жилетом, выглядевшем ещё более старомодным при свете свечей. Белая рубашка контрастировала с его бледной кожей, делая его похожим на привидение или на восковую фигуру из музея. Перед ним стояла тарелка с едой, но он не притрагивался к ней, просто сидел неподвижно, глядя в пространство, руки аккуратно сложены на коленях. Так неподвижно, что Гарри на мгновение подумал, не умер ли он, пока они шли к столовой. Когда мальчики вошли, он медленно повернул голову, движение было механическим, как у заводной куклы. Шея поворачивалась почти без движения плеч, что создавало жуткое впечатление. — Вовремя. Хорошо. Пунктуальность важна в этом доме. Садитесь. Гарри и Том заняли места по обе стороны от него. Близость к Грейвену была неприятной, воздух вокруг него казался холоднее, чем в остальной комнате. Гарри мог слышать собственное дыхание, слишком громкое в этой тишине. Тарелки перед ними были уже наполнены: мясо какого-то вида, тёмное и волокнистое, картофельное пюре, густой коричневый соус и овощи, которые выглядели переваренными и безжизненными. Запах был странным, не совсем неприятным, но и не аппетитным, что-то между жареным мясом и чем-то затхлым, старым. — Ешьте. — приказал Грейвен, не глядя на них. Его взгляд был устремлён куда-то в сторону, на портрет женщины в чёрном платье, висевший на противоположной стене. Женщина на портрете тоже смотрела холодно и отстранённо, её губы были сжаты в тонкую линию неодобрения. Гарри взял вилку, но рука дрожала. Он посмотрел на Тома, который уже начал есть, лицо его было невозмутимым, как будто он ужинал в доме маньяка каждый день. Том был всегда лучше в таких ситуациях, умел контролировать свои эмоции, прятать страх за маской спокойствия. Гарри попытался последовать его примеру, хотя каждый кусок опускался в желудок тяжёлым комком. Мясо было жёстким, требовало долгого жевания, а соус имел металлический привкус, от которого хотелось поморщиться. Грейвен наблюдал за ними молча несколько минут, его глаза медленно перемещались от Гарри к Тому и обратно, изучая каждое их движение. Гарри чувствовал этот взгляд на своей коже, как прикосновение холодных пальцев. Затем Грейвен заговорил, его голос был тихим, но отчётливо слышимым в тишине столовой. — Расскажите мне о себе. О вашей жизни в приюте. О том, что вы помните. Я хочу знать, кем вы были до того, как пришли сюда. Это важно для меня, понимаете? Я должен знать своих... подопечных. Том медленно поднял глаза от тарелки. Его тёмные глаза встретились с серыми, мёртвыми глазами Грейвена, и на мгновение между ними повисло напряжение, словно два хищника оценивали друг друга, решая, кто из них опаснее. — Я не помню своих родителей, — начал Том ровным, контролируемым голосом. — Меня принесли в приют младенцем. Моя мать умерла при родах, так сказала миссис Коул. Отца не было. Или он не хотел меня. В любом случае, я рос в приюте с самого рождения. Это единственная жизнь, которую я знаю. — И ты, Поттер? — Грейвен повернулся к Гарри. Гарри сглотнул кусок мяса, который застрял в горле. — Я тоже не помню. Меня подбросили, когда мне было несколько месяцев. В коробке. Под дождём. — Его голос дрожал, несмотря на попытки контролировать его. — Никаких записей, кроме имени и даты рождения на записке. Никто не пришёл за мной. Никогда. — Два мальчика, брошенные в этот мир без корней, без прошлого, без якоря. Вы знаете, что это значит? Это значит, что вы никому не принадлежите. Никто не будет искать вас, если вы исчезнете. Никто не заплачет по вам. Вы как пустые страницы, на которых можно написать что угодно. Гарри почувствовал, как холод пробегает по позвоночнику. Это не было утешением или сочувствием. Это было... констатацией факта. Угрозой, завуалированной под наблюдение. Том положил вилку на тарелку с тихим звоном металла о фарфор. — Но мы принадлежим друг другу. Гарри и я. Мы семья, даже если