Доверься мне, хоть раз

      Драко зашёл к ней в кабинет почти как к себе домой. Хотя последние дни он вёл себя так, будто стены штаба излучали радиацию, и постоянно шипел. На лестницу, на половицы, на сквозняки.       Но сейчас он прошествовал свободной походкой, простукивая костяшками на пальцах по выемкам с книгами, почти перебегая через одну. Будто теперь мог заходить к ней и брать что захочет.       Гермиона заполняла схему. Перед ней лежал расчерченный пергамент. Это были формула восстанавливающего зелья для тканей, повреждённых Круциатусом. Она билась над ней третьи сутки: кроветворные экстракты вступали в конфликт с успокаивающими компонентами, и в четвёртом колене формула рассыпалась, давая побочный шлейф.       Гермиона подгибала угол пергамента, вписывая дробные поправки на полях, и делала вид, что Малфой — просто ветер в погожий день.       Хотя смотрела за ним. Смотрела так, будто глаза сидели на макушке. Её перо дрогнуло и замерло, когда он потянулся к верхней полке и рукав задрался, обнажая запястье. Просто фиксировала каждое его движение. И продолжала писать даже усерднее, чем требовалось.       Пока Драко выбирал книгу. По цвету обложки, по удобному при ночном чтении размеру. Всё это время Гермиона следила за ним краем глаза, не поворачивая головы.       Он раскрыл том, и корешок хрустнул так, будто внутри хозяйки кабинета вывихнули кость. Она дёрнулась, но сдержалась. Всё, что она ненавидела в людях, — это когда выгибали книги. Полное кощунство. Если он сделает так ещё раз, она вскинется и швырнёт в него чернильницу.       И да. Малфой сделал это снова. Вероятно, он не мог молча находиться рядом с ней без прямой провокации. Снова прозвучал хруст и Гермиона подпрыгнула, будто под ней выросли колья.       — Малфой!       — Да-да, — почти пропел он, растягивая слоги, как разогретую карамель. — Я тебя отвлекаю?       Она повела головой, выписывая в воздухе плавную восьмёрку, сдерживая себя из последних сил. Но то, как слова просочились сквозь стиснутые зубы, лишь подлило масла в огонь тому, кто за этим и явился.       — Неужели, ты заметил? — прошипела ведьма, отрывая взгляд от пергамента. — Но да. Ты мог бы не ломать корешки на моих книгах, раз уж берёшь их без спроса. Это, знаешь ли, верх наглости.       — Ладно.       — Спасибо большое.       Грейнджер опустила голову, поправляя воротник рубашки, собираясь вернуться к пергаменту. Но не успела. Хруст повторился. Как всегда наглый, как отдельный аккорд.       — Малфой!       — Что?       То, как перо проскрипело по пергаменту, и то, как она зыркнула на него, могло бы напугать даже дементора. Но Драко лишь вернул книгу на место. Всё еще не оглядываясь, без спешки он подсел к ней напротив.       — Ты меня отвлекаешь, — волшебница постучала пером по столу, и на уголке формулы расползлась крошечная клякса. — Если тебе нечем заняться, иди посмотри телевизор.       Это прозвучало так, будто она предлагала ребёнку развлечение, чтобы он дал ей поработать.       — Не, — в точности как капризное дитя. — Я бы с радостью, но фильмов, что пришлись мне по вкусу, сейчас не показывают.       Он подмигнул ей и у неё ослабли колени. Благо она сидела. Иначе бы упала.       — Под лестницей шкаф. Там много кассет. Поищи что-то, там куча фильмов.       — Если бы я знал, что такое кассеты, Грейнджер, — он выгнул бровь, и в этом выгибе было всё его аристократическое презрение к магловским штуковинам, — то обязательно бы воспользовался.       Гермиона выдохнула с присвистом, поняв, что только что наложила на себя ещё больше обязанностей. Мало ей было зелий, формул, лазарета. Теперь добавился этот, что расхаживал по её кабинету, как по собственному дому. Теперь ещё и это.       — Иди. Сходи. Найди то, что тебе понравится в чулане. В шкафу зеленом. Есть кассеты. Это плоские коробки, на которых записаны фильмы. Там на них есть описания сюжета и жанр. А я тебе включу.       Повторять второй раз не пришлось. Он вернулся быстро, когда притащил пару кассет в потёртых картонных коробках и целлофане, с громкими названиями фильмов.       Кажется, кто-то из волшебников натащил их сюда, когда штаб ещё гудел, как улей, а теперь они пылились и доживали своё время.       Но Гермиона помнила их. Особенно «Короля Льва», что смотрела с семьёй и ревела на моменте предательства Шрама. Это был последний фильм, который она смотрела с родителями перед тем, как всё рухнуло.       В тот вечер они сидели в гостиной, пахло попкорном, мама смеялась над Тимоном и Пумбой, папа делал вид, что не всхлипывает на сцене со смертью Муфасы. А Гермиона ревела в голос, когда Шрам предал брата. Тогда это было просто кино. Просто грустный момент в диснеевском мультфильме.       