DEAD DISCO DANCER

Усталое тело под полицейским плащом — взопревшее от пары одеял и обманчиво мягкое после сна. Ныне оно медленно остывает, покрываясь колючими мурашками. От холода неприятно подёргиваются не успевшие ещё проснуться его части. Особенно сильно достаётся спине: чудовищный ветер её лижет, подгоняя идущего по дороге человека. Человек идёт едва-едва, потому что взгляд его расфокусирован, глаза закрываются, а на дорогах — наледь. Но он пытается поторопиться, изо всех сил. Его очень ждут. Человек чертыхается и шмыгает носом, чувствуя, как по лицу стекают сопли. Глаза его противно щиплет и режет от осуждающего взгляда таращащего сверху фонаря. Фонарь как бы говорит ему: — А ты опять! И лейтенант Ревашольской Гражданской Милиции, Жан-Герон Викмар, мысленно отвечает фонарю, сплёвывая тому под длиннющую металлическую ногу: — Да. Фонарь никогда его не поймёт.

***

Старая оконная рама сплошь покрылась инеем изнутри. Болезненный свет лампы отражается в ледяных узорах, дрожит в них, будто это пламя, а не бездушная электрическая дрянь, — самая дешёвая из всех, что были в ближайшем ломбарде. Ничего живого, ничего тёплого в её мигающем белом свете нет. Он будто бы делает помещение ещё холоднее и ещё уродливее, умело подсвечивая самых гадких обитателей квартиры, притаившихся то тут, то там: бутылки; пятна от пролитого алкоголя, впитавшиеся в пол; упаковки из-под пищи быстрого приготовления; груды мятых салфеток, желтеющие и слипшиеся; порножурналы. Не жилище, а обитель призраков прошлого. Они сидят на полу, и на чёрные брюки, чёрную рубашку и чёрный плащ лейтенанта Викмара налипают пыль, грязь, клочки волос, крошки и, наверное, споры плесени, если таковые здесь имеются. В этой квартире ведётся подлинная борьба за выживание, и даже микроорганизмы, привыкшие обитать в вечной мерзлоте, могли бы не справиться с величественным ужасом этого места. На человеке, который жмётся к сателлит-офицеру, крупно дрожа всем телом — потрёпанная бесформенная майка и видавшие виды джинсы, протёртые в нескольких местах. Мужчина шумно хватает ртом воздух, неразборчиво что-то бормоча, одной рукой с силой сжимает плечо своего напарника, другой — самого себя тянет за сальные бакенбарды. Жан думает о том, что лейтенант-дважды-ефрейтор, к несчастью, не сказочный рыцарь из детских стишков, чтобы суметь вытянуть себя за волосы из трясины. Из трясины, состоящей сплошь из веществ и неоправданных надежд. А ведь некогда он действительно был для Викмара героем. Дюбуа, конечно, не летал на Луну на ядре, не скакал на половине лошади, не вырастил вишнёвое дерево на голове оленя, и всё-таки… Всё-таки… От этой мысли у Жана кружится голова, предательски начинают слезиться глаза. Опять. Они думали, что после Мартинеза станет лучше. Громкое, запутанное дело, блестяще проведённое расследование. Его фотография на первой полосе самой читаемой газеты. Новый друг. Даже несколько друзей. Жан подвинулся бы. Жану было бы не жалко. Он бы стерпел, закусив кулак, сколько угодно новых друзей Гарри, лишь бы всё это не повторялось сызнова. Даже если бы Дюбуа ничего не вспомнил, включая самого лейтенанта Викмара, это всё равно было бы лучше, чем возвращение старых порядков. Но его память неуклонно надвигалась на них. Как шторм на море. Как лава, вырывающаяся из жерла вулкана. Приступы агрессии. Пьяный угар. Химическое забытье. Искусственный кайф. Дора Ингерлунд в золотистом сиянии. Нищета. Аборт. Коалиционное правительство. Клокочущее одиночество. Голоса. Кошмарные сны. Дышащая в спину гражданская война. Мечты о революции и подавление этих мечт. Конец света, наступающий им на пятки. Таинственный серый туман, стремящийся однажды поглотить всё и вся на своём пути. Диско-шар, переставший, было, крутиться волчком, замедлился и мерно