под небом тан-шамаля

      Ночная прохлада покалывала кожу, как жесткий ковровый ворс — босые ступни. Халим поморщился, поправив на плечах тонкую шерстяную накидку, и в очередной раз мысленно поблагодарил Низама-эфенди за совет надеть ее перед выходом.       Как знал, что Асаад пожелает отужинать на свежем воздухе.       Он все не мог окончательно примириться с тем, что теплая половина года кончилась — хотя шел уже двенадцатый день тан-шамаля.       Похолодание накрыло восточный берег Песчаного полуострова резко и быстро. Заставило горожан сменить легкие дишдаши с куфиями на более плотные кафтаны и тюрбаны, скучающих зевак — переместиться с улиц и площадей под крыши кофеен и чайхан, а их владельцев — снизить цены на горячие напитки. Лавки в Руб Альтайаре стали открываться позже — никто не хотел покидать дом, пока не прогреется остывший за ночь воздух, — а запахом дыма от зажженных жаровен по вечерам теперь тянуло из каждого второго окна и приоткрытой двери.       Халим тяжело вздохнул и недовольно поджал губы, рассеянно потирая пальцами золотую кайму орнамента на чуть теплой кофейной чашке.       Он никогда не любил тан-шамаль. Не любил сонный, медленный, непривычно тихий даже в дневные часы Эль-Халиф, тяжесть плотного бурнуса на плечах и пробирающий до костей ветер — то колючий и влажный с пролива Аль-Дафи, то сухой и резкий со стороны пустыни.       А ведь в скором времени обещало стать еще холоднее.       «Всевышний, и почему не может быть просто всегда тепло?»       — Мой ненаглядный, неужели тебе кофе больше не по вкусу?       Халим вздрогнул, мгновенно возвращаясь в реальность; мысленно отругал себя — нашел время размышлять о погоде. Сильнее сжал в ладонях все еще наполовину полную чашку, а после — поднял голову и посмотрел на Асаада.       В тусклом рыжеватом свете от небольшой жаровни и нескольких витражных фонариков на софразе его кожа казалась темнее обычного, а черты лица — острее.       — Ни в коем случае, повелитель, — поспешил заверить Халим, коротко улыбнувшись. — Просто... он совсем остыл. Хотя его подали всего четверть часа назад. И если снова согреть, вкус будет уже… не тот.       Сухие губы Асаада тронула легкая усмешка. Взгляд черных глаз — цепкий, внимательный, — мазнул по его лицу и скользнул дальше, вдоль плеча — к окутанному тьмой саду, в котором сейчас угадывались лишь стройные силуэты финиковых пальм, больше похожие на тени.       — Холодает, — коротко ответил он. — Думаю, с ужинами на террасе уже пора завязывать, — и спустя пару мгновений негромко спросил: — Тебе тепло?       Халим кивнул — благодаря жаровне и шерстяной накидке ночной холод и вправду почти не ощущался.       — Тогда посидим здесь еще немного.       Устало выдохнув, Асаад откинулся на расшитые бисером подушки и прикрыл глаза; потер пальцами лоб у самого края тюрбана.       Халим растерянно замер, наблюдая за ним.       Сегодня был один из тех редких вечеров, когда Асаад почти ничего не приказывал — и о его желаниях оставалось только догадываться. Хотел ли он продолжить беседу? Или же просто насладиться слоистой тишиной, сотканной из шороха песка, шелеста листвы да глухого потрескивания углей в жаровне?       Обычно интуиция не поводила Халима. Однако все равно каждый раз было до оцепенения страшно ошибиться.       Он неуверенно прикусил губу и поставил чашку с остывшим кофе на софраз — фарфоровое донышко звонко стукнулось об эмаль. Нервно сглотнул, собираясь с мыслями. Стоило спросить что-то простое и ненавязчивое — как учил Низам-эфенди.       Если ответит коротко или не ответит вовсе — значит, лучше молчать.       — Повелитель, вам... нравится тан-шамаль?       Вопрос повис в воздухе между ними, как завитки кальянного дыма.       Асаад задумчиво хмыкнул, приподняв брови, и повернулся к нему; окинул долгим, изучающим взглядом. Чуть склонил набок голову, подперев щеку кулаком.       — Тебе так показалось, мой ненаглядный?       Халим прикусил внутреннюю сторону щеки и смущенно опустил глаза.       — Я просто... — он замялся, подбирая слова; сердце глухо ударилось о ребра. — Я знаю не так много людей, предпочитающих в это время коротать вечера на улице, а не в теплых гостиных. Особенно после захода солнца. Прошу прощения, если...       