Теперь она сидела тут и вспоминала, что больше никогда не вернётся в тот вечер. Никогда не сядет на тот диван между родителями. Никогда не будет просто дочерью, которая плачет над мультфильмом. Война отняла у неё это.       Или она сама отняла — когда стёрла им память и отправила в Австралию, даже не попрощавшись. «Король Лев» стал последним фильмом, который она посмотрела как обычная девочка. Дальше началась другая жизнь.       Перед ней легли несколько кассет, и она поняла, что теперь обязана ещё и показать, как включать видеомагнитофон. И конечно, Малфой выбрал фильм ужасов.       Гермиона подтянула к себе одну из коробок и, едва взглянув на обложку, прыснула в кулак. Мрачный, оплывающий шрифт. Грубо намалёванный крест. И кричащее название «Экзорцист» — самый старый фильм во всей коллекции, 1973 год, старше её самой.       Она помнила, как Невилл храбрился посмотреть его и не осилил и половины, а Джинни потом хваталась за живот и гоготала, обещая до конца жизни издеваться над ним за то, что испугался какой-то воображаемой пугалки.       По телу разлилась волна смеха, и Гермиона закусила костяшку на пальце. Но смеялась она не над воспоминанием. Смеялась над ситуацией в целом.       — Тебе смешно? — помрачнел волшебник.       Она выдвинула самую потёртую коробку из стопки.       — Ну, как тебе объяснить… — Гермиона покрутила кассету в пальцах, и смешок прорвался снова. — Очень актуально. Ты прямо угадал, когда выбирал.       — То есть? — Драко нахмурился и вытянул коробку у неё из рук, вчитываясь в описание на обороте.       Текст был затёрт, картонка разорвана наискось, виднелись только название и жанр. Так что он не прочитал, о чём фильм.       — Ну, это же фильм ужасов?       — Да.       — И о чём он?       — Обо мне. — Она наконец перестала потирать губы, будто её донимала не смешливость, а чесотка. — Описание прочитай, поймешь.       — То есть это уродство, что на обложке, — он постучал пальцем по картинке, изображавшей монстра с красными выпученными глазницами и безумным взглядом, — про тебя?       — Скорее, про тебя.       Кончик языка сам собой показался между зубов. Ей так было смешно от того, насколько точно фильм описывал ситуацию, которая сложилась между ними. Только там, на плёнке, были выдумки режиссёра, а здесь, в этой комнате, сидела реальность. Живая, дышащая, ироничная до абсурда.       Она усмехнулась, позабыв о работе. Всё это было слишком сюрреалистично. Драко Малфой стоял перед ней с кассетой про экзорциста в одной руке и скепсисом в другой, а она не могла вспомнить, когда в последний раз так улыбалась.       — Об экзорцисте, — пояснила она, откидываясь на спинку стула. — Который избавляется от демонов. Американский ужастик о священнике, что очищает людей от таких, как тот, что сидел в тебе.       — Очень смешно.       — Ещё как. — Она пожала плечом, и тень улыбки всё ещё держалась в уголке губ. — Так что приятного просмотра.       Драко потряс кассету, и та издала глухой дребезжащий звук, будто внутри перекатывались осколки чего-то хрупкого. Он поднёс её к уху, прислушался.       — Значит, маглы настолько осведомлены о тварях, что населяют наш магический мир? — Он обвёл пальцем её стеллажи, задерживаясь на корешках с выцветшими названиями. — Вампиры. Собранные ожившие мертвецы, которых маглы клеят как мозаику из трупов. Это говорит о том, что они весьма осведомлены о подобной мистике.       — Да, есть такое. — Она откинулась на спинку стула. — Или у них просто очень богатая фантазия.       — В том, что ты фантазёрка, я уже понял.       — С тобой мне не сравниться, Малфой. — Она надулась, но как-то обиженно, почти по-детски. — Это тебе стоит писать сценарии к таким фильмам.       Он щёлкнул ногтем по одной из двух других коробок, что притащил, и та отозвалась глухим картонным эхом. Соглашаясь с ней.       — Ну, я бы поспорил. — Он склонил голову к плечу, и чёлка скатилась набок, придав ему более невинный вид, чем он заслуживал. — Это ты придумываешь тысячу сценариев всего, что ещё не произошло и произойдет. Ты не думала, что у тебя какое-то тревожное расстройство?       — Ты не замечаешь, Малфой? Все мы тут загибаемся от тревоги. Каждый день не знаем, проснёмся ли завтра, увидим ли друг друга. А ты всегда спокоен. Как удав. Как будто тебя вообще ничего не трогает.       Она выпятила нижнюю губу. От того, что поняла слишком хорошо, но признаваться себе не хотела.       — Ну да, конечно. Сидишь тут и накручиваешь сценарии в своей голове.       Драко не сводил с неё глаз, и взгляд этот был не злым, не насмешливым, а скорее устало-понимающим. Словно он давно привык к тому, что она ждёт от него худшего.       — Я не просила тебя лезть ко мне в голову.       — Мерлин, Грейнджер, да я не лезу. Ты когда представляешь, как я предаю ваш Орден, то почти в ухо мне орёшь. — Он хмыкнул, но тут же смягчился. — Ты всё ещё плохо прячешь свои мысли. Но уже заметно лучше.       — У меня много работы, чтобы сидеть и придумывать сценарии, — соврала она, складывая руки на груди. Но сама понимала: война оставила ей новый диагноз, и имя ему — тревожность.       — Тогда почему я постоянно чувствую, как ты фантазируешь? — Он поиграл бровями, и в этом движении сквозило что-то почти мальчишеское. — И, заметь, совсем не те фантазии, которые я бы хотел.              — Ладно! — вспыхнула она, подаваясь вперёд, на самый край стула. — Тогда, где ты был тогда в поместье? А? Почему Невилл говорил, что ты отлучался и он тебя не видел?       — Когда? — Он продолжал вертеть в руках кассету, делая вид, что надпись на затёртой картонке интересует его куда больше её вопросов.       — Мерлин, Малфой! — Её голос сорвался на полуслове, подгоняя его.       — Было одно дело. — Драко наконец оторвался от кассеты и посмотрел ей прямо в глаза. — Хочешь знать какое?       — Да, хочу.       — Я забирал ключ из своей комнаты. Из тайника.       — Какой ключ? — Гермиона нахмурилась, ожидая чего угодно, но не этого.       — Обычный. — Он пожал плечами, словно речь шла о погоде. — Ключ от моего личного хранилища в банке во Франции. Раз уж твой одноглазый командир оставил меня без гроша, надо было позаботиться о себе.       Гермиона чертыхнулась про себя. Она готовилась услышать признание в сговоре с Реддлом, в предательстве, в чём-то ужасном, а получила лишь холодный расчёт человека, привыкшего выживать в одиночку.       — То есть ты...       — То есть я забежал в свою комнату, забрал ключ от сбережений во Франции, если он мне вдруг понадобится, и всё. — Он говорил медленно, будто объяснял ребёнку очевидное. — Я не похож на тех, кто держит все яйца в одной корзине, Грейнджер. И уж тем более не храню всё золото в Англии.       Вопрос был закрыт. Объяснение звучало до обидного просто и правдоподобно. Гермиона выдохнула — медленно, протяжно, и вместе с воздухом из неё вышла значительная часть тревоги, скручивавшей внутренности в узел. Она накормила свою паранойю, дала ей то, чего та требовала, и теперь могла ненадолго утихомирить.       Но где-то глубоко всё ещё саднило: он думал только о себе. Даже там, в поместье. Даже среди боя. И это было так на него похоже. И так бесконечно чуждо ей самой.       — А теперь мне стало дико интересно. — Он подался вперёд, упираясь ладонями в край стола, и расстояние между ними сократилось до опасного. — Ты ведь явно думаешь только об этом. Только обо мне. Я вижу это по твоему лицу. По тому, как ты вздрагиваешь, когда я оказываюсь слишком близко. — Он понизил голос, и каждое слово падало ей прямо в солнечное сплетение. — Так вот, я хочу знать. Расскажи мне. Уверен, твоя фантазия не знает границ.       Она молчала. Потому что он был прав. Она думала о нём — постоянно, навязчиво, выматывающе. И в её сценариях он предавал их снова и снова. И каждый раз она просыпалась с одним и тем же вопросом: почему мысль о его предательстве ранит её сильнее, чем сама война?       — Не всё крутится вокруг тебя, Малфой.       — Не всё. — Прядка соскользнула на бровь, но он сдувать её не стал, только чуть подался вперёд, и она подпрыгнула в такт движению. — Но ты — точно.       Гермиона отложила перо. Медленно. Очень медленно. Будто оно могло взорваться в пальцах.       — Я не буду тебе рассказывать. Всё, уходи.       — Значит, я сам прочту, когда ты заснёшь.       — Нет. — Она ткнула в него пальцем, и этот жест вышел точнее любого заклинания — прямо меж глаз, в самую переносицу. — Довольно. Лезть. Ко мне. В голову.       Драко замер. Палец всё ещё был направлен на него, и воздух в комнате стал плотным, как перед грозой. А потом он дёрнул уголком рта — едва заметно, почти нежно, — и чёлка окончательно скатилась на лоб, смягчая резкость скул.       — Я пошутил. — Он выпрямился и сунул руки в карманы, отступая ровно на полшага. — Не хочешь говорить — ладно.       Тишина, наступившая после, была уже не напряжённой. Скорее, задумчивой. Он всё ещё стоял напротив, и кассета лежала между ними на столе. Как напоминание о том, что некоторые демоны сидят не в книжках, а гораздо ближе.