закачался на месте. Дюбуа даже не пил несколько месяцев, позволяя им, измотанным, наконец-то выдохнуть. Но потом диско-шар в его подсознании закружился снова, в своём безбашенном, нечеловеческом ритме. И вот он раскрутился столь сильно, что от него начал исходить дым. Он сочится из ушей Гарри, из пор, из глазниц — тоненькими струйками, будто кто-то внутри него курит сигарету за сигаретой. Жан чувствует этот запах: дешёвый табак, смешанный с металлическим запахом крови. С рвотой и потом. С чем-то медикаментозным, гадко отдающим корнем солодки. С сладковатым белым порошком, от которого чешется нос, а во рту всё покрывается корочками. Лейтенант-ефрейтор дрожит и вжимается в него с такой силой, что у Викмара ноют рёбра. Кожа напарника мокрая, будто его только что выловили из ледяной воды, и при этом горячая, как печка. Ладонь сателлит-офицера скользит по его щеке — щетина колется, под ней пульсирует вена, бьётся так быстро, что, кажется, сейчас лопнет и брызнет. Чёрной, загустевшей кровью. — Гарри. Гарри, пожалуйста, посмотри на меня. Дюбуа дёргается, всхлипывает, захлёбывается во вдохах, отворачивается, бьётся о стену головой. — Гарри. Гарри. Жан не планировал шептать, но говорить громче у него не выходит. Голос хрипит, не слушается. Страх сковывает движения, заставляет пальцы в ботинках судорожно поджиматься. Ноги начинают затекать от неудобного положения тела. Сателлит берёт его лицо в ладони, прижимает к своей груди, прячет его беснующиеся гигантские зрачки от слишком яркого света гадкой белой лампы. — Гарри, прошу тебя, успокойся, — говорит Викмар на изломе собственной силы воли, и мысленно проклинает себя, весь этот мир, этот день и всё, что могло бы сделать их такими, какими они являются. Он настолько устал от этого, что в нём нет даже привычной всепоглощающей ярости, которая всегда помогала Жану вставать по утрам. Что будет помогать ему вставать по утрам теперь? До начала их с Дюбуа рабочей смены — четыре часа. Чёртовых четыре часа. — Та девочка. 43-я авеню… — шепчет Гарри, и его голос напоминает скрежет ржавого ножа по стеклу, — Она лежит в красной комнате, и пол там из шевронов, и кровь течёт вверх, по стенам… вверх… к потолку, где пауки плетут ковры из её волос. Она смеётся и зовёт меня. Жан обнимает его сильнее, будто может выдавить этот бред из него физически. Но споры сего вредоносного растения всё глубже просачиваются в лёгкие Гарри, в его кровь, в его мозг. Этот бред передаётся ему, Викмару, воздушно-капельным путём. Ветвями безумия врастает в его плоть. Замещает его здоровые клетки этими, — вечно болящими, изнывающими. — Она умерла, Гарри, — тихо говорит сателлит-офицер, со скорбной улыбкой гладит спутавшиеся пряди чужих волос, — Девочка с 43-ей авеню. Год назад. Переборщила со спидами. Ты сам нашёл её. В ванной. Помнишь? Передозировка, и никакого налёта тайны. Гарри трясёт головой. Он не помнит. Или помнит слишком хорошо — и это гораздо хуже. Он хрипит, давится воздухом, будто бы его лёгкие набиты соломой. Его напарнику почти физически больно слышать эти сипящие, влажные звуки, исходящие из грудной клетки Дюбуа. — Они снятся мне. Они все. С выпавшими глазными яблоками и выкрученными руками. С вспухшими синими телами. С червяками, копошащимися у них в паху… И знаешь, что, Жан? Ещё мне снится огонь, идущий по кругу, — он вдруг поднимает голову, выписывая беснующими зрачками вензеля в воздухе, и взгляд Дюбуа вмиг делается чётким, фокусируясь на напарнике — до страшного трезвые, слишком трезвые и обезоруживающе живые, испуганные глаза, — Огонь идёт по кругу, Жан. И мы все в нём танцуем. Диско. Последнее диско. Мёртвые танцуют лучше всех. В последнее время лейтенант Викмар слышит это всё чаще. Раньше Гарри упоминал свои видения вскользь, или же признавался в них