dianthus

Настенные часы тикали каждую секунду, что они смотрели друг другу в глаза. Они тикали каждую секунду, что работали аппараты жизнеобеспечения Канаме. Они тикали каждую секунду, что Тацуми стоял на сцене и пел что есть мочи, рядом с людьми, что заботились о нем больше всего, и каждую секунду, что Канаме не мог. Тацуми смог посетить Канаме всего во второй раз с тех пор, как ему рассказали обо всей ситуации, и он все еще не мог привыкнуть к зрелищу перед собой. Он смотрит в знакомые золотые глаза, а они глядят на него в ответ так же, как и все эти два года. По крайней мере, как ему тогда казалось. Этот взгляд удерживает его, не давая пасть на худое тело и светло-голубые волосы, что так сильно отрасли. Они точно не позволяют ему увидеть, как дрожат чужие губы в недосказанности. “Тебе совсем нечего мне сказать?” Спрашивает Канаме. Тацуми даже не осознает сказанного, просто сосредотачивается на том, как именно это прозвучало. Он звучит иначе, как же еще. Чего он ожидал? Как он будет звучать, как в воспоминаниях Тацуми, когда он сам заменил это воспоминание фальшивым, и когда Канаме не использовал свои голосовые связки годами? Тацуми принижает себя за такую бестактную и глупую мысль. Он другой, не в плохом смысле — нет, никогда не в “плохом смысле”, потому что Канаме никогда не будет менее чем идеальным для Тацуми. Тацуми принимает хрипоту нового голоса Канаме и понимает, что он не против, если ему приходится дольше формулировать и понятно выражать свою мысль. “— Или ты опять на меня попялиться пришел?” Тацуми моргает. Канаме выбил его из подобия транса, в котором он находился. Так странно ли — смотреть? Смотреть или изучать своего старого друга? Ему приходится изучать его после такой долгой разлуки. Он сомневается, что основные черты Канаме сильно изменились — и даже если так, между ними ничего не поменяется — что не скажешь о его глазах, так что он будет изучать их, пока вновь не запомнит. “Прости. Я думал, это взаимно,” Признается Тацуми; его голос чуть слышнее шепота. Он обращается с атмосферой так, словно она расколется на части от чуть быстрого движения или слишком громкого звука. “Взаимные гляделки…” Повторяет парень на постели с сомнением на языке, и Тацуми вежливо кивает в подтверждение. “...Если уж кто и должен пялиться, так это я,” Бормочет Канаме. “Я до сих пор не привык к взрослому Тацуми-семпаю, не важно, сколько я на тебя смотрю. И твои волосы…” “То же я могу сказать и о твоих, Канаме-сан.” Канаме мрачно отвел взгляд, и Тацуми жалеет, что вообще открыл рот. “...Знаю. Но лучше бы ты этого не делал. Братец сказал, он подстрижет их, как представится возможность.” Он звучит так, словно хочет сказать что-то еще, но его голос стихает к концу предложения. Он дискомфортно почесывает затылок и тянется за бутылкой воды на прикроватном столике для облегчения. Тацуми вновь моргает и смотрит, как парень напротив него медленно пьет. Он знает, что это грубо и вообще не в его стиле так сосредоточенно смотреть, но ему сложно делать что-либо еще. Сложно хотеть сделать что-либо еще. “Не стоит так много говорить. Прости, что заставил тебя.” Канаме вертит головой, закрывая бутылку, “Все нормально. Сазанами такой же. Мне все равно нужно к этому привыкнуть.” Тацуми приоткрывает рот, “...Джун-сан? Он знает? Я не ожидал.” “Он был одним из первых, прямо после тебя. Думаю… Думаю, он…” Канаме затихает, не задумчиво и не понимающе. Тацуми замечает, что Канаме больно произносить эту мысль. “Знаешь, не важно. Я не хочу сейчас о нем говорить.” Тацуми кивает, “Хорошо. Тогда не нужно.” Канаме так же кивает в ответ, не отвечая как-либо еще. Раньше Канаме был таким разговорчивым. Это было одним из его любимых качеств в нем, если бы ему пришлось выбирать. Тот факт, что он больше не начинает разговор или тирады, смущает Тацуми — вся эта ситуация его невероятно смущает — но он никогда не обвинит в этом Канаме, и он научится любить его молчание так же, как он любил его голос. Тацуми почти-что хочет сказать что-нибудь еще — снова извиниться или хотя бы отвлечь Канаме от обременяющих мыслей, но о чем им разговаривать? Что Тацуми скажет, что не сделает еще больнее его и так израненной душе? Сказать о том, какая у него прекрасная жизнь и людях, с которыми он подружился за эти два года, будет просто бестактно, но не то, чтобы Канаме есть что рассказать о своей жизни. В воздухе повисает неловкая тишина, когда Канаме отворачивается посмотреть в окно. Тацуми не знает, что ему делать или говорить; он не привык к неловким ситуациям. Лично он никогда в такой не находился, потому что способен блаженно убедить себя в этом. Но сейчас, когда он смотрит на Канаме — это прямо у него перед носом, и ему некуда бежать. Тишина Канаме уже более чем