Стажер с приветом

***

Отчий дом. 6 лет. Тишина в доме Вэй была особой – напряжённой, как натянутая струна. Итэр сидел на ковре в гостиной, перед подарком от тёти – набором «Юный художник». Пастель, уголь, бумага с шершавой фактурой. Он рисовал дракона. Существо с крыльями, похожими на витражи, и глазами цвета расплавленного янтаря. Дракон смотрел вдаль, будто искал то, чего никогда не видел. Запах лаванды от маминых саше смешивался с вечным запахом медицинского спирта и старой бумаги из кабинета отца. Дверь открылась. Отец, в безупречном домашнем халате, вышел, потирая переносицу. Его взгляд упал на рисунок. Шаги замерли. Итэр почувствовал, как внутри всё сжимается в холодный комок. Отец подошёл, взял листок чистыми пальцами. Он смотрел на дракона, и его лицо, обычно бесстрастное, исказилось лёгкой гримасой, как будто он увидел симптом опасной болезни. — И что это должно изображать? – голос был тихим, усталым, словно он уже знал ответ и он его разочаровывал. — Дракона, – прошептал Итэр. — Зачем? – отец повертел листок. — Драконы не лечат. Не строят. Не несут пользу. Это – бессмысленная трата времени. Наши умы должны быть заняты реальностью. Он взял листок за два края и медленно, с хирургической точностью, разорвал его пополам. Звук рвущейся бумаги был громче выстрела. Потом ещё раз. И ещё. Пока на ковёр не упала кучка белых прямоугольников. — Убери это. Иди заниматься. Люмин уже делает успехи в арифметике. Он развернулся и ушёл, закрыв дверь с тихим, но окончательным щелчком. Итэр сидел, глядя на обрывки. Люмин, сидевшая за столом с учебником, подошла и села рядом. Молча. Она не обняла. Просто взяла самый большой кусочек, на котором уцелел глаз дракона, и спрятала его в карман своего халатика. Потом ткнула его локтем и показала в свой учебник, где она нарисовала на полях смешную рожицу. Их молчаливый союз. Без слов, но прочнее стали. *** Школа. 13 лет. Повод ьыл не нужен. Он сам был поводом. Слишком тихий. Слишком умный – не выскочка, а просто знающий. И эти волосы, светлые, длиннее, чем у всех парней. Он был «не таким», а для тех, кто правил школьной иерархией, этого было достаточно. Трое. Одноклассники. Лидер – коренастый, с плоскими, ничего не выражающими глазами. Двое других – его тени, один тощий со злым лицом, другой рыхлый и смеющийся только тогда, когда смеются остальные. Последний звонок. Класс пустел, все спешили на выход, грохоча партами и крича о планах на вечер. Итэр задержался. Он аккуратно, с любовью, записывал в тетрадь только что услышанную на литературе цитату, которая засела в голове. Ручка скользила по бумаге почти беззвучно. Это была не обычная шариковая, а перьевая, в чёрном лаковом футляре. Её подарила ему Люмин на прошлой неделе. Ей, как «гордости семьи» и отличнице, родители давали карманные деньги. Ему – нет. Но Люмин скопила и купила её в "секретной" антикварной лавочке, которую они нашли вместе. «Чтобы твои мысли становились красивыми», – сказала она, всучивая футляр ему в ладонь, когда родители не видели. Это была не просто ручка. Это был знак. Маленькое, тёплое доказательство того, что в его мире всё же есть что-то хорошее, что-то прекрасное и принадлежащее только ему. Он закончил фразу, аккуратно закрыл тетрадь. Ручка всё ещё была в его руке. Он потянулся к открытому футляру на парте, чтобы убрать драгоценную вещь, когда почувствовал, как над ним нависла тень. — Опа, смотри-ка, кто у нас тут за работой, – раздался знакомый, скрипучий голос. Трое стояли в проходе между партами, будто только что вернулись – то ли за забытой вещью, то ли специально. Воздух в классе стал тяжёлым и спёртым. Коренастый шагнул вперёд и быстрым, привычным движением выхватил у него из руки саму ручку, которую Итэр ещё не успел спрятать. — Отдай, – сказал Итэр. Голос прозвучал ровно, но внутри всё сжалось в один ледяной, болезненный комок. — «Отдай», – передразнил тощий, ухмыляясь. — Это ещё что за тон? Красивыми ручками только хорошие мальчики пишут. А ты кто? — Я… просто хочу забрать своё. Коренастый не слушал. Он покрутил ручку в пальцах, посмотрел на изящное перо. — Хлипкая. Как и её хозяин. И прежде чем Итэр успел что-то сделать, коренастый со всей силы ударил ручкой о край учительского стола. Звук был негромким, приглушённым — треск лакокрасочного покрытия, лёгкий хруст. Но для Итэра он прозвучал громче грома. Корпус из чёрного лака треснул, как яичная скорлупа. Изящное металлическое перо