только будучи совершенно пьяным и удолбанным вусмерть. Конечно, он пересказывал и сны: множественные переливчатые образы Доры Ингерлунд в белом струящемся платье сменялись взрывами, подранными телами сослуживцев и лично его, Гарри, трупом, шатающемся на дереве возле «Танцев в тряпье». Но всё же, речь его была ясной и осознанной… Преимущественно. Теперь он говорит это и днём. И ночью. И в те короткие промежутки между, когда вроде бы молчит, но губы всё равно шевелятся, будто он жуёт собственный язык, чтобы не выпустить наружу что-то ещё более страшное. Теперь Жан окончательно потерялся между всеми его сновидениями, предсказаниями, спорами с голосами и банальными мыслями вслух. Теперь понять, трезв Дюбуа, пьян или обдолбан, стало фактически невозможно. Кажется, разум его окончательно превратился в кашу, как он некогда и мечтал. Удивительно, что Гарри всё ещё доверяют работу в участке. Впрочем, Викмар боится представить, как быстро всё закончилось бы без этой работы. Холод просачивается сквозь его чёрную рубашку, сквозь кожу, сквозь кости, оседает где-то в районе сердца тяжёлым, мокрым комом. Жан смотрит в пустые глаза Гарри, остекленевшие также быстро, как секунду назад они наполнились былой ясностью. Это был мираж. Лишь мираж. Дюбуа вдруг прижимается лбом к его лбу. Их дыхание образует маленькие белые облачка, потому что едва держащаяся в раме форточка снова распахнулась от сильного порыва ветра, создавая в комнате едва ли не минусовую температуру. Лейтенант-ефрейтор запускает неестественно горячие ладони Викмару под одежду. Тот замирает, — как охотник и как загнанное животное одновременно. Лишь бы не испугаться самому и лишь бы не спугнуть. Из носа у Гарри начинает идти густая, лениво стекающая кровь. Она попадает Жану на лицо, щекочет ему губу. Сателлит-офицер подавляет желание облизать, чтобы не чесалось. Учитывая нынешнего Гарри — себе дороже. — У тебя серые глаза, Вик. Может быть, поэтому тебе легче смириться? С тем, что происходит. С тем, что туман сгущается, а люди мрут, как мухи. С тем, что она скоро придёт и передавит нас… Задушит нас. Изувечит и изнасилует. Как ты с этим живёшь, а, Вик? Напарник лейтенанта-ефрейтора дрожит, но не может заставить себя встать и закрыть сраную форточку, — не может, потому что боится, что Гарри успеет что-то вытворить в эту злосчастную секунду, когда Викмар повернётся к нему спиной. Очень странно бояться отвернуться от человека, с которым вы когда-то стояли плечом к плечу на поле боя. Сама эта мысль обухом ударяет по голове. То, что происходит с ними — чудовищно и неправильно. — Всё будет хорошо, Гарри, — выдавливает из себя Жан, пытаясь снова прижать его к себе. Конечно, он в это не верит. Никогда не верил. Родился не верящим в это, не верящим и умрёт. — Ну конечно… — Дюбуа раскачивается на месте, снова цепляясь за свои волосы, и Викмар качается вместе с ним, по инерции, ухватив его за локоть, — Тебе легко говорить. А я становлюсь… Я становлюсь совсем бирюзовым… У Жана с какой-то немыслимой силой болит голова. Он не выдерживает, и из глаз его начинают течь слёзы. Выносить всё это год за годом — самоубийство. Это невозможно. Продолжаться так больше не может. Но оно продолжается. Именно поэтому Кицураги ушёл на прошлой неделе. Перевёлся назад, в пятьдесят седьмой. Он долго, очень долго противился этому желанию, а когда решился — даже звал сателлит-офицера Гарри Дюбуа последовать его примеру. «Так будет лучше для вашей карьеры, лейтенант Викмар», — сказал солиец, и в выражении его лица Жан отчётливо рассмотрел сочувствие. А потом Викмар сказал ему, что не станет этого делать, и жалость в чужих глазах в мгновение обратилась в презрение. Ну надо же. Наверное, догадался, что они оба прокажённые. Проклятые. И пусть. Сказочные, разноцветные, с