Разговор

— Ты никогда не задумывался, что было бы, если бы мы не стали гонщиками, не были бы связаны с автоспортом... вообще? Макс приоткрыл один глаз, чтобы посмотреть на Шарля. Монегаск сейчас выглядел действительно задумчивым, он сидел, облокотившись на изголовье кровати подогнув одну ногу под себя. Руки немного беспокойно то разглаживали ткань его шорт, то складывались в причудливые узлы из пальцев, голова Леклера была откинута назад, пустые глаза смотрели будто за потолок, но ничего там не находили. Они лежали на кровати в номере Шарля, далеко не в первый раз за этот по ощущениям бесконечно долгий сезон. Это уже было их привычным ритуалом. Однако, как правило, в такие моменты оба были достаточно расслаблены, они уже приходили к друг другу уставшие, сонные, и их хватало лишь на небольшие разговоры ни о чём и обо всём одновременно, а потом они просто молча лежали рядом. Это было уютно. Но то как звучал Шарль сейчас, то как он выглядел — было странно и непривычно в этом пространстве. Конечно же они говорили по душам, могли злиться, грустить, высказывать разочарование и обсуждать не самые приятные вещи между собой, редко и где угодно, но не в спальне. Да, звучит странно, но в основном все эмоциональные разговоры, что плохие, что хорошие всегда умолкают до того, как они укладываться в одну кровать. Здесь слова никогда не были им нужны, они просто молча восстанавливались в тихой компании друг друга. Это было приятно. Нужно выяснить детали. Макс с усилием моргает, смахивая приятную, сонную негу и тоже переходит в сидячие положение, кровать мягко поскрипывает от его передвижений, Шарль же будто вовсе этого не замечает. Его взгляд всё такой же отстранённый, и от выражения лица монегаска у Макса неприятно потеют ладони, в нехорошем предчувствии. — Почему ты спрашиваешь? — он решает сесть не просто рядом, а полностью развернуться к Шарлю сев по-турецки, смотря прямо на его. С нового положения общий вид Леклера удручает ещё больше: мягкий свет прикроватного светильника освещает необычно бледное лицо монегаска, на фоне которого тёмные круги под красивыми глазами виднеются значительно чётче. Шарль громко сглатывает и медленно облизывает сухие губы, жест нервный, и Макс повторяет его почти неосознанно. — Потому что, потому что… Я не знаю, Макс. Ты можешь просто ответить на мой вопрос? — Шарль врёт, что не знает, Макс уверен в этом. Его голос хриплый, он всё ещё не отводит глаза от потолка, но теперь они не такие застывшие, в них появляются эмоции и… слёзы? Макса будто ударили в под дых. В голове на секунду стало оглушительно пусто, но стило ему зацепиться взглядом за крохотную слезинку, что вот-вот норовила сбежать по щеке Шарля, его мозг стал лихорадочно соображать. Что случилось? Кто расстроил? Как быть? Что он может сделать? И ещё миллион и одна быстро летящая мысль, проносились у него в сознании. Он чувствовал волны поднимающийся паники хотя уже и раньше видел монегаска плачущим: от счастья, от обиды, от гнева, на подиуме, в детстве, от проигрыша, от горя… голландца прошибло током. Они в отеле после гонки в Австрии, это одиннадцатый этап, это конец июня… Восемь лет назад умер отец Шарля. У Макс пересыхает во рту, язык немеет, он не знает, что делать. — Чёрт Чарли, я такой идиот, мне так жаль. — Макс старался сделать свой голос мягче, осторожно, медленно двигаясь он поднял свою руку и накрыл крепко сцепленные между собой ладони Шарля. Аккуратно их сжав голландец почувствовал, что того мелко потряхивает. Будто очнувшись от сна, монегаск опускает свою голову: с каким-то детским удивлением он сначала смотрит на руку Макса поверх своих дрожащих кистей, а потом заторможено переводит свой взгляд на его лицо. Обычно светло-зелёные глаза сейчас больше напоминают цвет гоночного костюма