знакома. Может, он даже знаком с ней больше, чем с Тацуми, но единственное, что их разделяет, — это время. Несколько секунд болтовни голосов за окном и звона пустоты почти невыносимы для Тацуми: они открывают проход в воспоминания, что преследуют его лишь во снах. Его сердце безудержно болит, просто представляя, что чувствует Канаме, и все те ужасные вещи, что ему приходилось терпеть, без возможности разделить с кем-то свою боль. Тацуми следует за его взглядом во внешний мир. Возможно, если он увидит то же, что и Канаме, он сможет понять его мысли, все, что его терзает и заражает кровь в его венах худшими чувствами. Но все, что он видит: это ряды зданий, тянущихся вдоль улицы, и он понимает, насколько несчастен должен быть Канаме. Как же наивно с его стороны было подумать, что это сработает. Уголком глаза он видит, как Канаме делает глубокий вдох. Он также слышит его хрип. То невероятное облегчение, что должен чувствовать Канаме от возможности наконец самостоятельно дышать, без помощи аппаратов и трубок в его теле, — это что-то, что Тацуми никогда не поймет и не прочувствует. Канаме говорит, но не о виде за окном. “Лаванда очень сильная — то есть, ее запах. Ты еще принес?” Он поворачивается к Тацуми, вновь ловя его взгляд. Тацуми уверен, что однажды он его не отпустит. Ему еще нужно подумать: хочет он этого или нет. “У тебя что-то в сумке, не так ли?” Спрашивает Канаме, прежде чем он успевает ответить на прошлый вопрос. “Ты с ней до этого возился.” “Ах,” Останавливается Тацуми, понимая, что его поймали. Не то чтобы он пытался прятать то, о чем говорил Канаме. По крайней мере, не вечность. Он благодарен за то, что Канаме решил проигнорировать все нехарактерные ему действия и заговорил о другом. Он хихикает, ставя сумку себе на колени, “Я не думал, что ты заметишь.” Пару секунд он думает, что ему сказать, прежде чем продолжить, “Ты прямо как твой брат.” Канаме хмурит брови, но Тацуми не вдается в подробности. Тацуми медленно расстегивает сумку, неприятный звук заполняет комнату, но никого из них это, по-видимому, не волнует. Внутри на глаза ему попадаются разные цвета, и он смотрит на них в ответ. Природный запах заполняет его нос. Он приятный — он нравился ему с тех пор, как он был мальчишкой. “Канаме-сан, ты помнишь, что я сказал тебе за несколько дней до… до инцидента?” Канаме как можно сильнее старается вспомнить этот момент. Тацуми знает: он так старается, но в итоге ему ничего не приходит на ум. “Не помню, Тацуми-семпай.” Тацуми понимающе кивает. Он знал, что Канаме так ответит, но ему все же приходится прикрыть глаза, дабы избавиться от душераздирающей мысли, что ничего уже не будет, как прежде. Даже если бы они оба отдали свои жизни, пожертвовали всем, что знали и любили, они бы никогда не смогли вернуть те потерянные воспоминания. Канаме никогда полностью не вспомнит их маленькие мгновения — их мгновения, в которых были лишь они и их любовь. Мгновения, что Тацуми никогда не забудет, даже если его проведут через Ад, потому что это уже произошло, но мягкие прикосновения Канаме все еще обжигают его кожу жарче любого пламени. “Я сказал, что, когда мы все будем в гармонии и все подойдет к концу, я сделаю нам всем маленькие венки. По одному для каждого. Каждому из этих бедных ребят.” Канаме ворочается в постели, усаживаясь прямо. Он положил руки себе на колени, как будто не зная, куда их деть. Тацуми просто хочет, чтобы тот потянулся к нему, как раньше. “Ты знал, Канаме-сан? Что я умею их плести?” “...Не знал, Тацуми-семпай.” Тацуми медленно протянул свою руку, чтобы погладить один из сотни нежных лепестков, что заполняли его сумку. “Одна из сестер в моей церкви научила меня, когда я был маленьким,” признает он в уже спертом воздухе. “Какое обещание,” вздыхает он. “Такая мелочь по сравнению с такой серьезной ситуацией, разве нет? Я и правда был просто ребенком.” Канаме молчит в ответ, внимательно наблюдая за каждым движением Тацуми, так же как и он пару минут назад. Он понимает, почему Канаме был так против: не очень приятно, когда на тебя смотрят. Канаме нерешительно открывает рот, “Это— ты это принес, Тацуми-семпай? …Венок?” “Да. Я сделал его прямо перед тем, как прийти сюда.” Он медленно и нежно держит его в своих руках, аккуратно, дабы не раздавить ни один из изящных цветков, что он внимательно растил и собирал. Он держит их так, как держал бы в своих объятиях Канаме — как он должен был все эти годы. Каждый лепесток — это одна из черт его любимого, так что он обращается с ними с крайней заботой. Канаме тихо охает, когда Тацуми смотрит на него с улыбкой. Больше грустной улыбкой. Больше улыбкой, что таит за собой горько-сладкую предысторию, чем простой и милой. И даже когда он замечает легкий всхлип Канаме и