нет кровного родства. Мы заботимся друг о друге. Это делает нас не пустыми страницами, а книгой, которую мы пишем вместе. Грейвен медленно повернул голову к Тому, и в его глазах промелькнуло что-то, что заставило Гарри похолодеть ещё сильнее. Интерес. Нездоровый, хищный интерес. — Как поэтично для семилетнего ребёнка, — протянул он. — Ты умный мальчик, Риддл. Опасно умный. Умные дети задают вопросы. Умные дети не всегда послушны. Скажи мне, ты послушный ребёнок? — Я могу быть послушным, когда это необходимо, — ответил Том, не отводя взгляда. — Но я также считаю, что послушание без понимания это слепота. Мы должны понимать, почему мы делаем то, что делаем. — Интересно.. — усмехнулся Грейвен, звук был неприятным, скрежещущим, как ржавые петли. — В твоём возрасте я тоже задавал вопросы. Это не принесло мне счастья. Знаешь, что я узнал за все эти годы, мальчик? Что иногда лучше не знать ответов. Некоторые знания разрушают. Некоторые истины лучше держать похороненными. Он взял свой бокал с водой, и Гарри заметил, что его пальцы были длинными, костлявыми, с жёлтыми ногтями, слишком длинными для нормального человека. Грейвен сделал медленный глоток и продолжил: — В приюте вы говорили, что дети исчезали. Расскажите мне подробнее об этом. Куда, по-вашему, они исчезали? У вас есть теории? Гарри почувствовал, как его злость начинает пробиваться сквозь страх. Что-то в тоне Грейвена, в том, как он говорил об исчезнувших детях, было не просто любопытством. Это было что-то другое, более тёмное. — Мы надеялись, что они нашли семьи.. Хорошие семьи, которые заботятся о них. Любят их. Дают им настоящий дом, а не просто место для сна. — Надежда.. — Грейвен произнёс это слово так, словно оно было проклятием. — Опасная, бесполезная вещь. Надежда это болезнь сирот. Она заставляет вас ожидать того, чего никогда не произойдёт. Она заставляет вас верить в доброту людей, в то, что мир справедлив. Но мир не справедлив, мальчики. Мир жесток, холоден и безразличен к вашим страданиям. — Но вы же забрали нас? — возразил Гарри, чувствуя, как гнев придаёт ему смелости. — Вы дали нам шанс. Разве это не доброта? Разве это не повод для надежды? Грейвен медленно повернулся к Гарри, и в его серых глазах промелькнуло что-то, что невозможно было определить. Удивление? Раздражение? Или что-то совсем другое. — Я забрал вас не из доброты, Поттер, — произнёс он холодно, отчётливо выговаривая каждое слово. — Я забрал вас, потому что у меня были свои причины. Свои нужды. Свои планы. Дом это просто четыре стены и крыша. Не путайте его с семьёй, любовью или заботой. Это всего лишь место, где вы будете жить, пока это мне удобно. Я обеспечу вас едой, кровом, одеждой, образованием. Взамен вы будете послушны, не будете задавать лишних вопросов и не будете нарушать правила. Это честная сделка, деловое соглашение. Ничего больше. Вы понимаете? Сделка. Не любовь. Не забота. Даже не притворство заботы. Просто холодная, бесчувственная сделка. Гарри почувствовал, как что-то ломается внутри него, последняя тонкая нить надежды на то, что, возможно, несмотря на все странности, этот человек может дать им что-то похожее на дом. Том медленно, очень медленно положил вилку на тарелку. Его лицо оставалось спокойным, но Гарри видел, как напряглась его челюсть, как сузились глаза на долю секунды. — Мы понимаем, сэр, — сказал Том ровным голосом — И мы благодарны за возможность, которую вы нам предоставляете. Мы будем стараться оправдать ваши ожидания и следовать вашим правилам. Не так ли, Гарри? Гарри кивнул, не доверяя своему голосу. Он боялся, что если откроет рот, то закричит или заплачет, а ни того, ни другого он не мог себе позволить перед этим человеком. — Хорошо, — Грейвен откинулся на спинку стула, его лицо снова стало бесстрастным, маской. — Я рад, что мы понимаем друг друга. Понимание это основа любых продуктивных