Липкие сердца

Они вернулись в Чикаго через три дня после той ночи в отеле. Карлайл выбрал для остановки не свою обычную квартиру и не убежище, а небольшой дом на окраине, который приобрёл несколько лет назад и никому не показывал. Белла, увидев его, только покачала головой. — У тебя везде дома, — сказала она, входя в гостиную с камином и старыми книжными шкафами. — Ты как белка, прячешь орехи по всему городу. — Белки делают это инстинктивно, — ответил Карлайл, закрывая дверь и ставя чемодан у порога. — Я — осознанно. Когда живёшь достаточно долго, начинаешь ценить тихие углы, где можно спрятаться от мира. Она прошлась по комнатам. Дом был небольшим, но уютным — тёмное дерево, камин, мягкие кресла, обтянутые велюром. На кухне была старая плита и холодильник, который гудел ровно и успокаивающе. В спальне же широкая кровать с льняным бельём и окно, выходящее на заросший сиренью сад. — Почему ты не живёшь здесь всегда? — спросила она, остановившись у окна. — Слишком далеко от университета, — ответил Карлайл, подходя сзади и обнимая её за талию. — И слишком много воспоминаний, которые я не хотел тревожить. Но теперь... возможно, пришло время для новых. Она откинулась на его грудь, чувствуя привычный холод. — Всё правда кончено? Розали больше не придёт? — Её клятва на крови — это не просто слова, — сказал он. — Для нас это закон. Если она нарушит его, её собственная природа начнёт уничтожать её изнутри. Ни один вампир не идёт на это. Даже Розали. — А Эдвард? Эсми? Он помолчал, и она почувствовала, как его руки чуть крепче сжались на её талии. — Эдвард уехал в Европу. Сказал, что ему нужно время подумать. Эсми осталась в городе, но она не будет нас беспокоить. По крайней мере, пока. — Ты скучаешь по ним? — Скучаю, — честно ответил он. — Но они сделали свой выбор. Я сделал свой. Она повернулась в его руках, посмотрела в глаза. В них не было привычной золотистой настороженности, а только спокойствие, которое она никогда не видела раньше. — Ты выглядишь... другим, — сказала она. — Как будто сбросил груз. — Так и есть, — ответил он. — Вес, который я носил столетиями, наконец перестал давить. И это — твоя заслуга. Она хотела ответить, но он поцеловал её почти невесомо, и она забыла, что собиралась сказать.

*****

Остаток дня они провели, обустраиваясь. Карлайл разобрал чемоданы, Белла приготовила ужин — простую яичницу с беконом, потому что в холодильнике больше ничего не было. Он сидел напротив, смотрел, как она ест. — Что будешь делать теперь? — спросил он, когда она отодвинула тарелку. — С работой? Не знаю. «Полуночник» сгорел. Да и возвращаться туда... — она покачала головой. — Слишком много воспоминаний. — Я не о работе. Я о жизни. О том, кем ты хочешь быть. Она задумалась, глядя на догорающие угли в камине. — Я никогда не думала об этом, — призналась она. — Раньше у меня была цель выжить. Не умереть с голоду, не замерзнуть, не попасть в тюрьму. А теперь... теперь у меня есть ты. И я не знаю, что делать с этой свободой. — Учись, — сказал он. — Бери уроки. Читай книги. Путешествуй. Открывай своё дело. Делай всё, что не могла себе позволить раньше. — Ты хочешь, чтобы я стала богатой бездельницей? — она усмехнулась. — Я хочу, чтобы ты была счастливой, — поправил он. — Деньги — не цель, а инструмент. И у тебя теперь есть доступ к этому инструменту. Она смотрела на него, и в голове крутилась одна мысль: он говорит так, будто они уже муж и жена. Будто всё решено. И, возможно, так оно и было. — А ты? — спросила она. — Ты вернёшься в университет? — Через месяц. Скажу, что был в отпуске. Никто не задаст лишних вопросов. — А ночная лаборатория? Кровь? — она спросила это прямо, без стеснения. Он не отвёл взгляд. — Кровь останется. Голод никуда не денется. Она подошла, села к нему на колени, обняла за шею. — Ты невыносим, — сказала она, целуя его в уголок губ. — Я знаю, — ответил он, прижимая её к себе.

