All he sees is dazzling red

В конце года у любого среднестатистического человека не хватает времени, дёргается глаз и в запасе остаётся три-четыре живые нервные клетки. Это нормально. Для Юнги в это время подходит к концу не только год, но ещё и сезон, поэтому количество нервотрёпки и обязательных мероприятий увеличивается в пару раз. Надо полагать, что стоять перед зеркалом в уборной, придирчиво рассматривая каждую деталь своего отражения, совсем не обязательно. Однако, это здорово расслабляет, потому что сегодня Юнги, как ни странно, выглядит на твёрдую десяточку, а чувствует себя где-то на восемь. Чёрный классический костюм — спасение всех мужчин на планете. Нет ничего более универсального и в то же время стильного; хотя современные революционные тенденции во что только не одевают нынешних мужчин, для Юнги все эти штаны клёш, лоферы и гейские шёлковые шарфики — дикость. Выделяться положено достижениями, а не боевым петушиным раскрасом. Сегодняшний вечер обещает быть насыщенным. Не слишком явное, но всё же заметное волнение никак не может оставить Юнги в покое и, одёргивая пиджак без особой на то необходимости, он решает пустить всё на самотёк. Довольно контроля: борьба окончена, а то, что от него зависело, Юнги уже сделал. — Всё, — вслед за утвердительным кивком, Юнги поднимает кулачки, — ты справишься, дружище. Иначе мы в полной жопе. В укромном закутке между дверей двух уборных практически никого нет. Болезненно-белое освещение и унылые стены ещё немного держат в напряжении, прежде чем Юнги выходит в холл и растворяется в толпе, смешиваясь с десятками таких же мужчин в одинаковых чёрно-белых костюмах. Беспокойный зуд щекочет желудок в предвкушении, и тревога привычно подкидывает дровишек в костёр, но сегодня она держится фоном и как-то даже не слишком мешает. Обстановка располагает к дружеским светским беседам, только Юнги всё равно сторонится остальных пилотов, предпочитая сохранять на лице дружелюбную полуулыбку. С этими поздравлениями, льющимися со всех сторон, ему и так не приходится скучать. Мимо пробегает взволнованный Чонгук, следом грациозно плывёт Хосок, и толпа словно расступается перед ним безо всякого сопротивления; знакомые лица мелькают туда-сюда, в какой-то момент Юнги сбивается со счёта, сколько рук он сегодня уже пожал, а потом его внимание перехватывает ярко-красная вспышка, и долгожданная смерть от удушья, наконец, приветливо распахивает объятия. Ах, Пак Чимин. В этом имени скрыто столько всего сложного и одновременно важного для Юнги, что он как идиот против собственной воли расплывается в улыбке. Кажется, полчаса назад Юнги всерьёз рассуждал о критериях настоящего мужского гардероба, так вот, это не важно. Ничего не имеет значения, а Чимин вообще абсолютно всегда у Юнги за скобками, потому что в своём краснючем галстуке, с серёжками в ушах и в дизайнерском пиджаке Чимин выглядит сногсшибательно. Двойные стандарты? Юнги наплевать — с каждым днём он всё больше мирится с тем фактом, что Чимин заставляет его переступать принципы и учит смотреть на мир другими глазами. Влюблёнными глазами, по большому счёту. Эти несколько недель пролетели перед носом размытыми пейзажами в иллюминаторе самолёта, бесконечными обсуждениями и сборами. Ослеплённый жаждой триумфа, Юнги много тренировался, мало спал и почти не проводил время в сети, однако их с Чимином странные отношения не просто обрели некий статус, они с горем пополам перестали быть для Юнги проблемой номер один. В ту ночь после сладкого поцелуя и не особо сладкого диалога, Юнги ни на минуту не сомкнул глаз, а по пути домой в самолёте тайком листал любимый форум для геев, упиваясь слезливыми историями каминг-аутов и жуткими рассказами о потере дорогих людей. Единение со всеми геями мира словно согрело его душу: осознание, что он не один такой, и что не только ему страшно, подарило Юнги своеобразную поддержку, хоть и пришлось потом трижды проверять, почистил ли он историю поиска. Паранойя, увы, никуда не исчезла. Стоя сейчас посреди забитого людьми холла, в чужой