обречено

Два абсолютно идеальных любовника. «Идеальных» — зачеркнуть и на их место написать «обречённых». Дазаю давно плевать. Чуя любит сильнее, чем нуждается в воздухе. Дышать — обречено. Жить — обречено. Любить — обречено. Маленькая однушка в одном из бедных районов Токио поддерживает свой относительно благополучный вид лишь благодаря стараниями Чуи. Он в целом старается, лишь бы их отношения сохраняли вид отношений, а не только жилище вид жилища. Он встречает Дазая из института поцелуем в щеку и горячим ужином. Как нормальные пары. Он заставляет Дазая по пятницам выбирать фильмы для совместного просмотра. Как нормальные пары. Он силится и заставляет Дазая говорить о чувствах. Как нормальные пары. А потом кашляет в унитаз ёбаными цветками сакуры. Любимыми цветами Дазая. Дазаю всё ещё плевать. Он не кашляет цветами. Он не мучается в приступах сродних с приступами астмы, когда из тебя блевотой вылетает сотня цветов, и ты совершенно не можешь дышать. Давай никогда не успокаивает в такие моменты. Потому что ему плевать. А Чуя задыхается. Задыхается в своем цветочном кашле, который со стороны может и выглядит красиво, но на деле — до ужаса страшно. Пик болезни начнется, когда ты не просто будешь выкашивать из себя маленькие розовые цветочки, а постепенно станешь покрываться ими. И тут не помогут таблетки, уколы, капельницы. Не поможет уже шанс на взаимную любовь, ха, да Чуя может даже не надеяться. Их отношения изжили себя год назад. Накахара понял это, когда из его горла вылетел маленький цветок сакуры. Это было больно. Больнее фразы: «Я тебя больше не люблю». Больнее фразы: «Мы расстаёмся». Безмолвное отвержение, которое мигом становится болезнью. Они трахаются по средам и воскресеньям. Чуе нравится иметь своеобразный распорядок. Понедельник — совместная готовка (повар из Дазая никакой), вторник — прогулка в ближайшем сквере, среда — секс, четверг — день, когда можно не притворяться, — день простого сожительства, пятница — совместный просмотр фильмов, суббота — день уборки, воскресенье — секс, причем неоднократный. На нём держались слабые чувства Дазая. Сегодня воскресенье. Икры Чуи — на плечах Дазая, член Осаму двигается быстро и почти жестоко. Но Накахаре нравится. Нравится эта жестокость, нравится некий азарт, некий риск. Ладонь Дазая резко сжимается на шее Чуи, оставляя лишь каплю кислорода. Тот сдавленно стонет и кивает, мол продолжай, мне нравится, когда ты выдавливаешь из меня душу. — Не боишься, что задушу до потери сознания? Или до потери жизни? Дазай пьяный. Естественно он, блять, пьяный. У него тоже есть распорядок, согласно которому по выходным обязательно нужно напиваться. В нем примерно бутылка Мартини без всяких разбавителей в виде апельсинового сока. Для Чуи, ценителя дорогих вин, пить голый Мартини, все равно что пить машинное масло. Именно такой у него вкус. И, в общем, суть в том, что пьяный Дазай может. Не до смерти, конечно, но до потери сознания точно может задушить. — Кишка тонка, — ухмыляется Чуя. Не тонка. Знает. Блефует. — Проверим? — точно так же ухмыляется Дазай. — Не горю желанием. Ладонь продолжает сжимать с той же силой. Силой достаточной, чтобы Чуя мог дышать, пока Дазай продолжает его дотрахивать. Вторая ладонь плавно ложится на член и водит туда-сюда. Осаму двигается внутри всё так же быстро и кончает не выходя. У него будто в привычку вошло кончать внутрь. Не то чтобы Чуя против. Тот изливается себе на живот и обессиленно обмякает. Дазай даже пытается в заботу после секса. Набирает горячую ванну с пеной и относит Чую. Тот устало распластался по ванне, но когда понял, что остался один, сел на корточки и обхватил себя руками за плечи. И тут по телу пробежали мурашки. Проведя рукой по всему предплечью для достоверности, Чуя снова вздрогнул. На плече выросло несколько цветов. Это конец. Это точка невозврата. Если цветочный кашель можно было глушить таблетками, то отростки на теле не вылечит ни один доктор. Это путь в могилу. Сначала это маленькие цветочки на плечах, бедрах, икрах. Потом — ветви на коленях, локтях, шее. А потом — целые кусты на рёбрах, руках, везде, где осталось свободное от цветов пространство. И ты продолжаешь кашлять блядскими цветами. У Чуи вторая стадия. Он мучительно закашливается, и на пене оказывается целая веточка сакуры. Обречено. Чуя слышит, как Дазай в комнате громко чертыхается, пытаясь сменить постельное бельё, и тут на Накахару падает ещё одно осознание. Для Дазая совместная жизнь — рутина. Для Чуи же это последнее связуемое с чем-то, что можно назвать любовью. Для него совместная жизнь не просто сосуществование. Это кислород. Вода. Еда. Всё это вместе взятое разом. Когда ты заболеваешь ханахаки, ты становишься привязанным к объекту своей любви в сотни раз сильнее. Ты начинаешь зависеть. И чем меньше у него, объекта любви, остаётся хоть каких-то чувств к тебе, тем больше на тебе цветов. Чуя молится, чтобы Дазай продолжал хоть капельку любить его, продолжал испытывать хоть горошину чувств, лишь бы Накахара не превратился в мёртвый куст. — Чуя! — слышится из спальни. — Заканчивай с ванной и помоги мне заправить этот чёртов пододеяльник! Чуя закашливается снова, цветы летят в воду, и парень вынимает пробку из ванны. Он принимает короткий душ, натягивает домашнюю футболку Дазая и чистое белье. И идёт помогать. Идёт поддерживать рутину мнимой любви. Они с горем пополам заправляют одеяло и ложатся спать. Чуя во сне обнимает Дазая, и тот не против. Тому всё равно. Ему снится, как он покрывается цветами полностью, как изо рта всё вылетает и вылетает сакура. Хочется прижаться поближе, так крепко сжать Дазая, что случайно сломать ему парочку костей. Хочется хотя бы на секунду почувствовать себя в безопасности в объятиях Осаму. Но он этой безопасности не даст. Ему всё равно. А через ровно три недели, точно так же принимая ванну после секса, Чуя увидел, что цветы разом проросли по всей руке. От плеча до запястья. Отправная точка. Накахара понимает, что он не сможет бороться. От цветов по всему телу нет таблеток. Ни один врач не поможет. Народный лекарь пожмет плечами и выпишет лишь какой-то отвратительный отвар. Это медленная смерть, пускай и в какой-то мере красивая. Нет, наверное, правда красиво лежать в гробу покрытым сотнями цветочков сакуры. Но Чуя не хочет такой смерти. Он судорожно достает из бритвы лезвие и режет, уже не чувствуя боли. Попадает по бледной коже, по венам, срезает мелкие лепестки. Вода в ванной окрашивается в красный и наполняется мелкими лепестками. На запястье — цветы и десятки порезов вдоль. Чуя не захотел дожидаться полнейшего превращения в цветочный куст. Он выбрал быструю смерть. Возможно, теперь Дазаю не всё равно.