*****

Ночь они провели в саду — сидели на старой деревянной скамье под кустом сирени, смотрели на звёзды и говорили о пустяках. О книгах, которые он посоветовал ей прочитать. О фильмах, которые она пропустила. О том, куда поехать, когда всё устаканится. — Я никогда не была на море, — сказала Белла. — Тогда поедем, — ответил Карлайл. — В Италию. Или во Францию. Выберешь сама. — Ты серьёзно? — Я никогда не был так серьёзен. Он стоял у плиты. В простой белой рубашке с закатанными рукавами, без пиджака, без обычной брони. Его светлые волосы были слегка растрёпаны, и в этом небрежном образе было что-то до боли человеческое. Он осторожно наливал тесто на сковороду — ровным кружком, как будто выводил идеальную окружность. Она рассмеялась, и в этом смехе было столько жизни, что Карлайл замер, боясь спугнуть. — Знаешь, — сказал он, когда она успокоилась, — я думал, что моя жизнь кончена. Что я буду вечно бродить по земле, как призрак, наблюдая, как умирают те, кого я знаю. А потом появилась ты. И мир обрёл цвет. — Ты становишься сентиментальным, доктор Каллен, — заметила она. — Это ты на меня так действуешь, — ответил он. — Раньше я был циничным и язвительным. — А теперь? — Теперь я хочу жить. Солнце пробилось сквозь кружевные занавески и легло золотистыми полосами на кухонный стол. Белла проснулась первой — что случалось редко, — и несколько минут просто лежала, прислушиваясь к тишине. Рядом, на его половине кровати, было пусто. Но подушка хранила слабый, едва уловимый запах кедра и холодного камня. Его запах. Она накинула халат — тот самый, пушистый, из отеля, который он настоял взять с собой, — и босиком прошла на кухню. Он стоял у плиты. В простой белой рубашке с закатанными рукавами, без пиджака, без обычной брони. Его светлые волосы были слегка растрёпаны, и в этом небрежном образе было что-то до боли человеческое. На соседней столешнице высилась стопка тонких блинчиков, а он аккуратно снимал лопаткой ещё один с чугунной сковороды. — Ты готовишь? — удивилась она, останавливаясь в дверях. — Блинчики? — Я пытаюсь, — ответил он, не оборачиваясь. — Надеюсь, получилось съедобно. Если нет — в кладовке есть консервированные персики. Она подошла ближе, заглянула через плечо. Блинчики были тонкими, золотистыми, с хрустящими краями — словно сошлись с иллюстрации старой кулинарной книги. — Ты умеешь готовить? — спросила она, не скрывая иронии. — Я же был когда-то человеком. Но признаюсь, я не делал этого уже... — он задумался, — лет пятьдесят. Может, шестьдесят. — И ты решил вспомнить именно сегодня? Он выключил плиту, переложил стопку блинов на тарелку, рядом поставил маленькое блюдце с вареньем и веточкой мяты. Потом повернулся и посмотрел на неё. В его глазах было лёгкая, почти мальчишеская неуверенность. — Я подумал, что должен внести свой вклад, — сказал он. Она села за стол, он поставил перед ней тарелку. Сам сел напротив, сложив руки перед собой. — Жаль, что ты не ешь. — Сказала она, хотя знала ответ. — Я могу разделять с тобой трапезу. Даже если моя доля — только тишина рядом. Она улыбнулась и взяла блинчик. Он был идеальным, нежным, тёплым, тающим во рту. Карлайл смотрел, как она ест, и в его неподвижном лице была такая сосредоточенная нежность, что кухня вдруг перестала быть просто комнатой. Она стала местом, где даже вампир мог на мгновение прикоснуться к жизни. — Знаешь, — сказал он, когда она доела, — я думал о том, что сказала Розали. О том, что я «молчал, когда надо было говорить». О том, что оставлял людей умирать. Белла отодвинула тарелку, обхватила чашку с остывшим кофе. — И что ты решил? — Что она права, — ответил он. — Я действительно молчал. Потому что боялся. Боялся, что если вмешаюсь, меня убьют. Или того хуже — раскроют. И