Собачья Жизнь

Альбус Дамблдор медленно опустил на стол свежий выпуск «Ежедневного Пророка». В кабинете царила тяжелая, ватная тишина. Альбус снял очки-половинки и устало потер переносицу, ощущая, как внутри разрастается давно забытый, ледяной холод. Это был не гнев. И даже не страх перед сложившейся ситуацией. Это было острое осознание полной и безоговорочной потери контроля. За свою долгую жизнь Дамблдор приложил немало усилий, чтобы навести порядок в стране, так как он сам его понимал. И вот, всё это начинает рушиться, словно карточный домик под порывами ветра. На первой полосе красовалось сухое, канцелярское опровержение, но настоящая катастрофа пряталась на внутренних разворотах. Стенограмма судебного заседания. Слова, которые Альбус предпочел бы произнести в нужное время и в нужной форме, а то и вовсе не произносить, были вывернуты, словно грязное белье. Другие аналогии в голову директора не приходили. Дамблдор тяжело вздохнул и посмотрел на Фоукса. Феникс, чутко реагирующий на эмоции своего хозяина, лишь тихо перебирал перья на жердочке, не издавая ни ободряющей, ни утешающей трели. Казалось, даже древняя птица понимала: утешать больше нечем. Гарри Эванс. Мальчик, которого Альбус планировал воспитать как идеальное оружие, как благородного жертвенного ягненка, выскользнул из его рук. Всё пошло наперекосяк в прошлом году, когда Люпин заразил Гарри проклятием оборотничества. Именно тогда маленькая ложь о шраме сыграла против Дамблдора. Раньше он уговорил Поттеров избавиться от мальчика, используя шрам как причину. Когда же примечательное клеймо рассосалось и исчезло, то причины жить отдельно от родителей для мальчика исчезли. Дамблдор перевел взгляд на портреты бывших директоров, которые притворно храпели в своих рамах. Портреты не читают газет, но можно было не сомневаться, что обитатели нарисованного мира продолжат подслушивать и обмениваться новостями между собой. Сейчас Дамблдору ни в коем случае нельзя было показывать острой и яркой реакции, иначе это стало бы достоянием всех сплетников Хогвартса. Альбус медленно надел очки, словно стеклянные линзы могли стать щитом от надвигающегося хаоса. Раскрытие пророчества было лишь вершиной айсберга. Настоящая угроза крылась в том, как именно это произошло. Отдел Тайн, эти замкнутые и равнодушные к мирской суете исследователи, открыто поддержали мальчика. Невыразимцы никогда не действовали импульсивно. Если они позволили пророчеству прозвучать в зале суда, значит, они увидели в Эвансе не просто аномалию, а нечто, заслуживающее их защиты. Или, что еще хуже, они использовали Гарри как инструмент в своей политической игре. Никогда и ничего не происходит просто так. У всего есть причина и цель. Поэтому и Невыразимцы точно не являются лишь случайным элементом во всей этой мозаике. На самом деле, Дамблдор допускал вариант, что именно они были главной действующей силой в сложившейся ситуации. Он мысленно перебрал возможные мотивы Отдела. Изучение магии смерти? Влияние древних артефактов? Или же их интересуют волшебные народы, с которыми мальчик умудрился наладить отношения? Подавляющее большинство волшебников были далеки от фейри, испытывая по отношению к ним чуть ли не религиозное благоговение и страх. Так что Гарри мог предложить ученым-волшебникам точки соприкосновения с этими странными созданиями. Директор аккуратно сложил газету, разгладил сгиб ладонью и убрал её в ящик стола — туда, где уже лежали другие издания последней недели. Жест был машинальным, почти ритуальным. Порядок на столе создавал иллюзию порядка в мыслях, хотя на самом деле в голове Дамблдора царил хаос, сравнимый разве что с первыми днями после падения Грин-де-Вальда. Он поднялся, подошёл к окну и опёрся ладонями о холодный каменный подоконник. Внизу, на залитом весенним солнцем дворе, ученики уже спешили на