стране и в новом костюме, который впоследствии будет пылиться в шкафу сотню лет, Юнги практически ни о чём не жалеет. Это чуть-чуть похоже на насильственное принятие, поскольку выбора ему так или иначе никто не оставил: чувства к Чимину знатно трахнули Юнги по голове, едва не сведя с ума. Но даже с таким раскладом жизнь начинает более-менее налаживаться. Кто-то случайно задевает его плечом, и Юнги не планирует заострять на этом внимание до тех пор, пока не слышит знакомое гнусное хихиканье рядом. Господи, только этого не хватало. — Здравствуй, Юнги, — Ынче со своей новой подругой в обнимку уже давно слоняется вокруг, и бедняжка выглядит весьма скучающей. — Ещё раз поздравляю с титулом. Считай, повезло. От моментального краш-теста свежевыбритого лица Ынче чудесным образом спасает вовремя подоспевший Чимин. Лишь сейчас Юнги почему-то осознаёт, что всё это время, помимо ориентации и тяги к эпатажу, на поверхности лежала тысяча и одна причина презирать Ынче. Какое облегчение. — Всем привет, давно не виделись, — тараторит Чимин, — все большие молодцы. Давайте завершим сезон без приключений и просто насладимся праздником, оки-доки? Его фантастически забавный акцент проявляется ещё сильнее, когда Чимин нервничает. Вместо попытки разрулить конфликт, Юнги слышит только «мур-мур, мур-мур» и забывает про всё на свете, — Почему ты никогда не позволяешь мне разнести ему ебало? — интересуется Юнги из чистого любопытства, как только они вдвоём отходят подальше. — Кто-то же должен тебя контролировать, если ты сам не можешь. — У тебя синдром спасателя. — А у тебя нитка торчит из рукава, — крайне выразительно, Чимин смотрит в упор, заставляя чувствовать себя маленьким и беззащитным. — Помочь убрать? В туалете. Вот так они заканчивают ещё не начавшуюся церемонию награждения, яростно целуясь в узкой кабинке уборной, в по-прежнему чужой стране, но зато вдвоём. Робко проявляя всю самостоятельность, на которую способен, Юнги держит Чимина близко к себе, а Чимин пожирает его губы, тяжело дыша. У этого парня явно имеются проблемы с самоконтролем. — Если кто-то застукает нас, это конец, — полушёпотом ругается Юнги, потому что Чимин не унимается, а время поджимает. — Все расселись по своим местам, — голодно, в тон ему отвечает Чимин и тихонько выгибается в руках. — Все, кроме нас. Пора остановиться, слышишь? — Блять, какой же ты зануда. Отчаянное мычание где-то на уровне собственного плеча заставляет Юнги улыбнуться. Бережно поглаживая Чимина по спине, он анализирует свои ощущения и с радостью осознаёт, что ему не противно. Тревожно, неловко — он всё ещё понятия не имеет, как правильно относиться к мужчине в романтическом плане и как показать свою привязанность, чтобы не выставить себя полным кретином. Напряжение становится слишком невыносимым: как бы Юнги ни хотелось продолжить ласкаться, в нескольких сантиметрах от них всё ещё находится унитаз, а в самой кабинке мигает лампочка. Даже школьники выбирают места более презентабельные, чтобы попробовать неумело поцеловаться в первый раз или просто подержаться за ручки. — Мне нравится, что ты проявляешь инициативу, — признаётся он, глядя в потолок, — я бы тоже хотел научиться доверять себе настолько, чтобы делать первые шаги и показывать, что мне не похуй. Просто… потерпи меня, ладно? — Ты не ныкаешься, не называешь педиком и не бьёшь в морду. О большем я и мечтать не мог. Под натиском вины и лёгкого укола обиды, Юнги зажмуривает глаза, выпуская глухой протестующий стон. Никто в жизни с такой лёгкой подачей не унижал его, одновременно обнимая при этом как самого любимого плюшевого медведя. Абсурдность ситуации догоняет их обоих только со звуком открывающейся в уборную двери. Лицо Юнги искажается в страхе, и кровь по ощущениям ухает куда-то в пятки оставляя сердце трепыхаться в вакууме. Взрослый человек, настоящее чудовище за рулём и главный кошмар всех пилотов Формулы, стоит по струнке смирно, прижавшись спиной к обшарпанной стене. Юнги невероятно сильно ценит тот факт, что Чимин укладывает свои потрясающе тёплые