Наша девочка

Я едва подавляю желание столкнуть со стола монитор. На экране — девочка с косичками. Буквально девочка лет семи. Она сидит на кровати в позе, на которую не каждая взрослая женщина решилась бы, и натягивает белый гольф на тощую ногу. Трудно поверить, что это сделано осознанно. Специально. Что кто-то снял свою дочь на камеру: как пальцы растягивают тонкий капрон, как она раскатывает гольф всё выше, от лодыжки до худой коленки, — и выложил в интернет. А ещё подписал: «Наш первый раз! Первоклассница собирается в школу». Хуже видео — только комментарии под ним. Останавливаю запись и иду за кофе. Прежде чем в очередной раз нырнуть в чёрную дыру этого дела, хочется залить в себя чашку эспрессо. А ещё лучше — надеть полный костюм биологической защиты. Блог называется «Мариша и её семья». Мариша — та самая девочка, которая появляется в каждом видео. Это неожиданно старый канал: записи начинаются с пятого дня рождения Мариши и заканчиваются вскоре после того, как ей исполнилось восемнадцать лет. Я видела, как эксгумируют труп месячной давности. Встречала тела, буквально всплывшие на поверхность, когда растаяли зимние сугробы. Читала десятки отчётов по вскрытиям. И они были не такими противными. Мариша с игрушками. Мариша празднует Новый год в розовом платье, к подолу пришита блестящая мишура. Я рядом, когда она собирается в садик, купается в речке, когда родители выбирают ей одежду — старательно показывая каждую вещь перед камерой. «Девчонка подросла», — делятся они в названии видео. Мне кажется, я знаю эту девочку лучше, чем друзей и коллег. Какую еду она любит, какие гольфы носит под школьной юбкой, как она заплетает косы и какие у неё оценки. Не знаю я одного. Где Мариша сейчас? Хлопок двери заставляет вздрогнуть. Коллеги расходятся по домам, мне бы тоже надо, но вот она я: склонилась над компьютером, продолжаю изучать блог, не обращая внимания ни на что. Ребята из отдела розыска пропавших называют эту позу «человек-вопросительный знак». Разминаю шею — та пугающе хрустит, но я привыкла. На экране восьмилетняя Мариша неловко подводит губы красной помадой. Подпись: «Наша девочка пробует косметику мамы. Совсем большая стала». Наша девочка. Мне бы пойти домой. Выпить на ночь чай с ромашкой, упасть в постель, которую я вечно забываю заправить. Посмотреть глупые видео, чтобы отвлечься. Хотя бы пять-шесть часов поспать. Но я не могу. Я чувствую странную обязанность перед Маришей. Перед младшеклассницей, которая вертит в руках тушь, косится на родителей за кадром и постоянно улыбается в камеру. Перед нашей девочкой. Вокруг всегда было много камер — и я привыкла их не замечать. Объективы прячутся среди игрушек. У стола, где мне разрешают раскрашивать картинки. Выглядывают из-за шторки в ванной. Окружают кровать. Сегодня он заплетает мне хвостики. Расчёска скользит по волосам, горячие пальцы дёргают за пряди. Они успели немного отрасти, но хвосты всё равно получаются короткими. Нахожу взглядом объектив. Верчу головой туда-сюда, показывая причёску и — улыбаясь. Надо улыбаться. Улыбаться, хихикать и подмигивать. Тогда подписчики будут счастливы. «Этого мы и хотим, — всегда говорили мне, затягивая розовые резинки на хвостиках. — Чтобы подписчики были довольны. Чтобы они тебя любили». Рука скользит по спине — к молнии платья. Я продолжаю улыбаться на камеру. Родители в этом деле откровенно бесполезны. Они даже не знали, что дочь пропала, — тревогу подняла соседка по общежитию. Девочки из группы, преподавательницы в университете — все не понимают, почему Мариша не вернулась в комнату. Перестала ходить на занятия. Родители обеспокоены и недовольны другим. Отец, как я поняла