занятия и что-то живо между собой обсуждали. Даже не слыша разговора, Дамблдор был готов поставить солидную сумму на то, что знает тему всех этих разговоров. Пальцы директора едва заметно дрогнули на холодном камне. Он слишком хорошо знал эту школу, чтобы обманываться. Хогвартс не был больше его крепостью. Стены, пропитанные древней магией и десятилетиями его политического влияния, теперь наполнялись спорами и рассуждениями о предательстве. Его, Дамблдора, предательстве: он знал, но молчал, видел, но не предотвратил. Именно так это воспримут, если не все, то многие. Он отвернулся от окна и медленно прошелся по кабинету, заложив руки за спину. Мантия тихо шуршала по каменному полу, и этот звук казался единственным живым в затхлой тишине. Дамблдор всегда считал, что у него есть право решать за других. Не потому что он был жесток или самовлюблен, а потому что действовал из самых лучших побуждений. «Всеобщее благо», Грин-де-Вальд когда-то исказил саму суть этого понятия, и предал их юношеские амбиции и мечты. Но Дамблдор ничего не забыл. Он пересмотрел их планы, отточил их и привел к более понятной и осознанной концепции, но не отбросил и не превратил в пустое оправдание любой жестокости. В его понимании, кто-то должен был взять на себя бремя тяжелых, порой жестких решений. Кто-то должен был стать тем громоотводом, который примет на себя проклятия истории, чтобы магический мир продолжал жить в относительном мире. И если для сохранения этого хрупкого равновесия требовалось пожертвовать судьбой одного ребенка — разве это не оправданная цена? Альбус опустил взгляд на свои руки. Его пальцы, некогда твердо сжимавшие волшебную палочку в дуэлях, определявших судьбы целых континентов, теперь казались лишь старыми, покрытыми пигментными пятнами ветвями. Ситуация усложнилась многократно, и новые переменные грозили разрушить весь предварительный расчет. Лили и Джеймс Поттеры. Газета неизбежно дойдет до них. Как они отреагируют, прочитав стенограмму? Джеймс импульсивен и горяч, Лили упряма, проницательна и подвержена вспышкам материнской вины. Если они окончательно поймут, что история со шрамом была лишь удобным предлогом для изоляции Гарри, их ярость обрушится на директора. И они, скорее всего, перетянут на свою сторону других, внеся раскол в лагерь сторонников Дамблдора. Альбус как-то сразу почувствовал себя старым, опускаясь в свое кресло. Жаль только, что меланхолия — непозволительная роскошь для того, кто ведет войну за выживание десятков тысяч волшебников. Если старая система рушится, значит, нужно немедленно выстраивать новую систему сдержек и противовесов. Он взял чистый лист пергамента, обмакнул перо в чернильницу, но на мгновение замер. Кому писать первому? Вызвать Поттеров на откровенный разговор прямо сейчас, попытаться смягчить удар, сыграв на их страхе за второго ребенка? Нет. Слишком рано. Газета уже лежит на их столе, и их разум затуманен шоком. С ними сейчас просто бесполезно говорить. Сейчас требовалось действовать тоньше, ювелирнее, и первым адресатом следовало выбрать того, кто пока еще сохранял остатки лояльности или хотя бы видимость нейтралитета. Аластор Грюм. Старый боевой товарищ, параноик, не доверяющий никому, но всё ещё числящий себя в рядах Ордена Феникса. Если правильно подать информацию, если сместить акценты с «предательства Дамблдора» на «новую угрозу, исходящую от неизвестных сил, манипулирующих мальчиком», то старого мракоборца можно будет удержать на своей стороне. Грюм, при всех его недостатках, обладал колоссальным влиянием в среде действующих и отставных авроров, а те, в свою очередь, формировали костяк сопротивления Пожирателям Смерти. Перо коснулось пергамента, выводя аккуратные, чуть старомодные буквы. Политическая обстановка в магическом мире только что стала сложнее, но борьба не закончилась совсем.

