О фыркающих ёжиках, потерянных паспортах и лучшей семье на свете

Самолёт падал. Это был не плавный, печальный спуск, а откровенное, наглое падение. Хосок, пристёгнутый в своём кресле, с удивлением думал о том, что в такой момент полагается жалеть об упущенных возможностях и вспоминать прожитое, а он рассматривал трясущуюся макушку Чимина, сидящего напротив. — Всё из-за проклятых паспортов! — крикнул Хосок, не особо надеясь, что его услышат за рёвом двигателя, решившего, по всей видимости, превратиться в кофемолку. Но крикнуть было надо. Чтобы вина лежала не на пилоте, судьбе или плохой погоде, а на двух конкретных идиотах, одним из которых был он сам. Чимин, вцепившись в подлокотники и зажмурившись, думал не о жизни. Он думал о лампе. О маленькой, изысканной настольной лампе, сделанной руками самого Луи Комфорта Тиффани, которую он месяц выслеживал на аукционах. «Тэхён-а, — пронеслось в его голове, — я ведь хотел её тебе подарить…». Обидно всё же — не умереть, а не подарить лампу. У самолёта, однако, были свои планы: проехав по верхушкам деревьев, как неумелый серфер по волнам, сея за собой дождь из багажа, кусков крыльев и обшивки, шипя паром, он зарылся носом в мягкую влажную почву, чтобы навсегда остаться в этом безымянном месте где-то в дельте реки Веби-Шебели. — Ч-Чимин? — хрипло позвал Хосок, отстёгивая ремень. Тело болело, будто его использовал в качестве боксёрской груши сам Чонгук, а после решили поглумиться и остальные мемберы. За исключением Чимина, который сейчас растерянно моргал и зачем-то пытался пригладить свои волосы, напоминающие гнездо отчаянно креативной птицы. — Мы… живы? — Похоже, пока да, — Хосок выбрался в проход. — Но наш график, Чимин-а, наш график летит к чёрту! В Сомали мы уже явно не успеваем. Чимин фыркнул — смесь истерики и облегчения. Они выжили, и меньше всего его сейчас волновал контракт на съёмки в туристической рекламе. — Вообще-то мы как раз в Сомали! Я говорил, что это дурацкая идея, — пробурчал он, пробираясь следом за Хосоком. — Но кто бы меня слушал, ведь я всего лишь маленький хён, и только для Чонгука и Тэхёна. Ах, мускулистый кролик и самый красивый мужчина мира, вы так нужны нам сейчас! — всхлипнул он в порыве сентиментальности.