Леклера – они ярко-красные, блестящие от ещё непролитых слёз, и в них читается такая глубокая, первобытная тоска, что у Макса больно сжимается сердце. — Я подумал сегодня, — голос Шарля чуть громче шёпота, он судорожно вздыхает, переводя дыхание — Я думал сегодня, что если бы я не пошёл дальше картинга? Остановился бы там… У меня было бы больше времени с папой, и с Жюлем? Я бы чаще был рядом с ними. Я так сожалею о этом потерянном времени, Макс… Образовывается тишина, но она не длится долго, голландец быстро начинает говорить первое, что приходит ему на ум, в надежде, что это может помочь сейчас. Это попытка. — Шарль, ты не терял время, разве гонки это не только твоя мечта, но и их? Они оба всегда безумно гордились тобой, и оба не хотели бы, что ты останавливался. И твой папа, и Жюль оба знали, что такое Формула – приходиться жертвовать временем с близкими, что добиться своей мечты… — Макс чувствовал, как его собственный голос предаёт его, как он дрожит на словах, что должны были поддержать Шарля. Как сжимается горло от бессилия – он не мог забрать его боль себе, только постараться её понять. На несколько секунд между ними воцаряется тревожная тишина, Макс видит, как меняются эмоции напротив: Шарль так сильно сжимает губы, что они белеют. Его глаза на мгновение снова становиться стеклянными, а по красивому даже сейчас лицу пробегает тень, его черты будто искажаются от сдерживаемых чувств. — Добиться мечты, Макс? — Шарль буквально выплёвывает этот вопрос. В его интонации появляется горечь, но не та, что сопровождает скорбь, а та что отдаёт опасным ядом, только не для других – для самого себя. Слёзы наконец-то падают с его глаз, они быстро бегут по его щекам и шеи, оставляя влажные дорожки, но монегаск не смахивает их будто и не замечая вовсе. Его глаза смотрят прямо на Макса. В них таких безжизненных секунду назад вспыхивает что-то болезненное-уязвимое, кровоточащее. — Я не смог добиться мечты, Макс, не мечты папы, не мечты Жюля, не своей собственной. Десять лет со смерти Жюля, восемь лет со смерти папы и где я, Макс?! Шарль дёрганым движение достал свои ладони из рук Макса, полностью развернувшись к нему. Его голос стал чуть громче, но теперь он будто шипел, словно дикая змея, каждое его слово было отравой, наполненной обжигающей злостью: на мир, на несправедливость, на себя. Шарль Леклер прямо сейчас выносил себе приговор, прямой и безжалостный. Ферстаппен, потеряв прямой контакт, сжал свои кисти в кулаки, но не сдвинулся даже на миллиметр – он понимал, что сейчас Шарлю нужно дать высказаться, Макс не намерено вскрыл давно гноившуюся рану. Он готов находится в самом эпицентре этой бури, готов быть рядом. — Я здесь, Макс. Всё в той же “команде-мечты”, что разбивает надежды, где обещание превращаются в пыль, и остаётся лишь горькое разочарование после. Я рисовал красную машину в детстве, ношу сейчас этот цвет на себе, я всегда хотел быть…, мечтал быть пилотом в красном гоночном костюме, на красной гоночной машине! — Шарль резко смахивает слёзы со своего лица, не замечая, что тут же начинают течь новые, он ненавидел эту слабость. — Я должен был выиграть для них, выиграть для них обоих. Я должен был стать чемпионом с Феррари, чтобы исполнить их, свою, нашу мечту. Чтобы оправдать это всё… Их веру, их надежду. Их уход. Мои собственные жертвы. А что делаю я? Продолжаю с треском проигрывать. Снова и снова. Своими же ошибками или… — он разъярённо махнул рукой в сторону окна, инженеров, стратегов, команды, что находились за стенами отеля. — Неважно. Результат один. Макс был скован этим откровением. Он всегда знал, что бремя “Великой Феррари” для Шарля — не просто его работа, не просто команда. Но, пожалуй, он никогда не осознавал до конца масштаб этой неправильно связи: детская мечта, долг