отношений. Теперь закончите ужин. Еда остывает, а холодная еда это неуважение к тому, кто её приготовил. — Кто готовил? — вырвалось у Гарри прежде, чем он успел остановить себя. — У вас есть кухарка? Слуги? Грейвен посмотрел на него долгим, оценивающим взглядом. — Нет слуг. Только я. Я сам готовлю, убираю, поддерживаю этот дом. Предпочитаю так. Слуги задают вопросы, видят то, что не должны видеть, говорят то, что не должны говорить. Одиночество надёжнее. Теперь ешьте. Это приказ, не просьба. Они продолжили есть в тяжёлой, давящей тишине. Единственными звуками были звон вилок о фарфор, потрескивание свечей и случайный вой ветра снаружи. Гарри с трудом заставлял себя глотать, каждый кусок застревал в горле, требуя усилий. Том ел медленно, методично, но Гарри видел, как напряжены его плечи, как крепко он сжимает вилку, костяшки пальцев побелели. Минуты тянулись, превращаясь в вечность. Наконец, когда тарелки были почти пусты, Грейвен встал. Движение было резким, неожиданным, и оба мальчика вздрогнули. — Достаточно. Вы свободны. Идите в свои комнаты. Умойтесь, приготовьтесь ко сну. Завтра начинается ваше образование. Я найму учителей, или, возможно, буду обучать вас сам. У меня есть обширная библиотека, полная знаний. Знания это сила, мальчики. Но также и проклятие. Помните об этом. Он сделал паузу у двери, обернулся, его силуэт тёмным пятном на фоне коридора. — И ещё одно. Не бродите по дому ночью. Двери будут заперты, но даже если вы найдёте способ выйти из своих комнат, не делайте этого. Ночью в этом доме происходят вещи, которые дети не должны видеть. Если я услышу шаги там, где их быть не должно... — Он не закончил предложение, оставив угрозу висеть в воздухе. — Спокойной ночи, мальчики. Спите хорошо. Пока можете. С этими словами он исчез в темноте коридора, его шаги эхом отдавались где-то в глубине дома, затихая, растворяясь в тишине. Гарри и Том остались сидеть за столом ещё несколько секунд, не в силах двинуться. Наконец, Том встал, протянул руку Гарри. — Пошли. — прошептал он. — Нужно уходить отсюда. Сейчас. Они вышли из столовой, свечи за их спинами продолжали гореть, отбрасывая длинные тени на стены. Чучела животных смотрели им вслед стеклянными глазами, и Гарри не мог избавиться от ощущения, что они следят за каждым его шагом. Коридор был погружён в почти полную темноту, только одна старая лампа горела в дальнем конце, отбрасывая тусклый, желтоватый свет, который, казалось, делал тени ещё более глубокими и зловещими. Их шаги звучали слишком громко на деревянном полу, каждый звук эхом отдавался в пустоте дома. Гарри стоял, не в силах пошевелиться, прислушиваясь к собственному сердцу. Оно билось слишком громко, отдаваясь в ушах, в горле, где-то под языком. Каждый удар казался ошибкой доказательством того, что он всё ещё здесь, всё ещё жив, всё ещё уязвим. Рядом шевельнулся Том. Его рука нашла руку Гарри - тёплая, живая, настоящая. Пальцы сомкнулись крепко, почти болезненно, как будто Том боялся, что если ослабит хватку хоть на миг, дом отнимет Гарри так же легко, как коридоры отнимали звук шагов. — Пошли, — сказал он тихо. Гарри кивнул, хотя Том этого не видел, и позволил вести себя вперёд. Дальше всё слилось: коридоры тянулись один за другим, одинаковые, узкие, словно кишки огромного мёртвого зверя. Лестница уходила вверх, потом вниз — или наоборот, Гарри не был уверен. Светильники горели тускло, бросая вытянутые тени, которые двигались слишком медленно, будто наблюдали. Поднимаясь по лестнице, Гарри оглянулся через плечо. Где-то внизу, в темноте, он мог поклясться, что видел движение. Тень, скользнувшая вдоль стены. Силуэт, наблюдающий за ними из-за угла. Но когда он присмотрелся внимательнее, там никого не было. Наверху они остановились перед своими комнатами. Двери стояли рядом, две одинаковые, как входы в клетки. Том притянул Гарри