***

После занятий я решил прогуляться по оранжерее, чтобы там подумать над идеей нового заклинания. В прошлый раз создание новых чар прошло довольно неожиданным путём. Так что сейчас было лучше сосредоточиться не на особенностях человеческой физиологии, а на самой идее «утренней росы», то есть символа новой жизни. Теплица встретила меня густым, влажным воздухом, пахнущим прелой листвой, магическими удобрениями и чем-то приторно сладким, запахом гноя. Я никогда не понимал людей, которым нравится копаться в земле и заботиться о разнообразной растительности. И в этом была некоторая проблема. Как мне создать заклинание с концепцией создания новой жизни, если я сам от подобной темы далёк? Я обошел длинный стол с горшками, остановившись у увядших дьявольских силков. Растение выглядело жалко: его плети потускнели, а края листьев скрутились от слишком яркого света. Его нахождение здесь было настолько странным, что я даже оглянулся вокруг, выискивая Помону Спраут. Профессора травологии в оранжерее не оказалось. Я внимательно посмотрел на поникшие, почти безжизненные плети. Можно было бы подумать, что этот горшок специально оставили здесь, чтобы я попробовал на нем чары с концепцией утренней росы. Проделка как раз в духе какого-нибудь фейри. Но я очень надеюсь, что никто из них в замок не пробрался. Возвращаясь же к силкам, по идее любое растение, даже самое волшебное, подчиняется базовым законам биологии. Оно нуждается в свете, влаге и питательных веществах. По крайней мере так должно быть. Собственные мысли заставили меня усмехнуться, ведь прямо передо мной было довольно распространенное волшебное растение, что не просто не нуждалось в свете, но буквально страдало от него. Да и питание само по себе не сильно связано с понятием росы, по крайней мере для меня. Чтобы не мучить дьявольские силки дальше, я скинул мантию и просто накрыл растение, прикрывая его от лучей света. Хищные лианы тут же зашевелились, но вылезать из-под мантии не стали, скорее даже наоборот, плотнее закутались в ткань, будто боясь, что защиту от света отберут. А этот сорняк не так глуп, как можно было бы подумать. Но сейчас стоило подумать о другом. Что вообще приходит мне в голову при произнесении слова «роса»? В памяти всплыли ранние, туманные утренние часы, когда дом Дурслей еще спал, а на траве и цветах в саду тети Петуньи блестели маленькие капли росы. Для меня роса была не просто водой, а символом перехода между ночью и днем, символом самого раннего утра. Уже к моменту, когда дядя Вернон уезжал на работу, роса высыхала. Я прикрыл глаза, пытаясь удержать в памяти этот образ, тихий сад на Тисовой улице, серый предрассветный сумрак и миллионы крошечных капель, разбросанных по лепесткам роз, петуний и лилий. Тогда, в детстве, у меня было странное чувство, будто мир на несколько минут застывает, балансируя между ночью и новым днем. Роса появлялась из ниоткуда, словно по волшебству. — Нет, не волшебство, — пробормотал я, глядя на укрытые мантией дьявольские силки. — Она рождается из воздуха. Вообще создать воду из воздуха было не так-то сложно, для этого существовало Агуаменти. Создавать можно было и вино, а по словам Рона Уизли его мать умела создавать и разнообразные соусы, которыми сдабривала свою готовку. Вот только трансфигурация из воздуха не очень похожа на дарение жизни, даже если создать какое-то животное, не говоря уже о воде. Но что если взять создание животных магией, скажем заклинания Авис, создающее птиц, и попытаться исказить его так же, как я делал с Патронусом? Я замер посреди оранжереи, чувствуя, как мысль пульсирует где-то на границе сознания — ускользающая, зыбкая, точно та самая утренняя роса, которую я пытался поймать в ладонь. Авис. Простое заклинание, которому обучают на четвертом курсе. Стайка птиц, вылетающих из кончика палочки, ярких, шумных, но совершенно искусственных. Если не вложить в заклинание элемент, отвечающий за контроль, то они просто кружат вокруг, даже не пытаясь улететь или заняться типичными для птиц вещами. Если же все же использовать контроль, то созданные птицы не сопротивлялись приказу, даже если приказать им пожертвовать собой. Но что, если подойти к этому иначе? Я вытащил палочку и медленно провел ею перед собой, не произнося заклинания, просто очерчивая в воздухе невидимый круг. Концепция «новой жизни» требовала не имитации, а чего-то более фундаментального. Роса рождается из воздуха, но что именно рождается? Влага конденсируется из-за разницы температур, это просто физика. Однако в магическом смысле роса всегда была чем-то большим. В фольклоре её собирали для зелий, считали даром фей, умывались ею для сохранения красоты, использовали в ритуалах исцеления. В этом отношении, кстати, вспоминается заклинание, которому меня обучил Диан Кехт, Реканто Увентае, заклинание омоложения, возвращающее телу утраченную силу и стирающее следы времени. Но омоложение — это лишь откат к прежнему состоянию, попытка обмануть