тогда я не смогу помогать другим. — Но ты помогаешь, — сказала Белла. — Ты лечишь. Спасаешь жизни. — Спасаю тех, кто уже передо мной, — поправил он. — А тех, кто далеко... я не спасаю. Это моя вина. И моя боль. Но я не могу изменить прошлое. Могу только постараться, чтобы будущее было другим. Она встала, обошла стол и села к нему на колени, обхватив руками за шею. — Ты хороший человек, Карлайл, — сказала она. — Несмотря ни на что. И я люблю тебя не за то, что ты делал или не делал. Я люблю тебя за то, кто ты есть сейчас. Он прижал её к себе, уткнулся лицом в её волосы. — Что бы я без тебя делал, — прошептал он. — Был бы скучным доктором, который пьёт виски в одиночестве и жалеет себя, — ответила она. — А теперь у тебя есть я. И я не дам тебе скучать. Она поцеловала его. — Белла... — начал он, отстраняясь. — Что? — Она смотрела на него, и её глаза блестели. — Я хочу тебя, — сказал он, и его голос был ровным, но очень низким. — Каждую минуту. Каждый час. Но я не хочу, чтобы ты чувствовала себя обязанной. Белла не отвечала сразу. Вместо этого она подняла руку и провела пальцами по его щеке, потом по выступающей скуле, потом по губам. Они были прохладными, гладкими, чуть приоткрытыми. Она надавила на нижнюю губу подушечкой пальца, и Карлайл замер. — Я хочу, — сказала она твёрдо. — Я тоже тебя хочу. Он закрыл глаза на секунду, будто вбирая эти слова в себя. Потом открыл, и в их золотистом свете мелькнуло что-то тёмное. Он поднялся одним плавным движением, подхватывая её под бёдра и спину, и прижал к себе. Белла обхватила его за шею — он нёс её легко, почти невесомо, через гостиную, через коридор, в спальню. Солнце светило в окна, и в косых лучах пылинки танцевали медленный хаотичный вальс, пока он осторожно, как хрупкую вещь, укладывал её на кровать. Она не отпускала его шею, притянула ближе, прошептала в губы: — Раздень меня. Карлайл кивнул. Сначала стянул с неё халат — потянул за пояс, распахнул полы, вытащил руки из рукавов. Халат упал на пол с глухим шорохом махровой ткани. Потом он взялся за край футболки — старой, растянутой, в которой она спала. Белла приподняла спину, помогая стянуть её через голову. Футболка полетела следом за халатом. Она осталась в одних простых хлопковых трусиках без кружев. Карлайл отстранился ровно настолько, чтобы видеть её всю: тонкие ключицы, грудь с чуть приподнятыми сосками от утренней прохлады, живот, который вздымался от частого дыхания, бёдра, сжатые от напряжения. Он не трогал. Смотрел — изучал каждую родинку, каждую линию, каждый изгиб, как в первый раз. Но в этом взгляде не было жадности охотника. — Ты прекрасна, — сказал он и провёл пальцами по её животу — от пупка вниз, к краю трусиков, потом обратно, по рёбрам, по бокам. — Ты говоришь это каждый раз, — заметила она, и в голосе дрожала улыбка. — Потому что это правда каждый раз. Он убрал руки только чтобы раздеться сам. Быстро, но не торопливо. Расстегнул брюки, стянул их вместе с бельём за одно движение, скинул рубашку с плеч. Остался совершенно ногим, и Белла смотрела на него так же пристально, как он только что смотрел на неё. Он лёг рядом. Прижался всем телом — от груди до бёдер, от плеч до колен. Белла вздохнула, чувствуя этот привычный холод — скользящий по её разогретой коже, обжигающий своим отсутствием тепла. Теперь он не пугал. Он успокаивал, как прохладная подушка в жаркую ночь. Карлайл поцеловал её прижимаясь губами к её губам. Потом чуть приоткрыл губы, провёл языком по нижней губе, и она впустила его. Поцелуй углубился — влажный, неторопливый, с пробующими, изучающими движениями. Его руки скользили по её телу: по шее, по ключицам, по груди — не задерживаясь, не сжимая, просто гладя. Белла выгибалась в эти прикосновения, но он не