***

      Гермиона спускалась по лестнице, когда заметила Малфоя у входной двери.       Он дёрганым движением накинул куртку, и завис, услышав её шаги. Сквозь стиснутые зубы вырвалось короткое шипение. Она помешала.       — Ты это куда?       Гермиона застыла на ступеньке, пятка зависла в воздухе. Драко тут же переменился в лице: поспешность стекла с плеч, рука расслабленно легла на дверную ручку, почти повиснув на ней. Ленивая, нарочитая небрежность.       — Прогуляться захотелось. А что, это запрещено в вашем Ордене? Или нужно у вашего одноглазого разрешение спросить?       Она наконец опустила ногу на ступеньку, но между ними всё ещё висела резиновая пауза — натянутая, готовая лопнуть.       — Нет, у нас не принято отчитываться за такое.       Слова Гермионы вышли ровными, но внутри всё сжалось. Она сама в них сомневалась. Особенно когда речь касалась Малфоя, которому здесь не доверял никто. Кроме, кажется, неё — и то с оговорками.       Пальцы Драко дёрнули молнию куртки с сухим, скрипучим звуком. Резко, торопливо, словно он одевался, чтобы сбежать. Гермиона уловила этот звук кожей.       — Отлично. Тогда я гулять.        — Стой. Гулять? Сейчас?       Она почти спрыгнула с последней ступени, оказавшись перед ним. Что сказать? Ты должен отчитываться, куда идёшь, Малфой? Внутренний голос запротестовал. А почему, собственно, она не может ему это сказать?       — Ты собирался гулять один? И с какой целью? — Её собственный вопрос загрузил её так сильно, что на лице отразилась вся глупость ситуации ещё до того, как она закончила фразу.       — А с какой целью вообще выходят на улицу? — Он выгнул бровь и сделал паузу ровно настолько, чтобы она успела напрячься. — Наверное, чтобы наркотиков купить.       Гермиона замерла с отпавшей челюстью. Малфой облокотился на косяк, сдерживая смех, который так и рвался наружу при виде её выпавшего лица.       — Расслабься, не за ними. — Он наконец сжалился. — Хочу сходить купить себе нормальной одежды, а не это шмотьё бездомных, которое мне выдали. — Он помолчал и добавил уже мягче: — Я бы погулял с тобой, Грейнджер, но у меня дела. Да и тебе выходить нежелательно. Как нежелательному лицу номер три.       — Вообще-то номер два.       — Вот именно. — Он усмехнулся и отлепился от косяка. — Поэтому сиди тут.       — Так, стоп. — Морщины на лбу сложились гармошкой. — Что значит «ты идёшь один»?       Она осеклась, стараясь не звучать как репейник, который прицепился к нему и не желает отлипать. Гермиона выдохнула, остужая голос, возвращая ему ровность:       — То есть шляться по Лондону, когда Пожиратели следят за каждым углом? Или, погоди, ты собрался в мир магии? В Косой переулок?       Она вскинула на него глаза, ожидая опровержения. Но он лишь едва заметно повёл веками. И она поняла. Да.       — Ты с ума сошёл, — выдохнула она уже без всякой ровности. — Тебя же там каждая собака знает. Ты был Пожирателем, Малфой. Твоё лицо до сих пор на плакатах.       — Именно поэтому я иду один. — Он не спорил, не огрызался, просто констатировал факт. — А ты останешься здесь. Как нежелательное лицо номер два.       — Но…       — Я быстро. Куплю нормальную рубашку и вернусь. Обещаю не ввязываться в перестрелку.       Она вглядывалась в его лицо, ища подсказку. Нет, Малфой не из тех, кто станет бесцельно бродить под дождём, впитывая сырость и шум магловских улиц. Он что-то задумал.       — Моё лицо не развешано на каждом столбе, если ты не забыла, Грейнджер. И да, я хочу зайти в магазин в Косом переулке.                 Он говорил так, будто подбрасывал ей куски информации. Ровно столько, чтобы она перестала копаться в его голове. Будто слышал, как крутятся шестерёнки её подозрений.       — У тебя нет палочки. Ты идёшь в Косой переулок, где тебя знают в лицо. Значит, ты рассчитываешь на одно из двух: либо тебя не тронут, либо у тебя там есть кто-то, кто тебя прикроет. — Она вскинула голову и смотрела на него не мигая. — Первое означает, что ты всё ещё с ними. Второе — что ты что-то скрываешь. Мне продолжать?       — Так ты напрашиваешься пойти со мной? — Он обезоружил её одним вопросом, и победная улыбка тронула уголки его губ.       Гермиона прикусила язык. Он дёрнулся под зубами, но она не дала ему рассыпаться в оправдания. Лишь упёрла руки в боки и замерла, как часовой у ворот.       — Я и не навязывалась за тобой, Малфой.       — Отлично! — Он вспылил так внезапно, что голос его ударил в каменные стены прихожей и вернулся эхом. — Я хочу побыть один. Всё! Тогда будь умницей и не сталкери меня, пока я схожу в переулок и куплю себе хотя бы одежду. Пока я не провонял вашей дерьмовой орденской сущностью.       Он развернулся и шагнул к двери, но на полпути затормозил. Его брови взметнулись вверх, почти исчезая под чёлкой.       — Всё? Допрос исчерпан?       — Я тебя не допрашивала.       — Отлично. Потому что я не иду к Реддлу. А теперь я могу идти?       — Да, иди куда хочешь, я же тебе не тюремщик.       — А по мне, ты им и была.       Гермиона беззвучно сплюнула зрачками — резкий, колючий взгляд исподлобья — и развернулась, скрываясь за дверью, в которую шла изначально.       Куда бы он ни пошёл, идти ему некуда. Вроде некуда.       Но она не была уверена.       Гермиона не хотела устраивать этот спектакль с догадками. Но как бы она ни пыталась, они мучили её, будто теперь в ней самой поселился демон. Только не тот, что сидел в Малфое, а другой, рождённый из войны, недоверия и страха. Он нашёптывал ей сценарии, от которых сводило желудок, и не давал думать разумно.       Она стояла в пустой прихожей. Сжимала пальцы и закипала. Не на него. На себя. На свою паранойю, которая душила её мёртвой хваткой. Она всеми силами боялась, что всё окажется правдой. Что он ушёл. Не за одеждой. Навсегда. И самое страшное — она не могла признаться себе, почему эта мысль рвёт её изнутри.       Они же с разных планет. С разных вселенных, где их орбиты никогда не должны были пересечься. Где она — грязнокровка из магловского Лондона, а он — чистокровный аристократ, впитавший ненависть с молоком матери.       Они — столкновение миров, которое не предполагало ничего, кроме взрыва. Здесь, в этой реальности, он — её враг. Так ведь? Или уже нет? Или она просто отказывалась видеть, как давно всё изменилось?       Драко вернулся к вечеру.       Гермиона поймала себя на том, что стоит у двери, прислушиваясь к шагам на лестнице. Грюм строго-настрого велел приглядывать за ним — даже если он помог им уже в десятке дел. Доверяй, но проверяй. Эта фраза чесалась под коркой, как заноза.       Дверь открылась. В руках у Малфоя и правда были пакеты с одеждой. Значит, не солгал.       — Ты как мой верный питомец встречаешь меня? — Он кивнул ей с ласковой издёвкой.       — Питомец? — Она сложила губы в трубочку, изображая задумчивость. — Ты путаешь роли. В клетке сидел ты. И еду тебе носила я. Получается...       Она не договорила. Да и не нужно было. Драко смотрел на её губы, сложенные в этот дурацкий бантик, и чувствовал, как внутри что-то всколыхнулось. Давно забытое, но не тёмное. Не то, что раньше.       Раньше это был голод, жадный и злой, а теперь — что-то другое. Что-то, от чего его язык сам собой прошёлся под губой, скользнул по резцам, будто примериваясь, будто уже знал, куда пристроить этот колкий язычок.       К его губам. К его шее. К его дыханию.       Он не ответил. Просто смотрел, как она сжимает губы в трубочку, и думал, что ещё когда-то назад он бы уже загнал её в угол и заставил пожалеть о каждом сказанном слове. А теперь стоял и ждал, когда она договорит.       