***

Экипаж и немногочисленные пассажиры злополучного рейса разбили импровизированный лагерь недалеко от места упокоения авиалайнера, а Чимин с Хосоком решили немного побродить по окрестностям, чтобы не сойти с ума от бездействия. — Надеюсь, мы не встретим пиратов, — Хосок боязливо оглянулся по сторонам, словно из ближайших кустов вот-вот могли выпрыгнуть темнокожие корсары в набедренных повязках с абордажными саблями наперевес. — Сомалийские пираты орудуют в международных водах у берегов Африканского Рога, — назидательно сказал Чимин. — Учи матчасть. — Если бы мы с Тэхёном не потеряли паспорта в Париже и не опоздали на рейс, сейчас бы мы с тобой летели на нормальном самолёте! — Хосок отмахнулся от лианы, как от назойливого менеджера. — Как вы вообще умудрились? — спросил Чимин, споткнувшись о корень. — О, это был, как бы сказал Чонгук-и, попоманс! — Хосок оживился. — После Недели моды мы с Тэхёном были как выжатые лимоны. Но лимоны, которые решили, что их выжали недостаточно. Мы пошли в один бар, потом в другой. Потом Тэхён заявил, что хочет петь караоке, но во Франции в три ночи найти караоке — это квест. Картинка всплыла перед Чимином чётко. Он знал этих двоих. — И? — И мы нашли. Что-то подозрительное в подвальчике, где пахло сыростью и надеждой. Тэхён пел «Май хат вилл гоу он» и плакал, что скучает по Гук-и. Потом он позвонил Чонгуку, — Хосок передразнил пьяный, сюсюкающий голос: — «Гу-у–ук-и… твой хён самый одинокий во всём Париже… Париж скучает по тебе… Нет, это я скучаю! Знаешь, как фыркают ёжики? Я научусь!» Чимин рассмеялся, забыв на секунду о джунглях. Звонить любимому из французского подпольного караоке, чтобы рассказать про ёжиков — это был чистый Тэхён. — А паспорта? — А паспорта мы, по трезвому размышлению, оставили в сейфе отеля. Ключ от сейфа, по менее трезвому размышлению, Тэхён бросил в Сену. Сказал, на счастье. В пять утра наши попытки объяснить французской полиции, что мы те самые «бантан сонёндан» не возымели успеха… Я три часа напевал «Дайнамайт», чтобы доказать свою личность. И много раз повторил: же суи дезоли. Мне жаль, ах, мне так жаль! — засмеялся Хосок. — Знаешь, — сказал Чимин, неожиданно остановившись, — а ведь я и Юнги когда-то из-за Тэхёна чуть не разругались в хлам. Из-за одной дурацкой конфетки. — Расскажешь подробности? — осторожно спросил Хосок. — Я, конечно, не настаиваю… Чимин собрался с духом, вспоминая про конфетку, которая была последней. Про взгляд, которым они с Юнги мерили друг друга в тот день. Про Тэхёна, который тогда уже ходил вокруг Чонгука, как спутник вокруг планеты, в упор не замечая больше никого вокруг. А они с Юнги из кожи вон лезли, каждый отчаянно желая, чтобы Тэхён заметил, проникся и выбрал именно его… — Так вот, — начал Чимин, — была одна конфета. Последняя в той чёрной фарфоровой вазе, что стояла у Намджуна в студии. Помню, это была карамель с морской солью, дорогущая. Я уже руку протянул, а тут сбоку тень падает. Юнги, тоже руку тянет. Смотрит на конфету, потом на меня. Глаза как у сонного кота, но в них написано: «Моё!». Хосок фыркнул: — Криминальная хроника бантан. Продолжай. — Я говорю, что первый увидел. А он: «Я первый подумал о ней ещё вчера». Абсурд. Мы стояли, сцепившись взглядами, а эта дурацкая конфета лежала между нами, как Кубок Мира. И тут в комнату влетает Тэхён, — Чимин закатил глаза. — Весёлый, сияющий, с новыми наушниками. Говорит: «О, конфетка! Можно?». И берет её. Просто берёт и кладёт себе в рот. — О нет, — прошептал Хосок, представляя картину. — О да! Мы оба, я и Юнги, развернулись к нему. Наверное, наши взгляды были красноречивее слов, потому что Тэхён поперхнулся, пробормотал что-то невнятное и сбежал. А мы остались. Без конфеты и без Тэхёна. Гнев, который был направлен друг на друга, вдруг… лопнул, как мыльный пузырь. Чимин помолчал. — И тогда Юнги сказал, что на самом деле терпеть не может карамель с солью. А я сказал: «И я тоже. Она отвратительна на вкус». Мы оба соврали. Конфета была божественной. Но в тот момент мы поняли нечто важное. Мы соперничали не за неё. И даже не за Тэхёна, хотя сами себя так долго в этом убеждали, что почти поверили. Мы соперничали за право быть… главным. Внимательным. Нужным. Это было так по-детски и так глупо. — Ох уж эти невысказанные чувства, — философски заметил Хосок. — Что было дальше? Побили друг друга? Признались в любви? — Дальше было молчание. Неловкое. Потом Юнги хмыкнул и сказал: «Ладно, раз Тэхён съел нашу конфету, пусть теперь расплачивается. Заставим его покупать нам обеды до конца месяца». И мы пошли делать Тэхёну адскую жизнь. А через неделю взяли и укатили на выходные на остров. Без плана. Просто чтобы все подумали, будто мы горюем. А на самом деле… — …на самом деле вы наконец-то перестали притворяться, что вас между вами неразрешимые противоречия, — улыбаясь, закончил Хосок. — Мило. И очень по-вашему. Сначала драма, потом побег. — Именно, — Чимин улыбнулся в ответ. — А потом мы вернулись, и всё встало на свои места. Тэхён с Чонгуком в своём сладком мире, мы — в своём. И конфетки теперь мы делим без всяких проблем. Вернее, Юнги всегда отдаёт последнюю мне. Наступила тишина, но теперь она была комфортной. Внезапно Хосок возбуждённо замахал руками. — Смотри! Вон там, между деревьями! Дым? Или мне кажется? Они пригляделись. Действительно, вдалеке, слабая струйка серого дыма тянулась к небу: возможно, спасатели, возможно, какое-то поселение. — Пошли, — скомандовал Чимин. — Не терпится поскорее вернуться, обнять Юнги и наконец-то отдать Тэхёну дурацкую лампу.