ускорялся. Он знал: у них есть всё утро. Он спустился губами ниже — поцеловал яремную ямку, втянул кожу на основании шеи, оставляя крошечный синяк — она почувствовала лёгкое жжение, когда капилляры лопнули под вакуумом. Потом ниже, между грудями, языком провёл по грудине, потом взял сосок в рот. Белла ахнула — тихо, сквозь зубы. Карлайл сосал мягко, почти лениво, втягивая и выпуская, пока сосок не стал твёрдым и чувствительным до боли. Потом переключился на второй — так же неспешно, поглаживая первый подушечкой пальца, сжимая между фалангами. Белла запустила пальцы ему в волосы — не тянула, просто держала, чувствуя, как прохладные пряди скользят между пальцами. Её дыхание сбилось, стало чаще. Он поднял голову, посмотрел на неё — вопросительно. Она кивнула. Его рука скользнула вниз, пальцы нащупали край трусиков, потянули вниз. Белла приподняла бёдра, помогая стянуть их до колен, потом скинула ногами на пол. Карлайл развёл её бёдра ладонями широко, но не грубо. Белла не сопротивлялась, хотя напряжение в теле оставалось, внутренняя дрожь, которую нельзя контролировать. Он это видел по тому, как подрагивали мышцы её внутренней стороны бёдер, как она непроизвольно сжимала их даже когда он держал их открытыми. Он не полез внутрь. Только гладил — внешние складки тыльной стороной пальцев, лёгкими круговыми движениями. Её тело уже откликалось — становилось влажным, но не сильно. Он чувствовал это по тому, как пальцы скользили легче, но всё ещё с небольшим сопротивлением. Он нашёл клитор — почти случайно, самым кончиком пальца — и замер. Не нажимал. Просто держал там подушечку, давая ей привыкнуть к самому факту прикосновения. Белла выдохнула долго, с присвистом. — Расслабься, — шепнул он. Она попыталась. Живот опустился, бёдра чуть раздвинулись шире. Карлайл начал двигать пальцем — круговыми, очень медленно, не отрываясь, но и не надавливая. Просто скользил по нему, как по гладкому камешку. Белла закрыла глаза. Её руки вцепились в простыни по бокам. Он усилил нажим — едва заметно. Она охнула. Ещё чуть-чуть — она выгнулась. Карлайл смотрел на её лицо: брови сведены к переносице, губы приоткрыты. Он ввёл один палец. Белла напряглась, внутри стало туго, мышцы сжались вокруг его пальца, почти не пуская дальше. Карлайл замер, не двигаясь. Ждал. Она выдохнула — и напряжение чуть отпустило. Он продвинулся глубже, на фалангу, и снова замер. Потом начал двигаться — едва заметными толчками внутрь-наружу, расширяя её изнутри. Когда второй палец вошёл почти без сопротивления, он начал дразнить — сгибал их внутри, нащупывал шершавую точку на передней стенке, надавливал на неё, когда входил, и отпускал, когда выходил. Белла скулила низко, с горла, почти без звука. Карлайл вынул пальцы. Поднялся над ней, переставляя колени по бокам от её бёдер, и опустился ниже — поцелуями по животу, по лобку. Он раздвинул её складки языком движением снизу вверх, от входа к клитору. Белла дёрнулась всем телом. Он лизал долго, меняя ритм: то быстро и мелко, то медленно и широко, то замирая прямо на точке, прижимаясь к ней губами. Белла кончила неожиданно для себя — тело свело резкой судорогой, ноги сжались по бокам его головы, и она выгнулась так сильно, что Карлайл едва удержался. Он не останавливался — продолжал лизать через спазмы, пока они не стихли до мелкой дрожи. Она лежала мокрая от пота, тяжело дыша, когда он поднялся и поцеловал её в губы. — Карлайл, войди, — прошептала она. Карлайл навис сверху, опираясь на локти, и направил член к её пульсирующему после оргазма входу. Он вошёл медленно, давая ей привыкнуть. Белла вцепилась ему в плечи. Внутри было тесно. Его член заполнял её целиком, растягивая стенки, и на грани входа ощущалось легкое жжение. Он замер, когда вошёл до