Драко сделал к ней два широких шага. Без предупреждения. Сердце у неё сжалось, ухнуло вниз, дыхание перехватило. Но он лишь выставил грудь колесом, принимая её игру.       А потом наклонился. И поцеловал. Не спрашивая. Нарушая все границы.       Его губы захватили её нижнюю, с посасыванием, и вдохнули в неё не только язык, но и запах сырого асфальта, осенней мороси, холодного ветра. Она споткнулась о ступеньку под ногами, но даже не заметила, как в глазах потемнело. Как мир схлопнулся до его рта. Такого горячего и требовательного.       Он отстранился так же медленно, как начал. Давая ей переварить. Давая прийти в себя.       Гермиона прочистила горло. Звук вышел хриплый, влажный. Взгляд упал на пакеты в его руке. Одежда. Она должна думать о чём-то ещё, кроме того, как хочется схватить его за ворот и вернуть обратно в поцелуй. Сегодня в штабе почти никого. Это их время.       Но вместо того чтобы прильнуть, она чувствовала, как внутри закипает раздражение — на него, на себя, на то, что он заставляет её хотеть этого.       Хотелось сказать что-то колкое, дерзкое, лишь бы он слетел с катушек и взял её. По-настоящему. До хруста. До темноты в глазах.       Мазохистка.       Она выдержала паузу ровно в один удар сердца. Пусть попробует прочесть. Пусть попробует угадать, что внутри.       Гермиона вынырнула из темноты его поцелуя. В голове, только что звеневшей пустотой, вспыхнула звезда — резко, ослепительно, — возвращая её на землю. Драко сделал шаг назад.       Иллюзорный, едва заметный, но всё ещё близко. Слишком близко. Его пальцы перебирали пакеты. Они были золотистые, с отливом роскоши, и грубые тёмные, пахнущие дорогой кожей и дизайнерским именем.       Он выбрал один. Почти крохотный. Такой, в который помещается только что-то интимное, ценное, спрятанное от чужих глаз.       Подцепив пакет мизинцем, протянул ей.       — Надеюсь, с размером не прогадал.       Гермиона захлопала ресницами, смахивая непонимание. Пока Драко завладел её слухом: собственное дыхание исчезло, осталось только его. Оно жгло мочки, горячее, щекочущее. Еще и его кадык дёрнулся, когда он сглотнул.       Выдох прошёлся по завитку волос, рассылая мурашки вниз по позвоночнику. Он намеренно смахнул прядку с её лица, кончиками пальцев, добавляя в жест что-то запретное, томное.       Гермиона взяла пакет. Глаза зацепились за бирку, прикреплённую к тончайшему кружеву. Цена. И то, что это было нижнее женское бельё.       Уши налились жаром. Она отбросила бирку, будто та была заражена вирусом.       — Это мне?       Собственный голос прозвучал глупо, по-детски.       — Нет, мне. Вечером надену, — Драко кивнул её. — Просто показал похвастаться. Конечно тебе, Грейнджер, а кому еще?       Он развернулся и поднялся к себе, оставив её стоять с пакетом в руках.       Гермиона хотела заглянуть внутрь, но пересилила себя. Захлопнула дверь своей комнаты, прислонилась к ней спиной. Пакет лежал в ладонях, как нечто постыдное, не из её мира. Из мира, где носят кружево и ждут восхищённого взгляда, а не перебирают раненых и считают мёртвых.       Она отложила его на кровать. Потом — в шкаф.       Но перед тем как закрыть дверцу, пальцы сами потянулись к ткани. Белое кружево, тонкое, почти невесомое. Под ним угадывались линии портупеи, шёлк чулок. Она провела подушечками по краю. От прикосновения по коже побежали мириады мурашек, словно прикоснулась не к белью, а к чему-то живому, пульсирующему.       Захлопнула шкаф.       Нет времени. Совсем нет.       Но где-то под рёбрами, в том месте, где долг вытеснял желания, заныло. Ей нужен был не просто подарок. Ей нужен был его взгляд, когда она это наденет. Как вода в пустыне — необходимо, требовательно, до дрожи в коленях.       Она сжала зубы.       В Ракушке ждали дела. Работа. Не Малфой со своими подарками.