лошадками и пони, карусели нравились ему, Викмару, в детстве. Он всегда мечтал на такой покататься, вот только у них никогда не было денег на лишние развлечения. Однажды ему всё-таки удалось урвать мгновение счастья: вот инструктор поднимает мальчика и садит на металлическую лошадь, пристёгивает к ней. Жану хотелось накататься вдоволь, на всю жизнь. И он отказывался слезать с карусели до тех пор, пока желчь не хлынула у него потоком изо рта, попадая в нос. А потом потерял сознание. Наверное, его психотерапевт сказала бы: «Это многое говорит о вас, как о человеке, офицер». Правда, он не ходит к врачу вот уже как второй месяц. В последнее время Гарри сделался совсем плох. Эту карусель невозможно выключить. Остаётся только вцепиться в неё обеими руками, до побеления в костяшках, и терпеть. Превозмогая тошноту и мигрень. Лишь бы она не замедлилась. Лишь бы разноцветные лошадки не превратились в холодные облупленные куски металла. Лишь бы сказочный луна-парк не обернулся бы заброшенным, в рытвинах от взрывов, бесполезным клочком земли на отшибе города. Лишь бы Гарри не… Жану кажется, что атмосфера этого помещения вот-вот погубит его. Комната пахнет так, будто в ней уже много лет умирает что-то большое и многоногое, но никто не удосужился вынести труп. Холод даже не сильный, а бешеный. Лампочка не мигает — она задыхается, вспыхивает судорожно, будто её душат за горло невидимые пальцы. Свет падает криво, выхватывая из мрака куски реальности, которым лучше было бы навеки оставаться в темноте: пузырчатые разводы сырости на потолке, похожие на высохшие мозги; пустые блистеры из-под таблеток; фотографию в рамке, — лицо Доры аккуратно вырезано, а Гарри улыбчив и молод. Викмар помнит его таким. Ещё помнит, хотя нынешний Гарри давно уже убил прошлого. Почему нельзя обратить время вспять? Сателлит-офицер отдал бы за это многое. Он отдал бы всё, лишь бы человек с фотографии вернулся. Ах, если бы только он вернулся… Жан поверил бы во все его истории. Он никогда, никогда бы больше его не затыкал. Жан восторгался бы каждым его решением, только бы он не… Но диско-шар непреклонен и неумолим. Как злобный рок. Он кружится так быстро, что к нему даже невозможно прикоснуться без боли. Сателлит-офицер сжимает его обеими руками, обжигаясь о раскалённое зеркальное стекло, но это их не спасёт. Кровь из носа Дюбуа течёт ровной, тёмной струёй, спускается по подбородку, по шее, впитывается в майку, оставляя на ткани узоры, похожие на карты вымерших континентов. Он улыбается. Улыбка у него широкая, детская, страшная. Щербатые зубы испачкались в красном. — Бирюзовый… — шепчет он, и глаза его наполняются цветом — неестественным, больным, будто кто-то влил ему в зрачки жидкость для мытья стёкол, — Скоро весь буду бирюзовый. Внутри и снаружи. И в этот момент я даже не смогу больше видеть тебя, Вик. Оттуда… С неба. Наверное, я не смогу увидеть тебя, это же очень высоко… Жан не отвечает. Он только крепче сжимает Гарри в объятьях, до боли, до побеления кончиков пальцев. Его едва не выворачивает от панического, нечеловеческого страха за этого человека. Ужас лейтенанта Викмара живёт своей жизнью: он липкий, плотоядный, заползающий под кожу, обволакивающий сердце и шепчущий прямо в мозг: отпусти. Отпусти его. Отпусти металлическую лошадку. Тебя вот-вот вырвет. Ты не выдерживаешь нагрузки. Ты умрёшь. Какое-то время они сидят в тишине, а потом Дюбуа заторможенно наваливается на сателлит-офицера, прижав того к стене. Пальцы его дрожат, когда он гладит Викмара по лицу — сначала осторожно, едва касаясь его кожи, потом всей ладонью, оставляя липкие красные разводы от собственной крови. Жан не двигается. До рассвета всего четыре часа, он выдержит. Выдержит. — Вик… — говорит лейтенант-ефрейтор, давно уже переставший походить