конца и смотрел ей в глаза. — Всё хорошо? — Да, — выдохнула она. — Двигайся. Он начал — медленно, выходя почти полностью и снова погружаясь, следя за каждым её вздохом. Каждое его движение было плавным, как приливы. Белла обхватила его ногами за талию, притягивая ближе, глубже. — Сильнее, — попросила она, когда жжение стихло и осталась только тугая наполненность. Он ускорился, толчки стали короче, жёстче. Белла застонала громко, не сдерживаясь. Её ногти впились ему в спину, оставляя белые полосы, которые тут же исчезали. Карлайл чувствовал, как близок, напряжение собиралось внизу живота тугой пружиной. Белла тоже кончала, он видел по тому, как её глаза закатились, как рот открылся в беззвучном крике, как мышцы влагалища сжались вокруг него волнами. Он кончил внутрь, вместе с ней — резко, с коротким глухим стоном, вжимаясь в неё до конца. Он замер на несколько секунд — тяжело дыша, сжав её бёдра так, что останутся синяки. Потом мягко, не вынимая, перекатился на бок, увлекая её за собой. Они лежали лицом к лицу, всё ещё соединённые. Карлайл потянулся к её лицу, убрал влажную прядь со лба. — Ты в порядке? — спросил он. Голос сел до хрипоты. — Более чем, — ответила она. Он вышел. Белла почувствовала, как его семя, смешанное с её смазкой, потекла по промежности, на бедро, на простыню. Она прижалась к нему, положив голову на грудь туда, где не было сердцебиения. Тишина. Только её дыхание и отдалённый шум машин за окном. — Карлайл? — М? — его голос был низким, сонным. — Я хочу остаться с тобой. Навсегда. Он погладил её по волосам — от макушки до лопаток, проводя пальцами сквозь спутанные пряди. — Это уже решено, — сказал он. — Ещё в ту ночь, когда я впервые зашёл в твой бар. Она закрыла глаза и улыбнулась — уголками губ, не открывая рта. Они пролежали в постели до самого обеда. Белла дремала, просыпалась, снова засыпала — впервые за долгое время без кошмаров, без тревожных снов. Простыня под ними промокла и смялась, одеяло сползло на пол, по телу засохли дорожки пота и его семени. Карлайл лежал рядом, не двигаясь, и смотрел на неё. Ему не нужно было спать, но он нуждался в этих минутах тишины, когда мир сжимался до размеров спальни, до её дыхания, до тепла её тела — такого живого, такого хрупкого, такого его. Когда она окончательно проснулась, солнце уже клонилось к закату. — Который час? — спросила она хрипло. — Пятый, — ответил он. — Ты проспала почти шесть часов. — А ты? — А я был рядом. Она села, поправила сползшую простыню. — Ты невыносим. — Я знаю. Она потянулась, и он заметил, как её тело уже не такое напряжённое, как раньше, двигается свободно, без стеснения. Она привыкала к нему. К его присутствию. К тому, что он всегда рядом. — Я хочу есть, — сказала она. — По-настоящему. Не твою резиновую яичницу и не идеальные блины. — Обижаешь, — усмехнулся он. — У меня есть консервированный суп, хлебцы и масло. — Это звучит как пир. Она надела его рубашку, ту самую, что была на нём вчера. Они приняли душ и пошли на кухню. Он открыл банку супа, разогрел на плите, распаковал хлебцы. Она сидела за столом, болтая ногами, и смотрела, как он колдует над кастрюлей. — Ты мог бы нанять повара, — заметила она. — С твоими деньгами. — Мог бы, — согласился он. — Но тогда я бы не чувствовал себя... нормальным. А мне важно это чувство. Он поставил перед ней тарелку с дымящимся супом, сам сел напротив с бокалом вина. — Ешь, — сказал он. — Потом поговорим. — О чём ты хочешь поговорить? — спросила она, когда тарелка опустела. — О будущем, — ответил он. — О нашем будущем. Она отодвинула тарелку, обхватила чашку с чаем. — Я слушаю. Он помолчал, собираясь с мыслями. — Я хочу, чтобы ты знала, — сказал он наконец, — что ты не обязана оставаться со мной. Если однажды