погнулось под немыслимым углом, и оттуда, из самого сердца вещи, выплеснулась и растеклась по дереву стола тёмно-синяя капля чернил. Как капля крови. Вот и всё. Знак разрушен. Хорошее сломано. Просто так. Потому что могут. После этого всё пошло как в тумане, но с чудовищной чёткостью. Толчок, отбросивший его к шкафу с учебниками. Удар кулаком в солнечное сплетение – воздух вырвался из лёгких со свистом, и на секунду мир пропал. Его держали под руки, не давая упасть. Ещё удар – в рёбра, тупой и глубокий. Ещё – пинок по ноге. Они не кричали, не смеялись громко. Делали это молча, методично, с каким-то скучающим, деловым видом. Им не нужны были его слёзы. Им нужно было стереть. Уничтожить эту тихую, непонятную для них уверенность, с которой он смотрел на мир. Боль была яркой, раскалённой, но где-то глубоко внутри, за толщей шока, он наблюдал за ней отстранённо, будто это происходило с кем-то другим. Его взгляд, затуманенный, цеплялся за осколки ручки на столе, за уродливо изогнутое перо, за кляксу, впитывающуюся в дерево. И в голове, поверх шипения боли и звона в ушах, звучала одна-единственная, отточенная за месяцы мысль, которая теперь оформилась в кристально ясное, холодное решение: «Всё это можно прекратить. Навсегда. Нужно только найти способ, чтобы всё стало тихо. Совсем тихо. Чтобы больше не было ни этого, ни боли, ни этого чувства, что ты – ошибка, которую все хотят исправить или стереть.» — Кончай, – наконец брезгливо сказал коренастый, отступая. Видя, что реакции нет – только этот пустой, уставший взгляд, в котором не было даже страха, а лишь глубокая, всепоглощающая усталость,им стало даже как-то не по себе. — Ненормальный. Всё. Пойдём. Они ушли, хлопнув дверью класса. Итэр медленно, как сильно побитая кукла, сполз по шкафу на пол. Тело горело в десятке мест, дышать было больно. Но в голове была идеальная, ледяная тишина. Мысль о тишине вечной, о полном и окончательном прекращении всего этого шума – голосов, шагов, ударов, собственного стучащего в висках сердца – уже не была страшной или печальной. Она была решением. Единственным логичным решением уравнения, в котором он был лишней, ненужной и портящей всё переменной. И он начал искать способ это решение выполнить. *** Кухня. Вечер. 15 лет. Атмосфера в доме Вэй была ледяной уже неделю. Люмин только что вернулась с национальной олимпиады по биологии – абсолютное первое место. Мать сияла, накрывая на стол её любимыми пельменями. Отец, с редкой улыбкой, налил ей немного вина – «по случаю». Итэр сидел в своём конце стола, наблюдая, как сестра пытается скрыть свою гордость, но у неё светятся глаза. Он был искренне рад за неё. Она заслужила. Она была лучшей. В глубине души он даже гордился. Это был его маленький, тихий подарок ей – не мешать, не омрачать её момент. — Кафедра хирургии уже проявила интерес, – говорил отец, отрезая кусок мяса. — С таким результатом тебя ждёт блестящее будущее, Люмин. Ты оправдываешь наши надежды. Люмин кивала, её взгляд украдкой скользил к брату. Она ловила его взгляд и чуть улыбалась уголками губ – их беззвучное «спасибо» и «я знаю». — Итэр, – обратилась к нему мать, её голос звучал натянуто-весело. — Ты же тоже гордишься сестрой? — Конечно, – произнёс он тепло, глядя на Люмин. — Она молодец. Всегда была. Пауза. Отец отложил нож и вилку. Взгляд его стал тяжёлым, оценивающим. — Что ж, пора и тебе определяться с вектором, – сказал он, глядя уже прямо на Итэра. — Год интенсивной подготовки. Лучшие репетиторы. Я договорился со своим коллегой из медуниверситета. С сентября – погружение в программу. Люмин поделится материалами. Тишина стала густой, как смола. Итэр отпил воды. Поставил стакан. Звук был глухим, но отчётливым. — Я собираюсь подать документы в Академию искусств Ли Юэ, – сказал он тихо, но чётко. — На факультет графического дизайна. Мать ахнула. Её ложка со звоном упала на тарелку, отскочила и покатилась по полу. Звук разрезал тишину, как стекло. Отец медленно поднялся. Его лицо не покраснело. Оно стало мертвенно-бледным. — Что ты сказал? — Я хочу быть дизайнером, – повторил Итэр, поднимая голову. Впервые за долгое время он смотрел отцу прямо в глаза, не отводя взгляда. То, что произошло дальше, было не взрывом, а обвалом. Отец не закричал. Он подошёл вплотную. Его движения были медленными, точными, как у хирурга, готовящегося к разрезу. — Ты, – начал он тихим, шипящим шёпотом, в котором клокотала ярость поколений, — ты только что взял и перечеркнул всё. Наш статус. Мой авторитет. Будущее, которое мы выстраивали для этой семьи. Всё, ради чего мы работали. — Это моё будущее, – выдавил Итэр, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. — Твоë будущее?!