Асаад жестом оборвал его и слегка сощурился.       — Я не люблю холод, — ответил после паузы. — Как и все. Но тан-шамаль... — он сделал глубокий вдох и скользнул большим пальцем по краю ворота кафтана, — навевает некоторые воспоминания. О детстве.       Затаив дыхание, Халим несмело подался вперед и оперся ладонью о колено. Стиснул в пальцах тонкую ткань шаровар.       — Приятные? — спросил тихо.       Асаад медленно облизнул губы и устремил взгляд в сторону — к резному краю крыши над террасой.       — Пожалуй, да, — сказал, и голос его прозвучал вкрадчивее и мягче обычного; это было совсем не похоже на ту томную хрипотцу, которую привык слышать Халим в моменты близости, и отчего-то ощущалось даже более интимно — словно хрупкое сокровище, упавшее ему прямо в руки.  — Раньше с приходом тан-шамаля у меня начинались уроки астрономии. Мне они нравились.       Халим растерянно нахмурился.       — А... почему именно в это время?       — Из-за ветра, — пояснил Асаад, искоса поглядев на него. — Тан-шамаль менее ветреный, чем джайфара. По крайней мере, ночи. Меньше пыли, воздух более чистый. Звезды видно гораздо лучше. Я так понимаю, — уголки его губ слегка приподнялись, намечая усмешку, — тебе астрономию в медресе не преподавали, да?       — Нет, повелитель, — Халим пристыженно отвел глаза. — Я... не разбираюсь.       Асаад наклонился ближе к нему. Аккуратно, но твердо подцепил пальцами подбородок. Халим поднял голову, не смея противиться, и судорожно втянул носом воздух. Ноздри тут же защекотала знакомая смесь запахов — сандал, мускатный орех, розовое масло; в стылом вечернем воздухе они ощущались особенно отчетливо.       — Совсем? — взгляд черных глаз — пронзительный и чуть лукавый, — заинтересованно скользнул по его лицу. — Даже сторону света по звездам не определишь?       Щеки мгновенно залил румянец.       Халим будто бы разом вернулся во времена учебы — прямиком в те неловкие моменты, когда он, не подготовившись к экзамену, не мог внятно ответить ни на один вопрос, а учитель смотрел на него испытующе и немного разочарованно и тяжело вздыхал, в ожидании водя калямом по пергаменту.       — Боюсь, что... нет.       Асаад нечитаемо хмыкнул и отстранился. Слегка качнул головой:       — Тебе очень повезло родиться в столице, мой ненаглядный. Один ночью в пустыне ты бы ни за что не выжил.       В его речи не слышалось ни раздражения, ни осуждения — лишь мягкая, бархатная ирония. Это придало Халиму немного смелости — внутри словно развязался тугой узел, мешавший дышать.       — А кто бы вообще выжил ночью в пустыне один, повелитель? — спросил он, улыбнувшись. — Даже хеси считают, что это невозможно. Если только тебе не благоволит сам Всевышний.       С губ Асаада сорвался сухой, одобрительный смешок.       — Здесь ты прав.       Он замолчал, вновь устремив взгляд в сторону сада; задумчиво почесал подбородок. Причудливо ограненные камни в его перстнях ярко сверкнули, поймав рыжеватые отблески фонариков.       Глубокий выдох сорвался с губ.       — Хочу посмотреть на небо, — произнес он негромко. — Иди сюда.       И с этими словами поднялся на ноги, властно поманив Халима за собой. Тот послушно встал, плотнее запахнув накидку. И не зря — взяв за руку, Асаад увлек его к дальнему краю террасы, до которого не доставали ни свет, ни тепло от жаровни.       Они остановились у перил.       Халим слегка сощурился, запрокинув голову. Звезды — холодные и колючие, — напоминали россыпь хрустальной крошки на черном бархате небосвода. Ему с трудом верилось, что кто-то может смотреть на них — и видеть нечто большее, чем просто хаос из множества огней.       — Сегодня еще и новолуние, — удовлетворенно отметил Асаад, опершись одной рукой о широкие перила. — Удачно.       Халим несмело придвинулся чуть ближе.       — Почему? — спросил негромко.       — Видимость гораздо лучше. Свет луны, особенно полной, затмевает некоторые звезды. Но сейчас... — Асаад окинул небо долгим, внимательным взглядом. — Все хорошо. Как раз есть, что показать.       