на человеческое существо, — Ты очень холодный. Я тоже, скоро я тоже буду… Гарри тянется вверх. Первый поцелуй — странный, куда-то в уголок губ. Не от робости; Дюбуа, должно быть, просто промахивается, с трудом контролируя движения скованного тремором тела. Второй — рот в рот, глубоко, жадно, зубы стучатся о зубы, кровь смешивается с кровью, солёно-металлический вкус заполняет всё. Викмар жмурится и пытается не думать, ни о чём, совершенно ни о чём не думать, потому что даже тень мысли ему сейчас не выносима. Ему тошно и между тем радостно, до омерзения хорошо и до восторга горько. Он плачет. Его слёзы примешиваются к общей какофонии ужасающих вкусов. Скоро что-то случится. Что-то случится. Что-то произойдёт, и он ничего, ничего не сможет противопоставить надвигающемуся на них. Это будет подобно падению в ледяную воду. Куску арматуры, пронзившему лёгкое. Сказочной, мигающей цветастыми огоньками карусели, гордо стоящей среди полномасштабной войны. Мёртвые солдатики привязаны к металлическим лошадкам, и на их руках алеют рытвины и потёртости от верёвок. При жизни они изо всех сил пытались вырваться. Жан не пытается. — А мне очень нравилось с тобой драться и трахаться, — шепчет Дюбуа ему на ухо дрожащим голосом, опаляя дыханием кожу, — Мне так нравилось с тобой драться и трахаться. Иногда это было просто хорошо. Иногда — охуенно. Драться и трахаться с тобой… Мне правда нравилось. Спасибо и извини. Жан хочет ответить. Хочет крикнуть. Но язык прилип к нёбу, глаза заплывают мутной пеленой. Он не спал двое суток. Может, четверо. Если ему и удавалось подремать, то только урывками, и этой ночью Дюбуа снова ему позвонил. Викмар не умеет ему отказывать, и каждую ночь он снова приходит. За разом раз. Ведь любой из них может стать последним. Времени больше нет. Есть только диско-шар, крутящийся в голове Гарри, удивительно бережно и нежно касающиеся его руки Гарри, которые гладят жаново лицо — по щекам, по вискам, по губам, оставляя багровые следы. Будто рисуют карту мест, по которым Дюбуа мог бы скучать, если бы был на такое способен. Жан *слышит*, как диско-шар в подсознании его напарника медленно взрывается, осколок за осколком, и каждый осколок — это зеркало, в котором отражается конец света. Потом Гарри толкает его. Неожиданно сильно. Так, что глухой стук собственного затылка о стену кажется сателлит-офицеру оглушающим, а в глазах вспыхивают искры, абсолютно дезориентируя. Дюбуа подрывается с места так быстро, будто его грузное, сальное тело не весит ровным счётом ничего. Почти подлетает к столу, рывком открывает ящик. От боли лейтенант Викмар практически ничего не видит, но он чувствует: Гарри берёт *его* в руку. Пальцы скользят по рукояти, оставляя на металле кровавые отпечатки. Он поворачивается. Плавно. Как в замедленной съёмке. Глаза — два мутных, мёртвых озера, в которых тонет всё, что когда-то было человеком. — Прости, Вик, — шепчет он, и голос у Гарри ломается, как кость под прессом, — Пожалуйста, не смотри. «Гарринетгарррипожалуйстанетгарриненадогарриненадогарри», — проносится в голове, но Жан не может выдавить из себя ни звука. Сателлит-офицер тянет руки вперёд, цепляется заходящими в судороге пальцами за воздух, смотрит в чужие глаза с бесконечной мукой во взгляде. У него не получается встать. — Я там ещё потанцую. Вместе с ними. Своё диско, — говорит лейтенант-ефрейтор. Гарри смотрит на него. Последний раз. Глаза вдруг становятся ясными. Совсем ясными. Как в тот день, когда они впервые встретились. Как в тот день, когда он ещё был человеком. «Нетгарригарринетпрошутебягарриумоляюгарринетгарригарринеоставляйменя», — скрипят металлические лошадки, украшенные блестящими сбруями и пышными бантами. — Я люблю тебя, — добавляет Дюбуа, виновато улыбнувшись, как нашкодивший