– голос отца сорвался на рёв, от которого задрожали стёкла в серванте. — Ты – часть этой семьи! И ты будешь следовать её пути! Или ты для нас – никто! Понял? никто! И отец ударил его. Открытой ладонью, со всей силой, по лицу. Удар был оглушающим. Итэр не упал. Его откинуло назад, голова стукнулась о стену. В ушах зазвенело, в глазах поплыли тёмные круги. По щеке разлилось жгучее тепло, а во рту появился вкус меди. Из носа потекла кровь, алая, горячая, каплями падая на белоснежную скатерть. — Вон из моего дома, – прошипел отец, уже ледяным, безжизненным тоном. — Пока не одумаешься. А если не одумаешься… можешь не возвращаться. У меня будет одна дочь. Итэр встал. Мир плыл. Он видел бледное, искажённое ужасом лицо матери. Видел Люмин – она сидела, вцепившись в столешницу, её глаза были полны слёз, но она была парализована, не могла пошевелиться. Её молчание в тот миг ранило больнее, чем удар. Он вытер кровь с губ тыльной стороной ладони, оставив алый след на щеке. Развернулся и пошёл к выходу. Никто не остановил. Только Люмин издала сдавленный звук, но слова застряли у неё в горле. Девять этажей. Заброшенное здание бывшего роддома. Их с Люмин крепость. Он забрался на крышу легко, тело помнило каждую скобу пожарной лестницы. Ветер здесь был другим – свободным, резким, выбивающим из лёгких всё, кроме пустоты. Он подошёл к краю. Парапет низкий, по щиколотку. Внизу не асфальт, а заросший бурьяном пустырь, кучи битого кирпича и торчащие, как рёбра, прутья арматуры. Достаточно. Более чем достаточно. Он смотрел вниз и не чувствовал страха. Только огромную, всепоглощающую усталость и жажду тишины. Тишины, которая наступит после последнего звука – удара о землю. Тишины, в которой больше не будет голосов, требований, боли и этого постоянного, гнетущего чувства, что он дефектный экземпляр в идеальной коллекции своей семьи. Он сделал шаг вперёд. Носок ботинка навис над пустотой. Ветер рвал волосы и одежду, будто торопил. Рывок. — Итер! Крик. Не снизу. Сзади. Негромкий, но пронзительный, как лезвие. Он узнал этот голос. Он обернулся, и это движение, резкое и неожиданное, нарушило его шаткое равновесие. Тело качнулось назад, пятки съехали с мокрого бетона. Сердце на мгновение остановилось. Но Люмин была уже рядом. Она не бежала с разбега – она подкралась, затаив дыхание, и в тот самый миг, когда он оборачивался и начинал падать назад, в эту пропасть, она совершила отчаянный рывок вперёд. Её руки вцепились в полы его куртки, и она с силой потянула его на себя, от края, падая вместе с ним на твёрдую, неровную поверхность крыши. Они рухнули на бетон, и Итэр почувствовал, как её локтем ему придавило грудь, вышибая воздух. Они лежали, сцепившись, он – под ней, она – сверху, дрожа всем телом. — Дурак… – выдохнула она, и её голос сорвался на рыдание. — Самый настоящий дурак… — Отстань… – попытался он вырваться, но сил не было. — Нет! – она закричала ему прямо в лицо, и слёзы капали ему на кожу. — Не смей! Не смей так делать! Ты думал только о себе! А я? А что я? Мы же близнецы! Мы – одно целое! Если ты уйдёшь… ты заберёшь с собой часть меня! И я никогда уже не буду целой! Никогда! Она обхватила его голову руками и прижала к своему плечу, и её тело сотрясали беззвучные, страшные рыдания. — Прости… прости, что не заступилась… я растерялась… я испугалась его… – шептала она сквозь слёзы. — Но ты… ты не имеешь права так наказывать меня… оставлять одну… Я тебя не отпущу. Слышишь? Никогда не отпущу. Итэр лежал, глядя в звёздное небо над её плечом, и чувствовал, как внутри что-то огромное и чёрное начинает трескаться и рассыпаться. Это был стыд. Всепоглощающий, сжигающий стыд. Он хотел тишины, а принёс ей такую боль. Он думал о своём бегстве, а она думала о том, что останется в разбитом мире без него. Его руки, сжатые в кулаки, медленно разжались. Он не обнял её в ответ. Но позволил ей держать себя. Позволил её слезам быть единственным звуком в мире, заглушающим внутренний гул. Этот звук был страшным, живым и самым важным. Ветер выл над крышей, но это уже не имело значения. Он был здесь. Она была здесь. И тишина, которую он так хотел, теперь казалась самым ужасным, что могло случиться.