часы, повернув их вспять. Роса же не возвращает траве вчерашний день, она дает ей силы встретить новый. Что-то вроде Рос Вита? Просто прямо назвать своё заклинание «росой жизни» и пытаться воплотить его через название и мысленный образ. Но что-то останавливало меня от подобного решения. Сама по себе идея предложить замену жертвенного подношения богу, просто назвав замену так же, казалась наивной и глупой. Да и прошлый опыт с изобретением заклинания говорил, что слова не так важны. Куда важнее суть. Пока я думал над этим, Помона Спраут все же решила навестить свою вотчину, и моё присутствие, судя по всему, её удивило, как и накрытый моей мантией горшок прямо передо мной. — Мистер Эванс? — её голос, обычно добродушный, сейчас звучал с нотками растерянности. — Что вы тут делаете и зачем накрыли растение мантией? Оно же задохнется под шерстяной тканью. — Кто-то выставил под свет Дьявольские Силки, так что я пожертвовал им свою мантию, чтобы укрыть его, — пожимаю плечами. — И боюсь, что отобрать её обратно будет не так уж просто. — О боже, — старая волшебница всплеснула руками. — Это наверняка глупая и жестокая шутка кого-нибудь из студентов. Помона Спраут тут же засуетилась, доставая из кармана фартука палочку и использовала левиосу, чтобы переместить горшок в затененный угол оранжереи, подальше от мягкого весеннего солнца. Я молча наблюдал за её манипуляциями, продолжая думать о своём. Общая описательная концепция постепенно выстраивалась в голове, но не совсем понятно, что именно я хочу сделать. Создать что-нибудь по-настоящему живое, в обход закона Гампа? Что-то исцеляющее? Профессор Спраут, закончив перестановку, обернулась ко мне и протянула мантию, которую все же удалось отобрать у Дьявольских Силков. Мантия пахла сырой землёй и чем-то едким, напоминающим жжёную карамель. — Вы так и не ответили, что именно тут делаете, мистер Эванс. Студенты обычно не приходят в теплицы просто постоять и помедитировать над умирающим растением. Я на мгновение заколебался. Профессор Спраут была далека от высоких искуств. Она жила в мире циклов роста, фотосинтеза и магического симбиоза. С другой стороны, она все ещё профессор, и выращивание растений как ничто другое связано с рождением и росой. — Я пытаюсь понять природу магии, связанной с зарождением новой жизни, профессор, — сказал я, убирая палочку в карман. — Необычная тема для исследования, — ведьма нахмурилась. — Зачем вам это? — Мне загадали загадку, ответом на которую является кровь другого человека, но для меня это неприемлемо, — я не стал вдаваться в подробности, какая именно кровь мне потребуется. — Вот и пытаюсь дать альтернативный ответ при помощи магии. — Будь на вашем месте другой человек, мистер Эванс, то я бы обязательно уточнила, кто же загадывает подобные загадки, — волшебница замерла на мгновение, её пальцы, всё ещё сжимавшие край перепачканной мантии, побелели от напряжения. — В этом нет секрета, — у меня не было цели пугать её, а потому я сразу обозначаю некоторые подробности. — Загадка касалась ритуала, посвященного Фрейе, а загадала её мне валькирия. — Валькирия? — переспросила она с удивлением на лице. — Вы… вы говорите о настоящей валькирии, мистер Эванс? — О настоящей. Познакомился с ней на пиру фэйри. Там вообще было много гостей, не только из Скандинавии, но также Греции и Рима. — Они все пришли сюда очень давно, вместе с людьми из тех мест, — профессор Спраут чуть успокоилась и задумалась. — Касательно же вашего вопроса, мистер Эванс, все сложно. Нельзя просто так создать жизнь, по крайней мере не на уровне обычного волшебника. — Но есть необычные волшебники, не так ли? — Да, и вы один из них, мистер Эванс, — с иронией посмотрела на меня. — Далеко не все могут позволить себе построить отношения с фейри или валькириями. Но вообще я говорила об алхимии. Алхимики, вроде Николаса Фламеля, известны тем, что могут обойти некоторые законы волшебства. Скажем, они могут создавать гомункулов, живых людей, что считается невозможным для классического волшебства. — Гомункулы… — повторил я задумчиво, пробуя это слово на вкус. — Но ведь гомункул — это не совсем жизнь, верно? Я читал, что они не совершенны… так как не стареют и никогда по-настоящему не меняются, оставаясь такими, какими их создали. В процессе своего ответа я сбился, так как обнаружил очевидное провисание в логике. — Вечно молодые и быстро исцеляющие любые раны, даже шрамов не оставляя. Странное оправдание для «несовершенства», не правда ли? — профессор травологии грустно улыбнулась. — На самом деле многие волшебники завидовали гомункулам, и пытались перенять эти их особенности. Но официально ничего не получилось. — И поэтому на гомункулов начались гонения, — бессмысленная жестокость подобного решения казалась просто нелепой. С другой стороны, в этом не было ничего нового. — Печальная история, но пока не понятно, как это поможет мне с моей задумкой. Создавать жизнь, только чтобы решить загадку довольно странно. Мне