из комментариев в блоге, стоял за камерами. Мать часто мелькала в кадре, поэтому я быстро узнаю её, женщину с сухой кожей и худыми руками. Заламывая их и качая головой, она повторяет: — Мы не встречались целый год. Я пыталась ей звонить, но она не брала трубку, а потом вообще сменила номер. Отец более критичен: — Не знаю, что ей в голову ударило. У нас всё хорошо было, охваты росли. — Он бросает быстрый взгляд исподлобья. — А она ушла из дома и все контракты нам оборвала. Как снимать рекламу подростковой одежды без подростка? Я не знаю, как ответить на этот вопрос. Мысленно делаю пометку: вот почему блог Мариши перестал существовать. — Я не могу больше забеременеть, — шепчет мне мать. — Это решило бы все проблемы. Но я пытаюсь, правда пытаюсь. Я лишь надеюсь, что попытки останутся безуспешными. Мы тщательно проверили родителей — ни одной зацепки. То утро оба провели на работе, куда вернулись, когда бросили блог. Когда Мариша сбежала. Я бы могла предположить, что они поймали её, поймали и держат взаперти, но ни осмотр квартиры, ни проверка их действий за последние недели ничего не показали. Не считая самой мерзкой комнаты в мире. Комнаты, заполненной игрушками. И камерами. Наши подписчики не желают смотреть на некрасивую девочку. Поэтому я должна хорошо выглядеть в кадре. Нужны длинные волосы. Аккуратно выбритые ноги и подмышки. Юбки и платья — нежные, девчачьи. Добавить гольфы и блестящие туфельки — и образ для нового видео готов. Сегодня на мне розовый топ и юбка с оборками. Сижу на кровати, а он сам натягивает на меня чулки. Камера работает. Улыбаюсь, пока руки скользят по бёдрам. Я просто стараюсь, чтобы подписчики были счастливы. — Что это за извращение? Саша останавливается за спиной. Ставит на стол чашку кофе, такого горячего, что к потолку поднимается пар. Всё как я люблю. На экране Мариша сидит в ванной. Пряди мокрых волос обрамляют лицо, улыбка направлена прямо в камеру — и держится все двадцать минут. Жёлтые уточки покачиваются на пышных облаках пены, которая вроде скрывает всё происходящее в ванной. Милое, уютное видео. Но тем не менее… — Это семейный блог. — Кошмар, — говорит Саша, облокачиваясь на мой стол. — Это же та самая? — Да. Мариша продолжает смотреть в камеру и улыбаться. Шумит вода. Медленно тают облака пены. Хочу закрыть видео, но не могу. Не только из-за работы. Что-то внутри меня заставляет смотреть. И это категорически мне не нравится. Камера, к счастью, отворачивается, пока Мариша выбирается из ванны. Голые детские ступни на коврике, розовый махровый халат, специальная щётка для мокрых волос — ссылка в описании! Безобидный семейный влог. Так я бы сказала раньше. — Они реально выложили такое в интернет? — выдаёт Саша. — Родители? — Ага, — отвечаю я. — И это ещё не самое худшее. Мариша читает книжку на кровати. Мариша ленится утром воскресенья: камера снимает, как она ворочается под одеялом, закрывает голову подушкой. Мариша наклоняется к объективу и подводит губы бальзамом — ссылка в описании! Голос за кадром говорит: — Будут нежные губки. Он шепчет: — У тебя такие нежные губки. Саша притащил второй стул, сделал ещё кофе, и теперь мы читаем комментарии вместе: «Очень нежные губки» «Хочу себе такой бальзам» «Девчонка только лучше» «Красоточка» «Где можно оплатить? Я не о бальзаме» Я чуть чашку мимо рта не проношу. А Саша перехватывает мышку, листает ниже и спрашивает: — Почему они это не удаляют? Не блокируют? Я не особо разбираюсь в блогинге, но кое-чего на новом деле нахваталась: — Ты что? Они же продвигают видео! Каждый любопытный взгляд. Каждый лайк, каждый комментарий, даже отвратительный, — всё помогает маленькой звезде сиять ярче. Глоток