***

В сеульской квартире лидера атмосфера напоминала радарную станцию в час пик. Телефоны не умолкали. Сокджин ходил кругами, произнося монологи о хрупкости бытия. Намджун пытался координировать поиски через все возможные каналы; его лицо было каменным, но пальцы слегка дрожали. Юнги сидел на подоконнике, неподвижный, как статуя, только глаза бегали по экрану ноутбука, где ничего нового не появлялось уже три часа. А в углу, на большом диване, под одним огромным пледом сидели Тэхён и Чонгук. Вернее, Тэхён сидел, обхватив голову руками, а Чонгук обнимал его, прижимая к себе, и что-то тихо говорил на ухо. — Это я виноват, — шептал Тэхён в тысячный раз. — Если бы мы не потеряли паспорта, Хосок-хён вылетел бы вовремя, на другом рейсе, на другом самолёте… — Хён, — голос Чонгука был твёрдым, но ласковым. — Перестань. Помнишь ёжиков? Тэхён оторвался от своих коленей, уставившись на Чонгука красными от слёз глазами.

***

…Был золотой осенний день. Тэхён тащил за собой скептично настроенного Чонгука в лес на окраине Сеула. — Они там точно есть! Я читал! Маленькие, фыркающие! Надо просто тихо сидеть и ждать! — Хён, ёжики ночные животные. Сейчас день. И они, скорее всего, спят, — резонно заметил Чонгук. И всё же шёл. Потому что Тэхён этого хотел. Они искали два часа. Нашли только несколько грибов, похожих на уши тролля, и странную ржавую шестерёнку. Солнце начало клониться к закату, и стало понятно, что тропинка, по которой они пришли, растворилась в кустах. — Мы заблудились, — констатировал Чонгук, доставая телефон. Без сигнала. Тэхён плюхнулся на поваленное дерево. Его энтузиазм испарился. — Прости. Это я… Никаких ёжиков. Только комары и моя глупая идея. Чонгук сел рядом и неожиданно улыбнулся. Не той ослепительной улыбкой для камер, а мягкой, тёплой, предназначенной только для одного человека. — Знаешь, мне всё равно. — В смысле? — Тэхён поднял на него глаза. — Ну правда. Фыркать можешь и ты, когда злишься, это мило. А ещё ты смешно сопишь, когда засыпаешь. И ворчишь над горьким кофе. И… — Чонгук запнулся, слегка покраснев, но не отвёл взгляд. — И для меня нет никого важнее тебя. Никакие ёжики с тобой не сравнятся. Так что, хоть мы и заблудились, но заблудились вместе. Это даже лучше. Тэхён смотрел на него, и мир вокруг — неудачная прогулка, комары, потерянная дорога — вдруг перестал иметь значение. Всё, что было важно, сидело рядом и говорило, что он лучше всех ёжиков в мире. Он не помнил, кто сделал первый шаг. Помнил только вкус осеннего воздуха и теплоту чонгуковых губ в прохладных сумерках. Помнил, как они держались за руки, отыскивая обратную дорогу, и никому не сказали, что нашли в лесу нечто гораздо более ценное, чем фыркающие ёжики.