Свободной рукой он обнял Халима и притянул к себе. Тяжелая ладонь замерла над широким поясом шаровар, сухие губы на мгновение прижались к виску, а после — невесомо скользнули по щеке вниз вдоль линии скулы. Халим рвано выдохнул и сильнее вжался лопатками в широкую грудную клетку, равномерно вздымавшуюся за спиной.       Приятное, щекочущее тепло разлилось по всему телу, растворив в себе колкую прохладу вечера.       — Смотри, мой ненаглядный, — горячее дыхание Асаада обожгло ушную раковину; он вытянул руку, указывая вверх. Его палец скользнул вдоль узкой и длинной, точно лезвие ятагана, вереницы звезд посередине небосвода. — Это Сахра аль-Касима. Самое крупное звездное скопление. А вот здесь, — он перевел кисть выше и правее, — Нурайан. Путеводная звезда. Ярчайшая на небе и важнейшая для ориентирования.       Халим слегка склонил голову набок и сощурился, вглядываясь в мерцающий белый огонек вдалеке.       — И… что по ней определяют?       — Направление на юг. И все остальные стороны света, соответственно, — Асаад тихо усмехнулся. —  Как видишь, тут нет ничего сложного.       Халим поджал губы.       Звучало и правда просто — вот только он был уверен, что, если сейчас моргнет или отведет взгляд, потеряет Нурайан среди десятков других таких же звезд и уже не сможет найти снова.       А ведь с террасы было видно совсем маленький кусочек неба — не то, что в пустыне ночью.       — Но звезд же так... — он замялся в попытке подобрать слово, которое не звучало бы совсем по-детски, и, не сумев, бессильно покачал головой. — Много. И они почти одинаковые. Как их все… запомнить? И отличать друг от друга?       Асаад многозначительно хмыкнул, поглядев на него.       — Не так уж и трудно, если от этих знаний зависит твоя жизнь, — заметил с иронией. — Но вот мне, например... — он вздохнул, и его голос вновь сделался глуше и мягче, — мой учитель рассказывал сказки.       Халим неверяще вскинул брови и осторожно развернулся в объятиях.       — Сказки? — переспросил, улыбнувшись одними уголками губ.       — Да, — Асаад кивнул. — Чтобы было проще запоминать самые важные звезды и их расположение. Для каждой части неба — своя история. Удивительно, — он задумчиво провел ладонью по перилам террасы, — но некоторые из них я даже до сих пор помню.       Халим скользнул взглядом по его точеному профилю.       — А для этой части неба... — уточнил робко, — помните?       Асаад с интересом повернул к нему голову; прищурился; тронул пальцами подбородок.       — Да, — произнес медленно. — Она была одной из моих любимых в детстве. А ты что же, — его черные глаза сощурились, их взгляд сделался пристальным и слегка лукавым, — хочешь послушать?       — Я...       Выдох предательски застрял в горле. Халим судорожно сглотнул и опустил плечи; прикусил внутреннюю сторону щеки. «Всевышний», — пронеслось в мыслях, — «надеюсь, он не сочтет, что я злоупотребляю его нежданной откровенностью».       — Если... возможно, повелитель. Я люблю сказки.       Асаад усмехнулся. Его рука змеиным движением соскользнула с пояса Халима, но лишь для того, чтобы лечь на перила рядом. Он наклонился к нему чуть ближе.       — Мой ненаглядный, — спокойное, ровное дыхание коснулось губ, — ты часом не забыл, кто здесь кого должен развлекать?       Халим втянул носом воздух и незаметно стиснул в пальцах свободный край накидки у бедра. Хоть Асаад и не упрекал его по-настоящему, сердце в груди все равно забилось быстрее — просто от того, как близко он стоял и как неотрывно смотрел.       — Нет, повелитель, — ответил Халим, опустив глаза. — Но… знаете, как говорят? Интересная история развлекает в том числе и того, кто ее рассказывает.       С уст Асаада сорвался короткий, глухой смешок. Он слегка качнул головой.       — Тебя, определенно, стоило бы познакомить с моим учителем, если бы он еще был жив, — заметил, чуть отстранившись. — Ну, хорошо. Уговорил. Но я подумаю, — его голос упал на полтона; в нем проступила томная, игривая хрипотца, — что ты будешь мне за это должен.       