перед ушедшими – всё это превратилось в удавку на шее, что с каждым проигрышем, с каждой ошибкой затягивалась всё сильнее, не давая нормально дышать. — Чарл.. — начал он, но Шарль снова перебивает, его речь была не закончена, она обрушивалась лавиной, которую уже нельзя было остановить. — Как ты думаешь, они смотрят на меня сейчас? Гордиться мной? Или разочарованы? Может они думают, что всё было зря? Что это того не стоило, что… я этого не стоил? — Шарль хрипло смеётся, пока этот ломанный смех не сковывает его горло болезненным спазмом. Заканчивает он совсем тихо. — Потому что, Макс, вся правда в том, что, оглядываясь на весь свой путь, я вижу — я действительного этого не стоил. Да, я в легендарной команде, меня всё ещё поддерживают близкие и люди по всему миру, в их глазах я всё ещё могу получить титул, стать чемпионом — они верят в меня несмотря ни на что. А я продолжаю разочаровать их, разочаровывать себя… ведь в итоге, я просто неудачник, который не смог сдержать обещание. Из гостиничного номера, будто окончательно ушло всё тепло, время замедлилось, стало противно-вязким, тягучим. Слова Шарля разбились на множество острых осколков, что теперь просто обломками были разбросаны по комнате. Весь монегаск окончательно сдулся: голова и плечи низко опущены, руками Шарль вцепился в простыни так сильно, что ещё немного и Макс уверен, можно будет услышать треск ткани. Его всё ещё продолжает колотить, словно он в лихорадке при высокой температуре, Шарль, будто снова был не здесь. Максу невыносимо больно просто смотреть на это и ничего не делать. Стараясь подняться как можно тише, он доходит до мини-бара. Пока он открывает дверцу и что-то там тщательно высматривает, монегаск остаётся неподвижным, слышно лишь его сдавленное дыхание. Найдя бутылку воды Макс удовлетворённо кивает сам себе, закрыв шкафчик, он берёт со столешницы чистый стакан и наливает туда воду. Только эти звуки и разбавляют вакуум вокруг. Снова опускаясь на кровать, Макс садиться максимально близко к потерянному Леклеру, он уверено, но осторожно обхватывает ладонью подбородок Шарля, поднимая его голову. В его глазах читается вселенская усталость, и отголоски сожаления, ему по-настоящему неловко и стыдно за свою "истерику" перед Максом сейчас, но язык будто прилип к нёбу. Нестерпимо хочется забрать все слова назад и не морочить голландцу голову, но уже поздно. Макс аккуратно подносит стакан с прохладной водой к губам Шарля, и тот здраво решая, что ниже падать некуда даёт ему влить в себя всё содержимое. Когда он заканчивает, и Макс отворачивается, чтобы поставить пустой стакан на прикроватную тумбочку, Шарль лихорадочно думает, как начать оправдательную речь, но не успевает. Голландец кашляет в кулак, прочищая горло, и когда он говорит, его голос размеренный и ровный, но монегаск чувствует, что это даётся ему не просто. — Никто, слышишь, никто не может сказать тебе, что ты не достоин. Что ты не стоишь, Шарль. Даже ты сам. Особенно ты сам. Макс говорит твёрдо, он искренен в своих словах. Именно от этого осознание Шарля начинает потряхивать с новой силой. Ферстапенн, замечая это вновь обхватывает его ладони в свои, желая успокоить, интуитивно он переплетает их пальцы в крепкий замок – это действительно даёт результат, руки монегаска почти перестают дрожать. — И Шарль, я не был близок с ними, но я уверен: они смотрят и видят мальчика, которого любили. Который всё ещё здесь. Который всё ещё не сдается, несмотря ни на что… Для них это и есть победа. — В глазах Шарля снова начинают собираться слёзы, они крупные, словно жемчужины – это слёзы не боли, это слёзы исцеления. Они текли беззвучно, словно смывали с Шарля остатки горя и ярости, колотившие его изнутри. Он не всхлипывал, наоборот, его дыхание выравнивалось, становилось