ладони ему на щёки и большими пальцами поглаживает кожу, пытаясь успокоить. Он торчит на адреналине, вся его жизнь, каждое движение — это риск, но быть застуканным в провокационной близости с мужчиной Юнги пока категорически не готов. Через время, когда шаги снаружи стихают, и вода в бочке соседнего унитаза больше не шипит, Юнги решает высказать свои сомнения вслух. Пока ещё не слишком поздно, может быть, стоит освободить Чимина от груза ложных надежд и бесполезного ожидания. Того Чимина, который вздыхает и шлёпает Юнги по плечу, сжимая при этом губы в тонкую полоску. — Я предан команде, которая меня в хуй не ставит, а ты ещё смеешь сомневаться в моей готовности подождать человека, которого я люблю уже бог знает сколько? Просто потому что у него кишка тонка принять в себе тягу к мужским задницам? Ты очень плохого обо мне мнения. — Не хочу, чтобы мы оба впоследствии остались одинокими и несчастными, — мямлит Юнги, — не хочу причинять тебе боль. — Что ж. Независимо от того, каким будет твоё решение, прими его, наконец. С неохотой, но всё же Чимин отступает на полшага назад. Требуется всего пара секунд, чтобы поправить одежду, и вот он вновь выглядит безупречно. Фирменная лошадка, вышитая на лацкане чужого пиджака, во весь голос хохочет над Юнги, когда Чимин покидает уборную, оставляя за собой гнетущую тишину и лёгкий флёр разочарования.

***

Громкая музыка эхом разносится по бескрайнему комплексу, и Юнги с любопытством оглядывается, то ли чтобы разведать обстановку, то ли чтобы переключить внимание. Быки уже в сборе, и каждому из них Юнги безусловно благодарен за проведённый год и подаренную возможность немного побыть сегодня в центре внимания, но честно говоря, его раздражает фоновая болтовня со всех сторон. Чем дольше ты чего-то ждёшь, тем меньше тебе нравится результат, и достижение уже не кажется таким уж впечатляющим. Или с Юнги, возможно, что-нибудь не в порядке, или постоянные перепады настроения сами по себе заёбывают. Запоздало прямо в лоб со всего размаху впечатываются былые сожаления, и Юнги злится на себя за беспомощность, решая спасаться тупым молчанием. Сложенные на груди руки создают крутой образ сосредоточенного, уверенного в себе чемпиона, коим Юнги по странному стечению обстоятельств и является. Оглядываясь на события прошедших месяцев, Юнги считает, что такая сопля вообще не заслуживает права называться спортстменом, не говоря уж о титулах и прочих наградах. Мысленное саморазрушение длится какое-то время, прежде чем быков во главе с Юнги зовут на сцену, и тогда начинается самая отстойная часть. Приходится говорить речь. Смазанно, какими-то общими фразами в контексте импровизации, Юнги без особого удовольствия бубнит в микрофон несколько искренних благодарностей и поздравляет Редбулл с успешным завершением сезона. Аплодисменты едва ли слышны отсюда, со сцены, а прожектора и вовсе превращают весь зал в сплошной белый шум: Юнги кажется, что за всей этой церемонией стоят настоящие садисты или, по крайней мере, бездари, которые не умеют в организацию. В попытках нащупать глазами примерное расположение Феррари, Юнги сдаётся невероятно быстро и решает идти напролом. — Хочется разбавить наш официальный вечер крошечной лирикой, если позволите. — он улыбается, крепко сжимая микрофон дрожащими пальцами. — Когда в вашей жизни появляется соревновательный элемент, рано или поздно вы начинаете видеть в окружающих людях только соперников, и это, друзья, может плохо для вас закончиться. Какой бы тяжёлой ни была борьба, цените своих близких, готовых подставить вам плечо и принять вас теми, кто вы есть. Любовь всегда догонит вас там, где вы ждёте этого меньше всего. Глаза едва заметно слезятся, когда ведущий благодарит Юнги за мудрые слова, а следом выносят кубок, и к счастью, торжественная часть подходит к концу. Титул в кармане, куча возможностей и рекордов, личные очки в зачёте и счастливые крики быков — это всё для Юнги не в новинку. Избалованный репутацией и фактической безнаказанностью, он круглый год позволяет себе резкие