остывшего кофе, размять хрустнувшую шею, бросить взгляд на часы. Опять не высплюсь. Что ж… Мариша смотрит на меня с экрана. Все камеры включены — не знаю, куда смотреть. Мы лежим на кровати, а он прижимается вплотную. Не нужно дёргаться. Не нужно бояться, он же подписчик. А все они любят, безумно любят меня. Мы продолжаем читать комментарии, всё дальше проваливаясь в кроличью нору. Разминая шею, ловлю себя на мысли, что никогда не смогу смотреть на семейные видео по-прежнему. Теперь это не просто развлечение перед сном или в скучной поездке. Не просто громкие заголовки и фотографии детей на превью. Рука ведёт по бедру. «Такая красоточка нежная, ах!» Становится больно, хвостики лезут в глаза. «Вот бы эти губки поцеловать» Больно, но нельзя переставать улыбаться. «Мариша у нас ещё девочка?» — Ты моя маленькая девочка, — шепчет он мне на ухо. Я продолжаю смотреть в камеру. Платформа, к счастью, быстро реагирует на запрос — и я получаю данные на некоторых особенно жутких комментаторов. Замечаю один и тот же телефон, на который завели не меньше десятка аккаунтов. Самый большой фанат. Растираю покрасневшие веки и продолжаю копать. Этот мужчина, на него зарегистрирована машина. Я провожу часы, изучая записи с камер видеонаблюдения, установленных у общежития, и наконец замечаю тот самый номер. На кофе уже смотреть не могу. Спина болит, но я склоняюсь вопросительным знаком перед компьютером. Неприметный серый автомобиль, который трижды появлялся у здания, когда Мариша возвращалась в комнату, и уезжал, стоило той уйти. Поднимаю взгляд на доску, висящую над столом. Фотографии Мариши. Скриншоты из видео, распечатки. Она будто улыбается специально для меня. У нас появляется адрес — квартира в спальнике на окраине города. Выливаю остывший кофе в раковину и отправляю ордер на согласование. Всё складывается. Остаётся скрестить пальцы и надеяться, что мы найдём нашу девочку живой. Купив в автомате бутылку минеральной воды, возвращаюсь к компьютеру. В рабочей почте ждёт новое письмо. Они вернули мой запрос на ордер — вернули с отказом. Недостаточно оснований для вторжения в жизнь этого жуткого комментатора. Я лежу под камерами. Не сплю, просто делаю вид. Но даже когда я сплю, они работают. Они не выключаются никогда. Камеры. Взгляды. Комментарии. Кажется, было время, когда я смогла вырваться из их рук, из плена их глаз, смогла освободиться, но… Нет, не хочу вспоминать. Не хочу думать, потому что тогда станет только больнее. Моё место — здесь, под камерами, где я отдаю себя подписчикам. Улыбаюсь. Приношу радость. Да, нужно порадовать их всех. Он ложится рядом и обнимает меня. Дышит в шею. Я молчу, а камера работает. Она никогда не прекращает работать. Квартира встречает приятной тишиной. Стою в душе, пока кожа не краснеет от горячей воды. Падаю на кровать со смятыми простынями. Рука тянется к телефону. Всего десять минут, говорю я себе, десять минут полистаю видео, а потом спать. Моя история поиска безнадёжно испорчена этим делом. Куда ни посмотри — дети. Дети пробуют странную еду, распаковывают игрушки, летают в путешествия, собираются в школу. За некоторыми можно следить прямо из роддома — первые видео снимают ещё в палате. Когда-то это казалось мне милым. Рекомендации снова подсовывают Маришу. Я бы хотела извиниться и не в комментариях — по-настоящему. За просмотры. За цифры, которые капают на видео, — пусть они больше не важны, пусть я делала это ради работы. За каждый плюс к её статистике. За то, что выводит канал в топ — и даёт всем право и дальше вторгаться в её жизнь. Но я не могу найти её. У меня есть изображение на экране, милая девочка с хвостиками, улыбающаяся в