***

— Помню, — выдохнул Тэхён, прижимаясь лбом к плечу Чонгука. — Каждую секунду. — Значит, и сейчас найдём дорогу. Все вместе, — сказал Чонгук, погладив его по волосам. В этот момент зазвонил телефон Намджуна. Тот взял трубку, произнёс короткое «Да?», и его каменное лицо дрогнуло. — Да. Да, слава богу. Живы. Оба, — по комнате пронёсся общий вздох облегчения. — Где?.. Хорошо. И… скажите, что мы их ждём. Юнги сполз с подоконника, казалось, его ноги стали ватными. Сокджин перестал ходить и просто прислонился к стене. Тэхён расплакался, на этот раз от счастья. Чонгук держал его, не в силах перестать улыбаться от уха до уха. Герои вернулись загорелые, с парой царапин и десятком диких историй, которые Хосок уже оттачивал для будущих выступлений в ток-шоу. Два дня прошли в сплошных объятиях, рассказах и смехе, который иногда граничил с истерикой — так организм сбрасывал накопленный стресс. А на третий день Намджун, оглядев свою просторную квартиру в стиле «самурай-минималист», заявил: — Всё. Сидеть и трястись друг за друга мы закончили. Нам нужно дело. Созидание, а не рефлексия. Помогите мне поклеить новые обои. Это должен был быть не ремонт, а акт медитации. Но бантаны никогда не умели медитировать тихо… Спустя пару часов квартира напоминала поле боя после вторжения доброжелательных, но крайне неумелых варваров. Разводы клея на полу складывались в столь любимые Намджуном абстрактные картины. Юнги, на которого случайно сел Чонгук, пока тот намазывал очередную полосу, отполз за диван и тихо матерился на диалекте Тэгу с уникальным мелодическим рисунком. Чимин и Хосок, ответственные за нарезку, с хохотом обматывали Сокджина дизайнерским скотчем. — Знаете, — сказал Тэхён, сидя на стремянке и наблюдая за хаосом с бутылкой текилы — чисто для антисептики! — в руке, — мы неплохо справляемся! — Мы уничтожаем жилище нашего лидера, — мрачно констатировал Чонгук, пытаясь оттереть от стены отпечаток своей ладони с невесть откуда взявшейся зелёной краской. — Это саботаж. — Нет, ты не видишь глобальной картины! — Тэхён жестом, достойным Наполеона, обвёл комнату. — Посмотри! Этот беспорядок… он гениален! Мы должны это задокументировать. Он сполз со стремянки, чуть не упав, но его подхватил Чонгук. Тэхён вынул из кармана телефон и начал снимать: крупный план лужи клея с пузырём — «Тайная жизнь амёб», тень от стремянки на криво наклеенной полосе — «Угнетение вертикали», заляпанный краской ботинок Сокджина — «Трагедия моды». — И что это? — спросил Намджун, скрестив руки на груди. На его футболке красовалось пятно, удивительно похожее на карту Таиланда. — Это искусство, хён! — воскликнул Тэхён. — Мы создаём не ремонт, а контент! Арт-проект «Границы хаоса: домашний ремонт как экзистенциальный кризис»! Мы будем продавать эти фото как ограниченную серию принтов! А ты, — он ткнул пальцем в Намджуна, — будешь ваять к ним глубокомысленные описания! В комнате повисла тишина. Намджун медленно, по-профессорски, поправил несуществующие очки. — Диалектика клея и воли в постмодернистском пространстве… — пробормотал он задумчиво. — Вот! Видишь! — завопил Тэхён. — А можно я напишу про эстетику страдания в пристенном пространстве? — оживился Юнги, выкатываясь из-за дивана. — Я буду лицом кампании! Меня уже заклеили, я готов к страданию! — заявил Сокджин, стараясь принять пафосную позу. — На правах лидера предлагаю отправить младшеньких, — Намджун красноречиво поиграл бровями в сторону Тэхёна и Чонгука, — выбросить мусор и заодно заскочить в магазин. Иначе от моего бара ничего не останется, знаю я нас! Пятью голосами против двух решение было принято единогласно, и любителей ёжиков снарядили в путь. Тэхён, с гримасой отвращения державший свой свёрток как можно дальше от себя, горестно вздохнул: — Я чувствую абсолютное нежелание заниматься ремонтом. Чонгук, нагруженный пустыми банками из-под клея и несколькими мешками с лохмотьями старых обоев, буркнул: — Согласен, текила выглядит гораздо привлекательнее. У контейнеров они столкнулись с другой парочкой: парень и девушка лет тридцати пытались впихнуть в мусорку какой-то жалкий покорёженный предмет, отдалённо напоминающий дверцу шкафа, и спорили на ломаном корейском. — Даня, буксыльман! — Нет, Таня, это дух свободы! Шкаф не хочет быть квадратным, он хочет… выражать себя! Как мы! Заметив Тэхёна и Чонгука, они замолчали и вежливо поклонились. Тэхён, решив проявить добрососедство, ослепительно улыбнулся и кивнул на торчащую из контейнера дверцу: — Аннён-хасейо! Проблемы… с мебелью? Парень, оживившись, перешёл на дикую смесь корейского и жестов: — А, да! Шкаф! Мы… собрали! Друг! — он гордо показал большой палец вверх, затем резко изобразил качающийся маятник. — Теперь он… Пизанская башня! Девушка вздохнула: — Инструкция… Сто пятьдесят шагов, — она попыталась показать на пальцах, пока Тэхён с Чонгуком внимательно считали. — Он сказал — скучно! — тыкнула пальцем в довольного парня. — Собрали… интуиция! Результат… Она так выразительно развела руки в стороны, что было понятно без слов — катастрофа. Глаза Тэхёна загорелись узнаванием: — О, инструкции для слабаков! Я понимаю! Мы тоже творили искусство… из обоев! Он посмотрел на Чонгука, и тот быстренько поддакнул: — Угу! Наш друг теперь медитирует на… диалектику клея. Возле мусорных контейнеров запахло мгновенным взаимопониманием людей, прошедших через ад ручного труда. Тэхён, посмотрев на парочку с некоторым сомнением, поинтересовался: — А вы случайно не из Китая, Та Ня и Да Ня? — произнёс он с характерным выговором жителей Поднебесной. Девушка заразительно рассмеялась. — Сейчас мы корейцы! И лучшие друзья. Парень закивал: — Да. Друзья. Не убили. Не сошли с ума. Крепкая дружба. Как хороший… винт. Тот, который правильный. На этом они тепло попрощались, а когда Тэхён и Чонгук, затарившись нужными бутылками, вернулись в квартиру, их встретил полный хаос на кухне. Чимин и Хосок, прикончившие антисептическую текилу и проведя ревизию в запасах ирландского виски Намджуна, устроили на кухне кулинарный перформанс: в центре засыпанного мукой стола лежало нечто бесформенное, напоминающее то ли пирог, то ли жертву древним богам. — Чимин-а! Последний штрих для нашего зятя! — веселился Хосок. — Он должен оценить! Золотой… ядрёный… талантливый! Он всё заслуживает! — Чимин сосредоточенно лепил из теста бортики. — Даже если вместо вареников вышла… куле… кулебяка? — он с сомнением оглядел творение. — Друзья мои, — осторожно поинтересовался Тэхён, — что, простите, вы делаете? И кто этот загадочный зять, которого вы собираетесь кормить? У нас что, есть сестра? — Это же очевидно! — Хосок важно поднял вверх испачканный в муке указательный палец. — Зайка ядрёно-талантливый! Наш золотой маннэ! Мы хотели выразить нашу любовь… через тесто! Чимин кивнул, уронив с носа комочек неопознаваемой начинки: — Да! Но вареники… они скучные. А его талант — нет! Поэтому мы сделали кулебяку! В ней всего много. Как талантов у нашего Чонгук-и! Инсталляция действительно напоминала кулебяку — многослойная, начинённая чем-то сомнительным, и наклонённая вбок почти так же выразительно, как шкаф соседей. — Хёны… это… самый странный и самый лучший комплимент моим талантам, — пролепетал тронутый до глубины души и слегка напуганный Чонгук. — Я… попробую. Но, может, сначала давайте выпьем? Кулебяка с сомнительными перспективами отправилась в духовку, а история о Пизанском шкафе стала иллюстрацией простой истины: главное в любом совместном деле — не идеальный результат, а чтобы по его окончании вы остались друзьями и могли вместе смеяться над тем, что получилось. Идея, рождённая в парах текилы и строительной пыли, продолжила обсуждаться с усиленным энтузиазмом. Чонгук с Чимином уже ставили свет для съёмки натюрморта с полупустой бутылкой и кривым шурупом. Хосок предлагал сделать саундтрек — записать звуки отдирания скотча и стоны Джина. Это было безумие — и это было гениально. Забылись джунгли, паспорта, самолёты и контракты. Они смеялись до слёз и просто были вместе, творили абсурд и чувствовали себя на вершине мира.