нужен символ рождения новой жизни, а не живое существо. — Символ, мистер Эванс? — Профессор Спраут покачала головой, аккуратно расправляя складки на своем перепачканном землей фартуке. — Слова тоже являются символом. Если хватит его, то вы можете просто сказать словами, к чему пришли и до чего додумались. — Утренняя роса, служение Фрейе, дарение новой жизни, — перечисляю то, что знаю о необходимом ритуале. — Мне нужно что-то, объединяющее все это вместе. И боюсь простые слова тут не очень помогут. — А кровь, значит поможет? — она пока не догадалась о какой именно крови идёт речь и потому была настроена скептически. — Но тут я вам не помогу, мистер Эванс. Моё дело растения, а не древние боги и странные ритуалы. — Я понимаю. Но может дадите какой-то совет? — Не то чтобы я действительно надеялся на существенную помощь от неё, но почему бы не выслушать мнение опытной ведьмы. — Вы не можете создать жизнь из ничего, мистер Эванс. Даже алхимики используют некую основу для создания гомункулов. Может эта основа тоже подойдет? Но я действительно не знаю, что это и как вам её добыть. На этом мы распрощались и я продолжил свои размышления. Если не создание жизни, то может подумать об исцелении или питании? Это ведь тоже символика росы, пусть и далекая от меня. За этими мыслями я покинул теплую, пахнущую прелой землей оранжерею и вышел на свежий воздух. Слова профессора Спраут о том, что для создания чего-либо нужна основа, прочно засели в голове. Мне не нужно было нарушать законы Трансфигурации и создавать жизнь из пустоты. Что есть взять уже существующую жизнь и воздействовать на неё? Тут главное заклинание непорочного зачатия случайно не создать и на ком-нибудь не использовать. Но если отложить шутки в сторону, то стоит вернуться к тому, что мне известно о Фрейе. Она ведь не только богиня рожениц и матерей. У неё есть множество других обличий и должностей. Она и её валькирии забирали павших воинов на поле боя в загробный мир. Богиня войны, смерти, магии сейда, а также любви и страсти. Жизнь и смерть в её мифологическом образе всегда идут рука об руку, образуя бесконечный, неразрывный цикл. Я остановился на узкой тропинке, ведущей к озеру. Холодный ветер трепал мантию, но я почти не замечал его, продолжая размышлять. Кровь требовалась в оригинальном ритуале именно потому, что она является самым простым, понятным и грубым носителем жизненной силы. А что есть весь вопрос в том, чтобы просто поработать с этой самой жизненной силой? Это всё ещё возвращало меня к мысли о заклинании омоложения. Что если я сделаю не заклинание возвращения молодости, а что-то продлевающее жизнь? Что-то наподобие эликсира жизни, который можно было создать при помощи философского камня. Эта мысль даже заставила меня остановиться и задуматься о собственной адекватности. Ученик четвертого курса волшебной школы, сейчас на полном серьёзе думает о создании аналога источника вечной жизни? Я фыркнул, едва не поперхнувшись собственным смехом. Звучало это, мягко говоря, самонадеянно. Даже Николас Фламель потратил десятилетия на изучение алхимии, прежде чем сумел обмануть смерть и создать Философский камень. Да и не нужен был мне эликсир, способный даровать бессмертие или создать гомункула в пробирке. Мне нужен был лишь символ жизненной силы, который примет древняя богиня. Фрейе не нужна была сама кровь как жидкость, ей нужна была жертва. Надо строить свои рассуждения от этого. Не вечная жизнь или создание новой жизни, а что-то передающее тот же символ. Как призрачное пламя было признано достойным «воспоминанием об огне». Я снова вытащил палочку. Дерево привычно легло в ладонь, отзываясь на пульс. Как должно выглядеть заклинание? Роса не падает с неба, она конденсируется из невидимого пара. Значит, движение палочки должно быть не резким, выбрасывающим, как в боевой магии, а собирающим, притягивающим. Я прикрыл глаза и представил, как невидимые нити фоновой магии Хогвартса стекаются к кончику моей палочки. Медленный, плавный жест, сначала коротко вверх, а потом вниз. Это совершенно не походило на мои попытки создать «тень огня». Если там я действовал грубым перебором, пока не пришел к удовлетворительному результату, то сейчас правильный ответ как будто сам собой сложился в голове. Оставалось лишь подобрать правильный триггер, некое слово-якорь, которое зафиксирует этот образ и поможет воле облечься в форму. — Лакрима Люцис, — говорю спокойно, выводя палочкой в воздухе руну Лагуз. Руна, говорящая о воде, интуиции и смывающем все плохое потоке. Совместно со словесной формулой «слеза рассвета», получилось довольно символично. Я почувствовал, что магия сработала: с палочки сорвался едва заметный туман, который впитался в ближайшее дерево. Идея была в очищении, поддержке и придании сил, но каких-то видимых изменений я не увидел. Судя по всему, мне нужно опять поговорить с Луной на тему того, подходит ли это заклинание или нет, так как я вообще не понимаю, что сделал.