ты решишь, что эта жизнь — не для тебя, я не буду тебя удерживать. — Ты меня выгоняешь? — Нет, — он покачал голо— Я даю тебе право выбора. Она поставила чашку, подалась вперёд. — А если я не хочу выбора? Если я уже сделала его? — Тогда мы будем вместе. Сколько сможем. Но ты должна понимать: ты стареешь, а я — нет. Твои дети, если они будут, вырастут, а я останусь прежним. Твои внуки будут называть меня дядей, который совсем стареет. И рано или поздно... ты уйдёшь. Он произнёс это спокойно, без надрыва, но Белла слышала, как дрожит его голос на последних словах. — А если я не уйду? — спросила она. — Если я останусь? Он поднял на неё глаза. В них был тот самый золотой огонь, который она видела в моменты сильных эмоций. — Ты не можешь остаться. Ты человек. — Ты можешь сделать меня не-человеком, — сказала она. — Я знаю, что это возможно. Ты обращал других. Тишина повисла между ними, тяжёлая, как свинец. Карлайл смотрел на неё, и его лицо медленно теряло краски — становилось белым, почти прозрачным, насколько это было возможно. — Ты не понимаешь, о чём просишь, — сказал он тихо. — Тогда объясни. Он встал, подошёл к окну, за которым уже сгущались сумерки. — Это не просто бессмертие, Белла. Это вечный голод. Каждый день ты будешь просыпаться с жаждой, которую нельзя утолить водой или вином. Ты будешь чувствовать запах крови каждого человека, который окажется рядом, и твой разум будет кричать тебе: пей. Пей, или ты сойдёшь с ума. Он повернулся к ней. — Я контролирую себя, потому что у меня было двести лет практики. Ты — не сможешь. Ты будешь мучиться. А я буду смотреть на это и ненавидеть себя за то, что сделал с тобой. — А если я справлюсь? — Это не вопрос силы воли, — сказал он. — Это вопрос природы. Ты станешь хищником. И каждый день тебе придётся выбирать: убить или умереть от голода. Не физически — морально. Это разъедает изнутри. Она встала, подошла к нему, взяла за руку. — Ты справился. Джаспер справился. Эсми справилась, Эдвард. Почему я должна быть слабее? — Потому что я люблю тебя, — ответил он. — И не хочу рисковать. Она сжала его пальцы. — А я люблю тебя. И хочу рискнуть. Он смотрел на неё долго, очень долго. Потом медленно покачал головой. — Не сейчас, — сказал он. — Дай мне время подумать. Дай себе время понять, действительно ли ты этого хочешь. Не из страха потерять меня. Не из желания быть «как все». А потому что это твой выбор. — Хорошо, — сказала она. — Я подожду. Но не вечно. — Я знаю.

*****

Остаток вечера они провели у камина. Карлайл налил ей вина, себе — виски. Сидели в креслах напротив друг друга, и огонь бросал тени на стены. — Расскажи мне о том, как ты впервые кого-то обратил, — попросила Белла. — Эсми, — ответил он. — Это было в девятнадцатом веке. Она умирала от скарлатины. Я не мог спасти её как врач — слишком поздно. Но мог дать ей второй шанс. Я спросил, хочет ли она. Она сказала да. И я сделал это. — Она жалела? — Иногда, — признался он. — Особенно в первые годы. Но потом привыкла. Нашла себя. Научилась жить с тем, кем стала. — А ты? Ты жалел? Он задумался, глядя на огонь. — Я жалел, что не спросил её раньше. Что дал ей страдать так долго. Но сам акт... нет. Я спас её. Пусть не так, как хотел, но спас. Она поставила бокал, подошла к его креслу, села на подлокотник. — Ты и меня спас, — сказала она. — В ту ночь, когда Розали хотела убить меня. И когда Эдвард угрожал. И когда мы бежали из города. — Я защищал тебя, — поправил он. — Это другое. — Для меня — одно и то же. Он обнял её, прижал к себе. — Ты упрямая, — сказал он. — Я знаю. И это тоже твоя заслуга. Она поцеловала его в висок, и они замолчали. Огонь потрескивал, за окном шумел ветер, а где-то далеко, в городе, который они покинули, жизнь шла своим чередом.