спокойнее и глубже. Он закрыл глаза. Макс просто продолжал сидеть рядом с ним давая ему паузу, он не отпускал их руки, лишь иногда проводил большими пальцами по костяшкам чужих кистей – медленно, нежно успокаивая Шарля и сам решаясь на откровение. Когда поза Шарля стала менее скованной, и его глаза открылись, фокусируясь на лице Макса, он наконец заговорил. Не громко, а так, будто они были не одни, будто он делился самой страшной тайной, о которой ему известно. — Ты знаешь… — Начал Макс, глядя в эти большие, блестящие глаза, напротив. — Ты говоришь о том, что должен выиграть для них. Что это твой долг, твоя самая большая мечта. И я… я всегда завидовал этому. Шарль медленно моргнул, его брови поднялись в удивлении: «Завидовал?». Макс лишь утвердительно кивнул, его взгляд стал отрешенным, будто он смотрел не на монегаска, а куда-то в прошлое. — Да. Потому что мы оба с самого детства любили это: машины, скорость, борьбу, адреналин. Но у тебя была ещё и мечта, в которую были вплетены другие люди, которые поддерживали и укрепляли её. У меня же… — он сделал паузу, подбирая слова, — у меня всегда была только сама гонка. Я должен был выигрывать, потому что… потому что я Макс Ферстаппен, потому что я сын Йоса Ферстаппена, вся моя жизнь была направлена только на это. Макс устало качает головой, теперь уже сам избегая зрительного контакт с Шарлем. — Машина в этом году — тупик. Мы это знаем. Я это знаю с первых тестов. Она капризная, непредсказуемая, проблемы появляются то тут, то там. И каждый раз, когда я выезжаю, я чувствую… потолок. Пятый титул? Я вижу цифры. Я вижу, как Оскар и Ландо просто улетают вдаль. И я выжимаю всё, до последней тысячной, рискую больше, чем должен, и всё равно этого… недостаточно. И знаешь, что действительно самое дерьмовое, Чарли? Он на мгновение замолкает, давая понять, тут нет одного сломленного и одного сильного. Их двое — обнаживших свои самые болезненные, отчаянные мысли. Макс не смотрит Шарлю прямо в глаза, но в его взгляде монегаск успевает уловить усталое признание. — Самое дерьмовое — это не то, что я могу его не выиграть, — продолжает Ферстаппен, и его голос становится жестче, будто он говорит это впервые кому-либо и самому себе. — А то, что все будут смотреть и говорить: «Ага, вот и всё. Эпоха закончилась. Он тоже обычный, он больше не может выжимать из машины первое место». И что потом? Гоняться просто так? Бороться за подиумы? — Он фыркает. — Я не умею бороться «просто за подиум». И я не знаю, кто я, если я не чемпион. Всю свою жизнь я был «тем, кто выигрывает». А если не будет победы… то, кого они увидят? Кого увижу я сам? — Макс заставляет себя встретиться взглядом с Шарлем. Шарль замер, его мир будто остановился и полностью сконцентрировался на человеке напротив. Он видел неуверенность, видел сомнения, видел страх. Сейчас перед Шарлем был не непобедимый четырёхкратный чемпион мира, не упрямый и иногда жестокий соперник, а человек - Макс. Такой же изломанный, как и он сам, просто по-другому. — Я правда не знаю, как быть вторым, Чарли, — признался Макс, казалось спустя вечность, и в этой простой фразе была страшная правда. — Всю сознательную жизнь я был нацелен только на первое место. Это мой смысл. Моя жизнь. Без этого… Кто я? Просто ещё один пилот? Просто сын своего отца, который не смог оправдать вложенные в него ресурсы? — он отвернулся, сильно зажмурившись. Короткий вздох и Макс снова повернулся к Шарлю, и в его глазах уже не было ни капли снисхождения или жалости, ни к нему, ни к себе. Была только голая, уставшая искренность. Он говорит ему то, что никогда не позволил бы увидеть ни одной камере в паддоке. — Так что твои слёзы… они мне понятны. Не потому, что это я такой эмпатичный, чёрт возьми. А потому, что я понимаю тебя и каждый