С этими словами он вернул руку ему на спину и аккуратно, но настойчиво потянул в сторону. Халим послушно повернулся, вновь оказавшись лицом к саду и звездному небу; слегка сжал пальцы на краю перил. Стоять вот так — не видя Асаада, чувствуя лишь его щекочущее дыхание на шее и тяжелую ладонь — на пояснице, — было одновременно и волнующе, и самую капельку тревожно.       — Смотри внимательно, — прозвучал низкий голос прямо над ухом; Асаад слегка сдвинулся к его правому плечу, но так и остался позади; лишь вытянул руку, снова указывая куда-то ввысь. — Вон там, — его палец замер около одной из звезд, — Сафирджан. Это одиночная звезда, очень яркая. Ее хорошо видно даже в полнолуние. С нее и начинается сказка. Вернее, с жившего когда-то на свете купца по имени Сафир.       Халим коротко улыбнулся, подняв голову.       — Вправду жившего? — уточнил, приглядываясь к далекому мерцающему огоньку. — Или это просто… красивый оборот речи?       — Доподлинно неизвестно, — ответил Асаад; его большой палец скользнул вдоль нижнего ребра Халима. — Эти сказки древние. Среди хеси они долго передавались из уст в уста, прежде чем были впервые записаны. Даже если купец Сафир и существовал на самом деле, письменных свидетельств о нем не осталось.       Халим кивнул.       «Зато осталась память, увековеченная на небосводе. Для реального человека звучит не так уж плохо».       — Значит, этот купец… — осторожно продолжил он.       — …жил обычной жизнью, пока однажды не встретил девушку и не влюбился в нее, — закончил Асаад. — Ее звали Гюльбахар. Она была танцовщицей. И безумно любила украшения. Видишь вот эти четыре звезды в одном ряду? — он перевел руку немного вниз и вправо. — Это драгоценные камни на подоле ее абайи. А с еще тремя наверху, — его палец описал небольшой круг, — они составляют созвездие Розы.       Халим облизнул губы, склонив голову набок; слегка сощурился.       И правда — все вместе эти звезды действительно чем-то напоминали широкий силуэт полностью раскрывшегося цветка.       — И что было дальше?       Асаад тихо хмыкнул. Его горячее дыхание обожгло кожу у виска.       — Сафир, разумеется, решил на ней жениться. Но на ее руку претендовали многие. И, чтобы выплатить ей достойный махр и впечатлить ее родителей, ему пришлось продать трех своих верблюдов, с которыми он долгое время странствовал по пустыне. Хазирайн, Хаджираль и Хассирам, — он указал еще на три звезды. — Догадаешься, в какое созвездие они входят?       Халим сглотнул, почувствовав, как мгновенно пересохло в горле. Ответ казался очевидным, но именно это и заставляло медлить. А если вопрос с подвохом?       Он попытался повернуться, чтобы поймать взгляд Асаада. Но ему не позволили: ладонь на спине слегка напряглась, прижимая его обратно к перилам — без боли, но с явным, читаемым намеком.       «Не шевелись, мой ненаглядный».       Халим судорожно выдохнул.       — Созвездие… Верблюда?       Он точно знал, что такое существует — вот только, к своему стыду, понятия не имел, где оно находится и как выглядит.       — Да, — сухие губы Асаада на мгновение прижались к щеке у самого края скулы, и Халим кожей почувствовал его усмешку. — На самом деле в нем пять звезд, просто эти самые яркие. А еще они вместе напоминают горб. Легко запомнить. Но мы отвлеклись, — он чуть отстранился. — Родители Гюльбахар согласились выдать дочь за Сафира. Дело шло к свадьбе. Однако меньше, чем за десяток дней до нее, Сафир услышал, что в соседний город караван привез драгоценные камни невероятной красоты — и решил, что непременно должен купить один в подарок своей невесте.       Халим нахмурился.       — Вроде, говорят, — заметил робко, — что путешествие перед свадьбой — это не к добру.       Асаад слегка склонил голову.       — Возможно, в этом суеверии есть доля истины. Сафир пообещал Гюльбахар и ее родителям вернуться накануне торжества. И отправился в путь, — его рука снова пришла в движение, скользнула от созвездия Верблюда вправо, через Сахра аль-Касиму — к Нурайан. — До города он добрался благополучно. Но по дороге обратно столкнулся с разбойниками. Их было больше, и они легко убили Сафира, забрав все ценное, что смогли у него найти. В том числе — и тот самый камень, который он вез своей невесте.       Халим прикусил внутреннюю сторону щеки и тяжело вздохнул.       