высказывания, хлёстко отвечает на любые провокационные вопросы и держит лицо, однако в это минуту тело ходит ходуном от мысли, что все догадались, кому так сладко Мин Юнги поёт ласковые речи со сцены. Между делом решая, что очень горд за Чонгука, которому вручили "Новичка года", Юнги доёбывается до команды с вопросами, пока они идут за кулисы все вместе, а церемония на фоне завершается небольшими формальностями. Откровенно валяя дурака, он вдруг снова пребывает в хорошем настроении, будто трогательные послания сквозь многотысячную аудиторию — лучший способ побороть любую тревогу. До зуда в заднице Юнги не терпится увидеться с Чимином, несмотря на то, что с момента их расставания прошло не больше пары часов. В этот раз он точно не упадёт лицом в грязь, или быть ему хлюпиком до конца своих дней. Приятно всё-таки быть небольшой деталью в большом и несправедливом привилегированном мире. Минуя безумную мешанину из гостей, их родственников и фанатов, Юнги на своих двоих добирается до чёрного выхода и ныряет в предоставленную ему машину, тут же открывая их с Чимином чат. Большинство пилотов разместилось в одном и том же отеле всего на пару дней, и Юнги прекрасно знает, что этим вечером ему не придётся искать Чимина по всему городу. Волнение снова охватывает его, как и много раз до этого, но теперь оно больше похоже на томительное предвкушение, чем на страх неизвестности или беспокойство за будущее. Всё или ничего — детский лепет в сравнении с воспрявшим в Юнги духом безумия и отваги. Поднимаясь на свой этаж, Юнги несколько раз мысленно прокручивает возможный диалог у себя в голове, собирается с силами и обещает себе целый список забавных вещей. Например, он попробует поговорить с психологом как только вернётся в Монако. Вряд ли человек с карандашом и записной книжкой действительно наставит Юнги на путь истинный, но кто знает, теперь ему уже практически нечего терять. Всё самое страшное успело случиться, и впереди — безоблачный, открытый для покорения горизонт. Разукрашенный в радужные цвета, — подсказывает Юнги его внутренняя язва, и моментально оказывается посланной нахуй. Когда дверь в номер открывается, и внутри осторожно появляется Чимин, уже без пиджака, но всё ещё безбожно красивый, Юнги чуть не сносит его беспокойной волной озабоченности и восторга. — Я принял решение, — сообщает он, почти принудительно выстраивая между ними прочный зрительный контакт. Теперь очередь Чимина смущаться, но он лишь малость хмурится, глядя в ответ выжидающе, с проблеском щенячьей надежды. — Я тебя люблю, — говорит Юнги, — для меня эти слова не несут какого-то конкретного назначения, будь ты мои другом, моим соперником или кем угодно, я всё равно люблю тебя, потому что это ты. Мне жаль, что я пришёл к этому выводу через чрезмерные сложности, но как мне кажется, никогда не бывает поздно рассказать дорогому тебе человеку, что он для тебя значит. Не то чтобы я особо верю в судьбу, но что-то нас явно свело друг с другом, и я не могу представить, какой будет моя жизнь, если в ней не будет тебя. Я хочу попробовать. С тобой. Не обещаю, что всё тут же сложится гладко, но ты можешь рассчитывать на усилия с моей стороны. Произнеся всю речь практически на одном дыхании, Юнги выжидающе замирает, и его решимость держится на самой последней, самой тонкой ниточке. Какое дивное облегчение, что Чимин не заставляет себя ждать и, отойдя от первого шока, бросается Юнги на шею, хаотично раскидывая микро-поцелуи по его лицу, волосам, прикрытым от наслаждения векам и, наконец, находя губы, скрепляет их обещания новым поцелуем. Как настоящий бык, Юнги видит перед собой красную тряпку, и его глаза застилает пелена, но в случае с Чимином это никакая не агрессия, а самая чистая, острая страсть. Его красный галстук болтается на шее и впоследствии летит куда-то к чёртовой матери, потому что Юнги не намерен отказывать себе в удовольствии зацеловать подставленную шею и на эмоциях оставить небольшое пятнышко чуть ниже воротника. Кажется, у них обоих имеются проблемы с самоконтролем.