раз, когда я заставляю эту упрямую телегу с колёсами делать то, чего она не хочет, и понимаю, что этого всё равно мало… я хочу кричать не просто от бессилия, но и от страха. Я просто не показываю этого. Потому что не имею на это права… Мы просто боимся разного, Чарли. Ты боишься не достичь вершины. А я… боюсь с нее упасть. И неизвестно, что страшнее. — Макс выбился из сил, он чувствовал себя таким пустым, вывернутым на изнанку, слишком обнажённым перед другим человеком, хотя…, наверное, только Шарлю, только наедине в этой кровати Макс и смог бы сказать всё это. Он не жалел о своём откровении, но был опустошён. И Шарль, чья собственная боль еще пару минут назад казалась неподъёмно огромной, вдруг почувствовал странный сдвиг. Его внутренние раны стали будто терпимее, освободив место для кристально ясного, острого понимания. Он смотрел на Макса. Не на Макса Ферстаппена – гонщика в ярко-синей форме «Ред Булл», а на обычного человека в простой белой футболке и спортивных штанах, сидевшего перед ним на его кровати, успокаивающем его несколькими минутами ранее. Он видел напряжение в его челюсти, тень усталости в уголках глаз, которые всегда горели лишь холодным огнем соперничества. И в этот момент Шарль понял что-то очень важное. Он медленно выпрямился, пододвигаясь ближе. Его собственные слезы успели высохнуть, оставив лишь легкую солоноватую стянутость на коже. Его пальцы, все еще сплетенные с пальцами Макса, не сжались, а наоборот, расслабились, будто передавая через это прикосновение ответ. — Макс, — Шарль произносит это твердо, без тени прошлой дрожи. — Послушай меня. Голландец поднял на него взгляд, ожидая, вероятно, очередной ответной волны утешения или сочувствия. — Ты ошибаешься, — Сказал Леклер просто, утверждая факт. — Ты говоришь, что боишься упасть с вершины и стать «просто пилотом». Но… ты для меня никогда и не был «просто чемпионом». Макс слегка недоверчиво нахмурился, склоняя голову к плечу, не понимая о чём говорит монегаск. — Я всегда видел тебя, — Шарль продолжил, и в его словах была странная, обжигающая ясность. — Все эти годы. Я видел не машину по производству побед и титулов. Я видел парня, который может загнать в гравий жёстким обгоном, но потом, в паддоке, бросит честное: «хорошая борьба». Я видел того, кто в семнадцать лет стал гонщиком «Формулы-1» со взглядом, от которого стыла кровь, и все его ненавидели, а он просто… ехал. Потому что не знал, как быть другим. Я вижу наставника, который беспощаден на трассе, но в разговоре с новичками будет терпеливо объяснять им где они ошиблись и как им улучшить своё время на повороте. Шарль сделал паузу, давая словам достигнуть цели. Он аккуратно высвободил одну свою руку чтобы положить её на грудь Макса, прямо над его сердце, ощущая, как оно неритмично бьётся в его ладонь. — Твоя ценность, Макс… она не в титулах. Она — в этой едкой, неудобной, абсолютно бескомпромиссной честности. С трассой. С людьми. С самим собой. Даже сейчас… Ты не умеешь врать. Даже когда тебе страшно. И люди, они чувствуют это. Они могут не любить тебя, даже ненавидеть, но они верят тебе. Верят в каждую твою тысячную, в каждый твой риск. Потому что знают — ты не играешь, не развлекаешься. Ты живешь этим. Ладонью Шарль чувствует, как быстрее стало сердце Макса, как он задерживает дыхание. — Даже если не будет пятого титула… это изменит что? Таблицу в Википедии? Хорошо. Но это не сотрет тебя. Ты останешься тем, кто заставил ФИА менять правила, тем кто заставил целое поколение гонщиков пересмотреть все, что они знали о пределе. Тем, с кем я всегда жажду сражаться, даже если понимаю, что скорее всего проиграю. Потому что твоя победа… — Шарль на секунду замялся, его дыхание сбилось от волнения, с которыми он говорил. И его губы дрогнули в чем-то, отдаленно