Ну конечно. Какая же древняя сказка без грабежа и убийства?       — Когда он не вернулся ни накануне, как обещал, ни даже в день свадьбы, Гюльбахар была вне себя от горя, — тем временем продолжил Асаад ровным голосом. — Однако не верила, что Сафир мог ее предать. И, опасаясь, что он попал в беду и нуждается в помощи, сама оправилась на его поиски.       — И… нашла?       — Да, — ладонь Асаада мягко скользнула вверх по боку Халима, и тот инстинктивно распрямил спину. — Около вади, пролегавшей неподалеку от городских стен, она обнаружила окровавленный кинжал, которым он отбивался от разбойников. Видишь? — его палец замер возле небольшой звезды у левого края Сахра аль-Касимы. — Это Зульфар.       Халим коротко кивнул. Ее колкий, холодный блеск в самом деле чем-то напоминал сталь.       — Бездыханное тело Сафира лежало рядом, — Асаад сдвинул кисть левее и выше, к еще одной звезде, сиявшей ровным белым светом. — Поняв, что он мертв, Гюльбахар упала ему на грудь и заплакала. И плакала до тех пор, пока не поднялся ветер и не началась песчаная буря. И тогда пески пустыни навсегда погребли под собой их обоих. Вот и вся сказка, мой ненаглядный.       Халим рвано выдохнул, сжав пальцы на краю перил; бессильно покачал головой.       — Это весьма… трагичная история. Но, повелитель… — он облизнул губы, — вы не сказали, как называется последняя звезда.       Асаад мягко усмехнулся у него над ухом.       — Потому что на самом деле там не одна звезда, а две. Набирхан и Хазумир. Из-за близкого расположения в тан-шамаль они почти сливаются друг с другом. И даже в джайфару, когда Набирхан значительно тускнеет, их трудно различить. Отчетливо Хазумир видно всего с десяток дней в году.       — Получается, две звезды, которые раньше считались одной, для тел двух влюбленных, сгинувших в песчаной буре? — Халим сощурился; что-то пронзительно-печальное в этой мысли отдалось в его теле колким холодком, пробежавшим вдоль позвоночника. — Символично. А хеси знали, что…       — Нет, — ответил Асаад, не дослушав вопрос. — Сказке было уже больше сотни лет, когда астрономы это выяснили. Удивительное совпадение, не правда ли?       Халим слабо улыбнулся.       — Да… — рассеянно выдохнул в темноту. — И правда.       Он осторожно развернулся в объятиях — на этот раз рука на поясе не стала ему препятствовать, — и с облегчением встретился взглядом с чернильной бездной глаз Асаада. При виде его лица на груди будто бы разжались невидимые тиски.       Так было куда спокойнее.       — А среди этих сказок все заканчиваются смертью?       Асаад многозначительно вскинул брови.       — Смертью — нет, — ответил он, намеренно выделив голосом первое слово. — Но это вовсе не значит, что они заканчиваются хорошо. Видимо, — он устало вздохнул и чуть отстранился, отпуская Халима; положил ладони на шею сзади; потер пальцами, разминая затекшие мышцы, — хеси не считали счастливые истории достойными запечатления на звездном небе.       Халим поправил сползшую с плеча накидку.       — Или находящими достаточно сильный отклик в душе, чтобы облегчить процесс запоминания, — предположил робко.       Асаад посмотрел на него со смесью одобрения и любопытства; на несколько мгновений задержал взгляд на губах, а затем — снова поднял к глазам.       — Да. Вполне вероятно, что и так.       Халим сглотнул. По щекам разлился предательский жар.       — Я… — он опустил глаза, сложив руки в замок, и склонился в легком, вежливом полупоклоне. — Благодарю вас, повелитель. За то, что потратили на меня время и рассказали мне эту сказку. Она была…       — Оставь. Я же сказал, что ты будешь мне должен.       Окончание фразы комом встало у Халима в горле.       Асаад слегка наклонился. Подцепил его подбородок, медленно провел большим пальцем по щеке вдоль линии скулы; холодный металл перстня коснулся кожи, и Халим невольно вздрогнул. Но отстраниться не посмел.       — И, думаю, я знаю, как ты можешь меня отблагодарить, мой ненаглядный, — голос Асаада сделался глуше, в нем проступила та самая легкая хрипотца, которая была Халиму хорошо знакома. — Вернемся в покои. Здесь становится слишком холодно.