камеру. Прошло уже больше десяти минут. Подкладываю под спину вторую подушку и продолжаю копать. Вряд ли моё начальство одобрило бы работу с телефона — но я ставлю себя на место фаната. Того, кто пишет отвратительные комментарии. Никаких официальных запросов, лишь желание найти нашу девочку. Желание увидеть больше. Штатив стоит так, чтобы камера располагалась на уровне кровати. Я сижу на покрывале, юбка задрана, трусики лежат на полу. Объектив смотрит прямо на мои сдвинутые ноги. Он шепчет: — Покажи нам больше. Я оказываюсь на этом сайте после десятка пустышек, множества подозрительных страниц и трёх попыток получить номер моей карты. Он тоже требует плату — но готов сначала показать несколько ознакомительных отрывков. Он ложится рядом, пальцы проникают под блузку. Камера продолжает работать. Я просто снимаю очередное видео для блога. Помогаю семье зарабатывать деньги. Радую самых преданных фанатов, которые ждут новый контент каждый день. Знакомая улыбка, хвостики, розовая одежда. Отрывок прокручивается снова и снова, а я не могу понять: чем это видео, залитое на закрытый сайт с тёмной стороны интернета, отличается от других? Мы всего лишь продолжаем подглядывать, как делали раньше. Но волна отвращения, которая чуть не заставляет кинуть телефоном в стену, вдруг спадает. На одном из отрывков, где Мариша извивается на кровати, мелькает лицо мужчины. Изображение нечёткое, но я узнаю его. А поза, в которой их поймал объектив, очень даже буквальна. Будильник зазвонит через два часа. Я наконец-то откладываю телефон, но сон не идёт. Нам всегда говорили: нужно абстрагироваться от работы, отступить на пару шагов, чтобы не сойти с ума. Но я не могу перестать о женщине в розовом платье — такое скорее подойдёт младшекласснице. Об улыбке, застывшей на её губах. Переворачиваюсь на живот и утыкаюсь лицом в подушку. Мысленно составляю запрос на ордер — это помогает успокоиться. После скриншотов из видео настроение у начальства меняется, и нас отправляют на обыск с целой опергруппой. Мы долго пробираемся по пробкам, парни болтают, а меня тошнит — и не только от усталости и голода. Перед глазами вертятся видео с Маришей. Столько людей могли бы и не гонять — нам открывают после первого же звонка. Мы врываемся в квартиру, которая выглядит вполне нормальной, а потом я распахиваю дверь в комнату — и подавляю желание ударить кого-нибудь. Он не пытается сопротивляться. Пока ребята возятся с наручниками, рассматриваю его, не без любопытства. В конце концов, я видела лишь старое фото с прав и несколько кадров на закрытом сайте. Но этот мужчина, в нём нет ничего необычного. Я таких же десятками встречаю по пути на работу. Всё это время она не плачет. Не пытается спрятаться. Она сидит на кровати и смотрит на нас. Большие голубые глаза. Знакомая улыбка. — Мариша, — осторожно зову я. Мы ворвались в квартиру, арестовали похитителя, но улыбка остаётся приклеенной к её лицу. Ещё больше зрителей. Это хорошо — чем больше людей захотят посмотреть на меня, тем лучше растёт блог. Продолжаю улыбаться для них. Камеры работают. Я делаю ещё один шаг, но замираю, не зная, что дальше. Мариша не тянется к нам, не плачет, не радуется освобождению. Она сидит на кровати и улыбается. А потом я замечаю камеры. Провода, тянущиеся к розеткам, штативы по всей комнате. И я знаю, всегда знала: пора это остановить. Закрыть видео. Отписаться от канала. Наконец столкнуть камеру со штатива и смотреть, как она с грохотом падает на пол. А потом огоньки гаснут. Гаснут. Нет больше камер. Нет зрителей и подписчиков. Есть только я. Она закрывает лицо ладонями. Тянусь к ней, прижимаю к себе. Шепчу: — Всё хорошо. И Марина начинает плакать.