напоминающем улыбку, — твоя победа для меня — это не поражение. Это… подтверждение. Что лучший — действительно лучший. И что моя борьба с тобой чего-то стоит. Поэтому я буду верить, что ты выжмешь из этой «телеги» всё, что она может дать, даже когда ты сам в это не веришь. Потому что ты — Макс. И для меня ты всегда будешь… именно им, просто Максом. Даже если весь мир вдруг решит, что твое время прошло. Глубокий выдох – он закончил. В комнате снова появляется тишина, но теперь она была более теплой и плотной, как пуховое одеяло. Макс смотрел на него, и в его глазах, обычно таких нечитаемых, плескалась целая буря — шок, недоверие, и что-то еще, глубокое и неузнаваемое, уязвимое будто ледяная скорлупа вокруг него дала первую трещину. Он не знал, что сказать. «Спасибо» звучало бы мелко и нелепо. Всю жизнь его ценность измеряли временем круга и количеством трофеев. И вот сидит человек, чьи мечты он не раз самолично топтал на трассе, и говорит ему, что видит за этими трофеями его. И что его поражение для этого человека будет личной потерей. Макс медленно, будто заржавев за время этой неожиданной, но такой необходимой, пламенной речи, наклонился вперед. Он не обнял Шарля. Он просто уперся лбом в его плечо, закрыв глаза. Это была не слабость, а невыносимое облегчение, когда тебя наконец-то видят. Не машину, не чемпиона, а того самого упрямого, испуганного парня, который просто не знает, как быть другим. Шарль почувствовал, как напряженные мышцы Макса наконец начали расслабляться. Он не стал говорить больше. Он просто крепко обнял его, позволив тишине и этому простому прикосновению сказать всё остальное. — Спасибо. — Еле слышно прошептал Шарль. И это «спасибо» значило не «спасибо, что успокоил». Оно значило: «Спасибо, что показал, что ты тоже живой. Спасибо, что доверился мне. Теперь я вижу, что мы в одной лодке и я рад этому. Даже если она тонет». Макс в ответ лишь кивнул. Слова были исчерпаны. Заваливаясь набок он потянул Шарля за собой, и они снова легли, теперь уже лицом друг к другу. Просто глядя в глаза, в которых отражалась одинаковая усталость и новое, хрупкое понимание. Спустя долгое время они оба наконец-то смогли спокойно проспать всю ночь, не убегая от собственных демонов.

…

И вот они снова тут, на стартовой решётке, осталось всего несколько минут до начала. Все дороги привели их сюда, в Абу-Даби. Последняя гонка. Финал. Именно здесь решится судьба сразу нескольких человек, а люди со всего мира узнают имя победителя. Шарль Леклер не знает, кто станет сегодня чемпионом мира две тысячи двадцать пятого года через пятьдесят восемь кругов, но одно он знает точно — для него победителем останется лишь один человек. Он смотрит вперёд туда где на первом месте замерла синяя машина с номером 1. Гул моторов заполняет собой всё пространство, но в голове у Шарля тихо. Он чувствует странное спокойствие. Его собственные амбиции никуда не делись — он будет драться за каждый дюйм асфальта, за каждую позицию. Но теперь эта борьба обрела новый вкус. Это уже не отчаянная попытка доказать что-то призракам прошлого, а разговор на том единственном языке, который он понимал в совершенстве. Языке скорости, риска и соперничества. Пять огней. Шарль делает глубокий вдох, и его пальцы в перчатках крепче сжимают руль. Пульс учащается, но это знакомое, желанное волнение гонщика. Каковы бы ни были цифры на табло через два часа, — Думает Шарль, и его губы под шлемом растягиваются в едва уловимой, уверенной улыбке, — сегодня мы оба уже выиграли. Он не знает, кто финиширует первым. Шарль смотрит на красный свет светофора, отражающийся в визоре его шлема. И в его груди, рядом с привычным адреналином, живёт что-то новое. Не надежда на свою победу, а тихая, железная вера в чужую. В него. Красные огни гаснут.