***

Но жизнь, как известно, не стоит на месте. Неумолимо приближались Рождество и Новый год. Дух созидания сменился духом потребительства — пришло время покупать подарки. Тэхён и Чонгук, отправившись в один из самых пафосных районов Сеула, уже через полчаса были готовы объявить войну празднику. — Посмотри на это! — Тэхён ткнул пальцем в витрину, где под стеклом лежал простой шерстяной шарф. Ценник напоминал номер кредитной карты. — Это же грабёж средь бела дня! — Пользуются моментом! — в глазах Чонгука искрило такое же возмущение. — А ведь все хотят быть красивыми и дарить любовь. — Любовь не должна стоить как Майбах! — провозгласил Тэхён. Он был на взводе. Всё это — толкотня, навязчивые рождественские песни, лицемерные улыбки продавцов — доводило его до кипения. Он хотел тёплого, тихого праздника на двоих, а не этого капиталистического карнавала. Взгляд Тэхёна переместился на небольшой магазинчик, не пафосный бутик, а что-то среднее между секс-шопом и лавкой авангардного дизайна. В витрине мягкими волнами лежал роскошный бордовый бархат и мерцало серебро. — Идём, — решительно сказал Тэхён, и в его голосе зазвучали нотки мщения. Чонгук, увлечённый порывом, последовал за ним. Через десять минут они вышли с аккуратным чёрным пакетом в руках и довольным выражением лиц. — Думаешь, он оценит? — спросил Чонгук. — Чимин? Обязательно. Тем более, он проспорил тебе желание. А это будет самый запоминающийся подарок. И уж точно уникальный, — Тэхён хихикнул. — А главное, мы купили веселье и лёгкий шок. — Придётся потерпеть ещё несколько дней, мы же договорились обменяться подарками в новогоднюю ночь, — Чонгук вздохнул. Тэхён ласково бупнул по любимому носу и хитро подмигнул: — Зато Рождество мы проведём вдвоём. В горизонтальной плоскости. Чонгук зарделся и довольно засопел: хён всегда держал слово и знал лучше всех, как порадовать своего милого зайку. И чем ближе они подходили к дому, тем больше злорадное настроение сменялось предвкушением. Не разрушения праздника, а создания своего. Настоящего. Где подарки — это просто повод посмеяться, а самый главный подарок — все мемберы, собранные вместе, живые, невредимые и счастливые просто от того, что могут быть рядом.

***

Вечер тридцатого декабря Чимин с Хосоком встретили в квартире Намджуна — расписание у этих двоих было самое лайтовое, поэтому подготовку к предстоящему празднованию возложили на них. Ёлка стояла, увитая гирляндами и самодельными украшениями сомнительной художественной ценности, а под ней горой лежали подарки — каждый заботливо завёрнут в крафтовую бумагу и с именной биркой. Казалось, всё в порядке… Но порядок — понятие хрупкое. Особенно когда наступает ночь с тридцатого на тридцать первое декабря, а в крови — остатки дорогого виски и дух безудержного азарта. Подпитываемые общим ощущением «мы пережили джунгли, нам всё можно», они вышли из кухни с пустыми бокалами и полными решимости глазами. — Слушай, идея, — Чимин задумчиво уставился на коробки под ёлкой. — Подарки — это предсказуемо. Ты смотришь на надпись и уже догадываешься, что внутри. Скукота. — Мы прошли через крушение, чтобы страдать от скуки?! — поддержал Хосок, драматично воздев руки. — Предлагаю… усложнить игру, — Чимин захихикал. — Меняем бирки. Вслепую. Кому что достанется, то и его судьба. Идея была абсурдной, ребяческой и идеальной, протестов от Хосока не поступило, и через пять минут они уже ползали под ёлкой, толкаясь и смеясь как ненормальные…