***

Настоящее время. Итэр проснулся от того, что задыхался. Сердце бешено колотилось, как будто пыталось вырваться. Он лежал на кровати в номере на Сэйрай, в полной темноте, и дрожал мелкой, неконтролируемой дрожью. «Тишина после крика. Это навсегда.» Слова Чжун Ли прозвучали в памяти, как приговор. Нет. Не навсегда. Потому что тишину всегда может разорвать чей-то крик. Чьи-то руки. Он медленно поднял правую руку, повернул ладонью вверх. При тусклом свете, пробивавшемся сквозь штору, был виден тонкий, белесый шрам на внутренней стороне запястья. Не от пореза. От того падения на бетон, когда Люмин спасла его. Острый камень врезался в кожу. Шрам –напоминание. Не о том, как он хотел уйти. О том, как его вернули. Ценой её слёз. Он встал, подошёл к окну. За стеклом бушевал шторм. Ветер гнал тучи, море было чёрным и яростным. Но он стоял на твёрдом полу. В тепле. В безопасности. Его взгляд скользнул в сторону, к общей стене, за которой должен был находиться номер Сяо. Там было тихо. Он представил себе, как тот, возможно, тоже не спит, сидя с прямой спиной в кресле или стоя у своего окна, терзаемый своими демонами. Страх высоты никуда не делся. Он жил где-то глубоко в подкорке, дремлющий зверь. Страх темноты и тесноты, о котором сказал Сяо… он, наверное, тоже был жив. Мы оба сломаны. По-разному. Итэр закрыл глаза. Перед ним снова встал образ: не крыша, не ветер. Холодные, янтарные глаза в салоне самолёта, полные не паники, а стальной решимости. Железная хватка на его запястье, которая не давала упасть в забытье. Голос, приказывающий дышать. Он больше не хотел той тишины. Он её боялся. Потому что в тишине слышны были голоса из прошлого. А сейчас… сейчас он слышал другой голос. И чувствовал на коже след от чужих пальцев, которые оставили на нём не след, а якорь. Он откинул голову, глядя в потолок, и прошептал в пустоту комнаты, слова, которые были и поражением, и капитуляцией, и началом чего-то нового: — Чёрт. Слишком поздно было бояться снова упасть. Потому что теперь падение означало бы не просто свою гибель. Оно означало бы предательство. Предательство тех, кто оказался достаточно безумен, чтобы за него держаться. Люмин тогда. Сяо… сегодня. И это было страшнее любой высоты. Они встретились на завтраке в маленькой, почти пустой столовой отеля. Сяо уже сидел за столиком у окна, безупречный, но с тенями под глазами. Итэр взял чашку кофе и, не спрашивая, опустился на стул напротив. — Спал? – спросил Сяо, не глядя на него. — Как младенец, – парировал Итэр, отпивая горькую жидкость. — Если младенцы видят кошмары и просыпаются в холодном поту. — Понятно. Пауза. Не неловкая, а усталая. Общая. — Вылет в 11:40, – сказал Сяо. — Если погода устаканится. — Значит, есть шанс застрять здесь ещё на день, – Итэр поставил чашку. — Ужасная перспектива. Сяо посмотрел на него. Взгляд был не анализирующим, а просто уставшим. Человеческим. — Согласен. Больше они не говорили. Но когда Итэр потянулся за сахарницей, его рука слегка дрогнула. Он быстро убрал её под стол. Сяо ничего не сказал. Просто отодвинул свою чашку и взглянул в окно, на проясняющееся небо. Обратного пути к прежнему холодному безразличию уже не было. Было это тихое, общее утро после бури. И понимание, что они оба пережили что-то, что оставило на каждом свой, невидимый шрам. И теперь им предстояло с этим жить. Возможно, даже вместе.