ребёнок. Выстрел. Не громкий. Глухой. Как будто кто-то закрыл книгу. Тяжёлую. Старую. Отсыревшую. Тело Гарри дёргается один раз. Резко. Как от удара током. Потом оседает. Медленно. Колени подгибаются. Голова падает вперёд. Кровь — не брызжет. Она вытекает. Густая. Тёмная. С кусочками мозга, которые блестят в свете умирающей лампочки, как жемчуг. Жан подползает. Руки дрожат. Он обнимает. Прижимает к себе. Лицо Гарри уткнулось ему в шею. Мясо, которое притянул к себе сателлит-офицер, очень тёплое. Почти что горячее. Но оно уже остывает. Большое тело до безобразия мягкое, когда все его мышцы расслаблены. Это непривычно. Это вызывает отвращение. Жан раскачивается на месте. Вперёд-назад. Вперёд-назад. Пальцы вцепляются в волосы Гарри. Потом в свои. Выдирают. Клочьями. Кожа на голове трещит. Он кричит. Беззвучно. Рот открыт. Горло как будто бы рвётся. Слюна тянется нитями. Попадает *этому* на лицо. На оставшуюся часть лица. С тихим хлопком гаснет, наконец, отвратительная белая лампа, и Викмар благодарен ей за то, что она оставила его в темноте, лишила возможности видеть дорогое и самое любимое навеки обезображенным и искажённым. В тишине, переполненной клочками их общего безумия, как комната – пылинками, лейтенант осторожно гладит чужие губы, будто бы надеясь, что на пальцах он в какой-то момент ощутит его вдох. Но груда мяса на его руках не шевелится. Совсем не шевелится. Оседает, проваливается между пальцами. Студёнистая жидкость, капающая меж осколков черепа, впитывается в деревянные доски пола. Там, где Гарри сделался совсем бирюзовым, станет ли ему легче? Станет ли в его сердце спокойно и тихо-тихо? Замедлится ли, наконец, карусель? Сможет ли он посмотреть на Жана оттуда, учитывая, что это так высоко? Викмар может, наконец, открыть рот. Он громко, хрипло, ужасающе смеётся. Если бы Дюбуа восстал из мёртвых, сателлит-офицер мог бы сызнова убить его, — до того это колкий смех. Этим хохотом можно было бы вспороть его мягкий живот. Раскурочить болезненно-чувствительные бока и кости рёбер. За окном, в распахнутой форточке, стоит такая ночь, что кажется, будто кто-то вывернул мир наизнанку и вытряхнул из него всё светлое. Снег не падает, он висит в воздухе тяжёлыми, грязно-серыми клочьями, будто небо рвёт собственную кожу и бросает её вниз. Фонарь напротив полумёртв: стекло разбито, лампочка сиротливо торчит среди осколков, а вокруг свисают провода, как высунутый язык повешенного. Ветер воет в этой дыре низко, по-звериному, и каждый порыв врывается в комнату ледяными иглами, бьёт по лицу, по рукам, по рыхлому мясу, которое Жан всё ещё прижимает к себе. Стёкла покрыты толстым слоем инея, но сквозь щели видно, как улица тоже умирает: медленно и мучительно. Там нет ни одной живой души. Только пустые окна соседних домов, чёрные, как выжженные глазницы. В одном из них кто-то когда-то повесил занавеску, теперь она торчит клочьями, промёрзшая, твёрдая, как трупная кожа. Ветер хлопает форточкой, раз, другой, будто стучит кто-то снаружи: «впусти, впусти, мне тоже холодно». Каждый удар — как молотом по обнажённому нерву. Мороз такой, что кровь на полу уже начинает подмерзать, превращается в липкую корку, в которой застревают волосы, осколки кости. Сателлит-офицер смотрит туда, в эту ночь, и видит, как небо опускается всё ниже, ниже, пока не касается крыш. Оно тяжёлое, влажное, гнилое, будто огромный труп кита, который выбросило на город. И в этом небе нет звёзд. Есть только одна большая чёрная дыра, прямо над их домом, и она медленно расширяется, втягивает в себя свет, тепло, остатки разума. Скоро она проглотит всё. И комнату. И его. И то, что он всё ещё обнимает. Так тихо. Только где-то в голове у Жана скрипит и крутится диско-шар — медленно, устало, отражая в каждом осколке одно и то же лицо.