***

Бантаны расселись на полу, готовясь открывать свои подарки. Конечно же, два брата-акробата признались в шалости, и от этого градус праздничного настроения только повысился. — По старшинству! — провозгласил Сокджин, но его тут же освистали. — По хангылю! — По тому, кто громче крикнет! В конце концов, просто начали вразнобой. Намджун развернул бумагу и замер. На свет божий явилась жёлто-зелёная, с коричневым отливом сумочка Гуччи. Он поднял на Сокджина недоуменный взгляд. — Очень смелое заявление о твоём восприятии моего стиля, хён. — Но это самый модный в этом сезоне цвет «гусиный помёт»! — возмутился Сокджин. И добавил уже тише: — Это должен был получить Хосок. — Видимо, Вселенная считает, что мне не хватает жизнерадостности, — с невозмутимой серьёзностью заключил Намджун и послал Джину воздушный поцелуй. Тот открыл тяжеленную коробку — внутри покоился трёхлитровый магнум Грин Спот Айриш Виски. Все разом посмотрели на покрасневшего Юнги. — Я… я думал, это оценит Чонгук, — пробормотал он. — Дорогой мой, — Сокджин обнял бутылку, как младенца, — Чонгук ещё слишком молод, чтобы оценить всю глубину этого вкуса в полной мере. А я как раз в нужном возрасте для глубоких размышлений. Мы обязательно обсудим это с Намджуном под аккомпанемент его новой сумочки. Хосок, разорвав упаковку, извлёк наушники — шумоподавляющие, те самые, о которых вскользь упоминал полгода назад. Он посмотрел на Намджуна и расплылся в широкой, искренней улыбке. — Вот это да! Спасибо, хён. Теперь я смогу слушать свой плейлист, пока вы все будете кричать. — Я рад, что они попали к тебе, — кивнул Намджун, всё ещё примеряя сумку через плечо. — Хотя изначально они предназначались Юнги. Видимо, судьба. Юнги развернул длинную плоскую коробку. В ней, переливаясь, лежал шёлковый шарфик. Он взял его в руки, ощущая прохладу ткани. — Баленсиага… — протянул он, поднимая глаза на Тэхёна. — Я целился в Джин-хёна. Но ты можешь прикрыться этой вещицей, если мир станет слишком шумным, — улыбнулся Тэхён. — Или обмотать вокруг шеи, — мрачно пошутил Юнги, но шарфик прижал к щеке. Чимину досталась книга, роман Ким Хун Кима «Восемь дней» о любви и преданности в период японской колонизации Кореи. Он перевёл взгляд с книги на Хосока, который смущённо копошился со своими новыми наушниками. — Хосок-и… ты хотел, чтобы я стал сентиментальнее? — Я хотел, чтобы Намджун-хён отвлёкся от работы, — честно признался Хосок. — Но, думаю, тебе она тоже не повредит. Там хороший слог. Чимин открыл книгу на случайной странице, пробежал глазами и хмыкнул. — Ладно. Юнги-я, вечером почитаю тебе вслух. Под шарфик Баленсиага. Их взгляды встретились, и в них промелькнуло то самое понимание, которое родилось когда-то из-за дурацкой конфеты. Тэхён, развернув подозрительно мягкий небольшой свёрток, сперва ахнул, а затем расхохотался. В руках он держал трусы-слоники — роскошные бордо и благородные серебристые, шёлк и кружева — с милыми хоботами и смотрел на Чонгука, который пылал, как рождественский носок. — Чимин проиграл спор! — выпалил Чонгук. — И вообще, мы с тобой вместе выбирали! — Значит, и делить будем вместе, — ехидно усмехнулсяТэхён. Чонгук со смущённой улыбкой молча потянулся за своей коробкой. В ней, укутанная в слои мягкой ткани, была та самая лампа Тиффани. Он замер, рассматривая её, маленькую, хрупкую и невероятно красивую. — Чимин-хён, твоя задумка? — с восторгом выдохнул Чонгук. — Она должна была достаться Тэхёну, — тихо сказал Чимин, но в его голосе не было сожаления: только слепой не мог видеть, как Чонгук смотрит на лампу, и как Тэхён смотрит на Чонгука. — Неважно, — Чонгук поставил лампу на стол рядом с диваном и включил её. — Теперь она наша общая. Как и всё остальное. Сокджин и Намджун, устроившись в креслах, уже распечатали виски, оживлённо обсуждая, как цвет «гусиный помёт» продолжит своё триумфальное шествие по модным подиумам. Хосок, сияя в новых наушниках, тихо подпевал, покачивая головой. Юнги, накрыв глаза шарфом, дремал, положив голову Чимину на колени, а тот вполголоса читал ему отрывки из «Восьми дней». Тэхён и Чонгук сидели в своём углу на диване. Свет лампы Тиффани рисовал мягкие тени на их лицах. — Всё-таки, — тихо сказал Тэхён, — это лучшие праздники. И как-то не хочется ничего портить. — Потому что нельзя ничего испортить, когда ты дома, — ответил Чонгук, любуясь их переплетёнными пальцами. — Дом — это не место. Это мы все. И особенно ты. За окном падал снег. Где-то там были джунгли, потерянные паспорта и абсурдные бизнес-планы. Но здесь, в свете гирлянд и одной эксклюзивной лампы, была только тишина, изредка прерываемая сдержанным смешком, негромким звоном бокалов и мирным дыханием спящих друзей. Они нашли всё, что искали: ёжиков, конфетки, путь из леса и даже падающий самолёт. Но самый главный поиск — поиск друг друга — давно был завершён. И никакие перепутанные бирки, неровно наклеенные обои и космические цены на подарки не могли испортить этого. Потому что их история, смешная, нелепая и бесконечно трогательная, писалась не на бумаге. Она жила здесь, в этой комнате. И она продолжалась.