его прерывистое дыхание, его улыбка не дрогнула. Почему должна? По какой причине Тацуми должен смотреть на Канаме с чем-то, помимо нежности? Их взгляды снова пересекаются. Один более слезливый, чем второй. Тацуми задумывается, как он не осознавал своей тоски по нему. Он задумывается, как скучал свет, что никак не попадал в него, и как каждое чувство и эмоция были заперты за этими закрытыми глазами без шанса выйти наружу. “Это—” Канаме широко раскрыл глаза, его брови были приподняты, а рот приоткрыт, когда Тацуми аккуратно встал со стула. Это напряжение, эти чувства, они так тяжело висят в воздухе, что могут задохнуться в нем, вместо того чтобы утонуть. “Тацуми-семпай, я не идиот,” Прерывает Канаме. “Не говори мне, что— что у этих цветов есть значение.” “Тогда я совру.” Канаме просто фыркает и вытирает подступающие к глазам слезы, “Поверить не могу. Ты невообразим… Абсолютно невообразим.” Тацуми мычит, “Видимо, так и есть.” Аккуратно и так же нежно он надевает венок на голову Канаме. Он смотрит на него сквозь свои мокрые ресницы, пока первые слезинки свободно стекают из его прекрасных глаз. Он даже не всхлипывает, они просто падают и падают, очерчивая его худое лицо. Сердце Тацуми бешено стучит от вида перед ним. Столько чувств проносится в нем, и, будь он чуть слабее, он бы не смог этого выдержать. Он чувствует, как ломается, и прикрывает рукой свои губы, что теперь тоже дрожат. Этот мир так жесток к кому-то настолько не заслуживающему подобного обращения. Канаме выглядит таким жалким и уставшим, будто он готов сдаться в любой момент, и Тацуми бы не смог его в этом винить. Но, по крайней мере, он хочет быть с ним рядом во время его выздоровления, даже если он не смог сделать этого раньше. Тацуми вспоминает, как тряслись его руки, сплетавшие стебли. Стебли, ставшие любовью, преданностью и обожанием — чувствами, вспыхнувшими между ними, что невозможно передать словами, так что они и не пытались. И теперь его руки трясутся вновь, когда он вытирает слезы Канаме. Они не смотрятся с его идеальным лицом и особенно не смотрятся с символами счастья, украшающими его. Другой не избегает прикосновения. “Тацуми-семпай…” Голос Канаме ломается, когда он шепчет это; он хватается своими холодными пальцами за запястья Тацуми. Он не отталкивает его, когда Тацуми берет его лицо так же, как и те цветы. “Прости, Канаме-сан. До этого… я был в порядке.” Канаме прерывисто дышит. Он наклоняется навстречу прикосновению Тацуми. “Все хорошо. Никогда не думал, что ты будешь плакать из-за меня.” “Ох, Канаме-сан…” Шепчет Тацуми, но ответа не последовало. Все в порядке. Немногое можно сказать в подобной ситуации, он все понимает. В любом случае, тишина дает им больше любых слов. “Я скажу тебе, что хотел, в другой день, как тебе? Когда ты будешь готов.” Канаме кивает, и Тацуми воспринимает это как знак того, чтобы убрать свои руки. В качестве последнего прикосновения он проводит пальцами по волосам Канаме. Пряди проходят сквозь его пальцы и грубо поглаживают их кожу. Тацуми посчитал это самым приятным чувством и видом после манящих глаз Канаме. “Хорошо, Тацуми-семпай. Все в порядке,” Канаме слегка улыбается ему, хотя его лицо все еще очевидно красное, а его глаза до сих пор опухшие. Тацуми больше всего на свете желает защитить эту бедную душу и оградить его от ужасов этого мира, что до сих пор терроризируют его, несмотря на то, что он уже достаточно пережил. Он бросит все, дабы защитить его так, как он не смог столько лет назад. Канаме всегда был таким идеальным и невинным, но этот мир отнесся к нему так несправедливо. Тацуми правда не понимает, как с таким добрым человеком могут так обращаться и использовать как объект для недовольных собой людей, чтобы выместить злость. “Ты так прекрасен, Канаме-сан. Мне так жаль.” Причина, по которой он извиняется, не ясна, но он все равно это сделает. Это за то, что он вообще втянул его в это. Если бы этого не случилось, то лицо Канаме не было бы залито слезами и навеки травмировано тем случаем. Это за то, что заставил его плакать, когда сам он знал, что другой хотел этого меньше всего, и за то, что сам Тацуми расчувствовался, потому что не смог сдержаться. Это за все, что должен чувствовать сейчас Канаме, эмоционально и физически, и если извинение избавит его от этого, то Тацуми будет повторять их вечность и читать их, словно молитву. Это за все те разы, что он игнорировал очевидные знаки и подозрения, и за все разы, что он смел подумать на Канаме, с которым сближался. Он извинится, покается и будет молить о прощении за все, что он сделал и не сделал, если это ради блага Канаме. Он будет любить его, словно делать что-либо еще — грех, и он даст этому бедному, сломленному парню любовь, о которой тот позабыл.