ближе, говорил так тихо, что его слова были едва слышны, только движение губ. — Сегодня ночью, когда всё стихнет, когда он заснёт или уйдёт в своё западное крыло, я приду к тебе. Нам нужно поговорить. Составить план. Понять, что происходит в этом доме. — А если он услышит нас? — прошептал Гарри, его голос дрожал. — Ты слышал, что он сказал. Если мы будем бродить ночью... — Он не услышит. Я буду осторожен. Очень осторожен. — Том сжал его плечо, его пальцы были тёплыми, живыми, якорем в этом холодном, мёртвом доме. — Гарри, послушай меня. Ты чувствуешь то же, что и я? Здесь что-то очень, очень неправильно. Этот человек он опасен. Намного опаснее, чем мы думали. Те вещи, которые он говорил за ужином, то, как он говорил о нас, о том, что никто не будет искать нас... Это не просто странный человек. Это что-то хуже. Мы должны выяснить, что именно, прежде чем будет слишком поздно. Прежде чем мы станем ещё двумя исчезнувшими детьми, о которых никто не будет спрашивать. Гарри кивнул, чувствуя, как страх сжимает его грудь железной хваткой. Он знал, что Том прав. Каждый инстинкт, каждая клетка его тела кричала, что они в опасности, что Грейвен не тот, за кого себя выдаёт, что этот дом скрывает ужасные секреты. — Хорошо, — прошептал он. — Я буду ждать тебя. Только... пожалуйста, будь осторожен, Том. Пожалуйста. — Буду. Обещаю. — Том слабо улыбнулся, попытка подбодрить, хотя в его глазах читался тот же страх, что и у Гарри. — Помни нашу клятву. Ты и я. Вместе. Всегда. Что бы ни случилось, мы справимся. Вместе мы сильнее, чем он думает. Намного сильнее. Он сжал руку Гарри ещё раз, крепко, затем отпустил и исчез в своей комнате. Дверь закрылась с тихим щелчком, оставляя Гарри одного в тёмном коридоре. Гарри вошёл в свою комнату и закрыл дверь, прислонившись к ней спиной. Его сердце колотилось так громко, что ему казалось, весь дом может его услышать. Комната была холодной, ещё холоднее, чем раньше, словно температура падала с каждым часом. Лунный свет пробивался через узкое окно, создавая на полу полосы серебристого света, разделённые полосами глубокой черноты. Он подошёл к кровати и лёг, не раздеваясь, обнимая своего потрёпанного плюшевого медведя. Игрушка была единственным знакомым предметом в этой комнате, единственной связью с его прошлым, какой бы жалкой и пустой ни была эта связь. Он прижал медведя к груди, чувствуя, как детские слёзы жгут глаза, но заставил себя не плакать. Плакать было опасно. Плакать означало слабость, а слабость в этом доме могла стоить жизни. Снаружи что-то выло. Долгий, протяжный вой, который начинался низко и поднимался всё выше, пока не превратился в крик, почти человеческий крик. Волк? Гарри никогда не слышал, как воют волки, но ему казалось, что волк должен выть иначе. Это звучало слишком разумно, слишком полно страдания и отчаяния. Он закрыл глаза, но сон не шёл. Каждый звук казался громче в темноте: скрип половиц где-то внизу, шёпот ветра в трубе, стук ветки о стекло окна. Или это были не ветки? Гарри открыл глаза и посмотрел на окно. Там, за стеклом, в темноте леса, он мог поклясться, что видел движение. Что-то большое, что-то тёмное, скользящее между деревьями. Он отвернулся от окна, зарылся лицом в подушку, зажмурив глаза так сильно, что появились цветные пятна за веками. Он будет ждать Тома. Том придёт, и они составят план. Они умные. Они выжили в приюте, где выживали не все. Они переживут и это. Они должны. Где-то далеко в доме хлопнула дверь. Послышались шаги, медленные, размеренные, идущие по коридору. Гарри замер, перестав дышать, прислушиваясь. Шаги приближались, становились громче. Они остановились прямо перед его дверью. Он выдохнул дрожащим вздохом и крепче сжал медведя. Это будет долгая ночь. Самая долгая в его жизни. Но он выдержит. Он должен выдержать. Ради себя. Ради Тома. Ради их совместного выживания в этом доме ужасов.