***

      Гермиона сидела напротив Драко. Обед тянулся вяло, под аккомпанемент очередного спора Невилла и Полумны. О чём — она уже не вслушивалась. Слова долетали как сквозь толщу песка.       — Ростки гигантского пустырника добавляют в снотворное, это ты путаешь, — осадила Полумна друга, не отрывая взгляда от чашки с чем-то дымящимся.       — Нет, это ты, — возразил Невилл, перебирая фасоль в тарелке с таким видом, будто искал там ответ на вопрос мироздания.       Гермиона подняла глаза на Драко. Он уже смотрел на неё. Их зрачки встретились, и они синхронно, будто сговорившись, закатили глаза к потолку. Единый выдох без звука.       Спорящие вышли из кухни, направляясь в Нору, и дверь за ними закрылась с мягким стуком. Тишина опустилась не сразу. Сначала её заполнило скрежетание щётки о тарелку в раковине, которую кто-то из домовиков или дежурных волшебников оставил мыться саму по себе. Ритмичное, почти убаюкивающее шуршание.       Гермиона почувствовала это странное, незнакомое покалывание в затылке. Словно в тишине комнаты, под этот монотонный аккомпанемент, она вдруг научилась читать мысли. Вернее, одну конкретную мысль, которая вот-вот сорвётся с языка сероглазого блондина напротив.       Малфой скривился, замер на полуслове, а потом медленно, двумя пальцами, выудил из-за щеки что-то белое и подозрительно похожее на скорлупу.       — Что? — спросила Гермиона, опережая его на долю секунды. — Это готовила не я.       Драко даже бровью не повёл. Он отложил вилку, поднёс стакан с водой к губам и сделал глоток, прежде чем ответить.       — Я уже понял. — Вода блеснула на его губах, когда он усмехнулся. — По количеству соли в еде и скорлупе.       Гермиона вдруг остро ощутила, как её губы сами собой дёрнулись в ответ. Она подавила улыбку, уткнувшись в свою тарелку, но было поздно. Он заметил.       И ничего не сказал. Просто продолжил есть эту чудовищно пересоленную яичницу, будто она была лучшим блюдом в его жизни.       — Ты сейчас в моём белье?       Если бы не прохлада, тянувшая из приоткрытого окна, Гермиона пропотела бы насквозь. Драко отодвинул стакан кончиком пальца — едва слышный скользящий звук по дереву, — будто расчищая дорогу своему шёпоту. Чуть подался корпусом вперёд, наваливаясь на край стола.       — М?       Под его скулами заиграли желваки.       — Нет. — Она подхватила свою тарелку, обрывая диалог. Простое слово, но в горле встало комом, пришлось сглотнуть, чтобы не запнуться. — Спасибо за подарок, но у меня дела.       Она уже развернулась, уже сделала шаг к раковине, сбегая от него и от себя, но вопрос, мучивший всё это время, выстрелил сам собой:       — Откуда у тебя деньги? — Гермиона скрестила руки на груди, и в голосе прозвучало требование, которого она даже не пыталась скрыть. — Ты же сидишь тут. И, насколько я знаю, ты всё отдал ради своей новой свободы, а до Франции далековато.       Малфой скривился так, что изломались все черты лица, а потом вдруг ухватился за живот.       — Свобода? Это, по-твоему, свобода? — Он не смеялся, скорее выплёвывал слова, перемежая их горьким фырканьем. — Мне даже палочку не дали, Грейнджер. Это не свобода. Это другая клетка, просто с окном.       Гермиона не могла с ним не согласиться, и от этого стало чуть совестно. Но всё же для такого, как он, это была та самая свобода, которую предложил Грюм. Компромисс. Шанс. И он им воспользовался.       — Впрочем, они всегда у меня есть, — Драко откинулся на спинку стула, закинул руки за голову с таким видом, будто сидел не на кухне враждебного штаба, а в своей гостиной в Мэноре. Ещё немного — и ноги задёрет на стол. — Деньги. Счета. Твоему одноглазому командиру я отстегнул ровно столько, сколько требовалось для сделки. Но не всё.       Она сложила факты в уме, соображая, что маг всё же оставил себе кое-что из тех сумм, что фигурировали в договоре с Грюмом. Спрятал. Утаил. Как всегда.       — И чем же ты заплатил, Малфой? Свободой, которая, по твоим же словам, хуже клетки? Или остатками наследства, которое Грюм ещё не успел вытрясти?       — Девственность свою продал, Грейнджер. Так тебе бельё и купил.       Гермиона замерла. Переварила. Он смотрел на неё в упор, явно наслаждаясь эффектом.       Она выпрямила спину и встретила его взгляд, не моргая.       — Твоя девственность столько не стоит, Малфой. Даже с учётом инфляции.       Драко на секунду потерял дар речи — а потом расхохотался. Смех вышел низким, искренним, и от этого звука у Гермионы потеплело где-то под рёбрами, хотя она изо всех сил старалась сохранить невозмутимый вид.       — Я серьёзно, Малфой.       — Я тоже. — Он вскочил резко, в одно движение перегородив ей путь к раковине. Гермиона замерла, прижимая к груди грязные тарелки. Его подбородок чуть вздёрнулся, а глаза сощурились в кошачьем прищуре. — Ты в нём?       — Времени не было. — Она смотрела прямо, не отводя взгляда. — Я его даже не открывала.       Драко отступил на полшага, нахмурившись.       Гермиона почти с грохотом скинула посуду в раковину. Вилки лязгнули о фаянс, эхо прокатилось по кухне. Она развернулась к нему, упираясь ладонями в холодный край столешницы за спиной.       Драко озадаченно повернул голову — только шею. Спина осталась к ней.       Почему-то он не уходил. Стоял вполоборота, спиной к ней, и молчание между ними натягивалось, как тетива. Гермиона всё ещё упиралась ладонями в холодный край столешницы, чувствуя, как пульс бьётся в кончиках пальцев.       — Надень его для меня. Я вечером зайду.       Его голос не просил. Он ставил условие. Мягкое, обволакивающее, но условие.       — Вечером я занята.       Слова вылетели сами. Как идиотская попытка удержать позиции, которые она сама же давно растоптала. Она и Малфой. Смешно. Но почему тогда всё внутри плавилось, текло, как мороженое на летнем солнце?       Почему каждое его слово стекало по позвоночнику горячим ручьём, оставляя после себя только дрожь и пустоту?       Она и он. Она, которая до сих пор не могла сделать этот шаг. Даже здесь, на кухне. Даже зная, что он отдал почти всё, чтобы заслужить свободу и снять статус военного преступника. Всё равно что-то держало её, будто между ними всё ещё стояли те, кто осудит её, узнав, от кого сейчас разгоняется её пульс.             Она дёргалась. Не от него — от себя. От собственного желания, которое становилось всё громче, всё бесстыднее. А может, от страха перед друзьями. Перед их осуждающими взглядами, которые она уже рисовала в голове. Как ты могла, Гермиона? С ним?       — Вечером, — повторил он.       И голос растёкся по ней, как мёд по голому телу. Густой, тягучий, проникающий в каждую пору. Она почувствовала, как соски напряглись под тканью футболки, как бёдра сами собой сжались, ища трения.

***

      Гермиона перебирала пластинки с мелодией, пытаясь найти что-то подходящее для утра субботы, когда дверь в её комнату распахнулась без стука.       — Тебе никто не разрешал сюда входить, — даже не оборачиваясь, процедила она сквозь зубы.       — Если тебе станет легче — я и не спрашивал.       Она закатила глаза к потолку, но спорить не стала. Она просто опустилась в кресло, откинулась на спинку и вытянула руки на подлокотники, наблюдая, как он бесцеремонно шарит по её полкам с книгами.       Пусть берёт. Ей не жалко. Тем более он явно искал книгу. Так сосредоточенно, будто стоял в библиотеке Мэнора, а не рылся в полках в штабе.       — Что ещё есть почитать? — Он стрелял взглядом по корешкам, не оборачиваясь.       Гермиона молча указала на левые полки, туда, где стояла классика, а не её рабочие талмуды по теории магии. Она уже привыкла к его недовольству, которое росло с каждым днём. Но вот что она не могла понять. Особую странность.       Когда он сидел в подвале и лакомился её снами, то почти не жаловался на своё положение. А теперь, поднявшись наверх, ворчал с утроенной силой. Будто хорошая кровать и отсутствие решётки только раздражали его сильнее.       Неужели её предположения верны, и его недовольство в том, что он здесь. С ней. Торчит в этом штабе, когда мог бы уже пить виски на берегу Карибских островов с французским паспортом в кармане и без единой мысли об Ордене. Может, он жалел, что остался. Может, она была тому причиной. Или наоборот — недостаточной причиной, чтобы не жалеть.       Так бы и выразилась Джинни, если бы Гермиона ей рассказала: «Ты, подруга, его динамишь, вот он и бесится».       Она перекатила жвачку под языком и заставила себя не думать о том, что бельё ей понравилось. И о том, что теперь смотрит на него поверх раскрытой книги. А она думала не о книге. Совсем не о книге.       — Что это? — он тряхнул книгой что выбрал, и Гермиона внутренне сжалась, увидев, как безжалостно заламывается корешок. — Про что там?       — «Грозовой перевал», — ответила она равнодушно. — Я уже не помню.       Она солгала. Помнила. Помнила эту историю про губительную страсть, про Хитклифа, который любил так, что разрушил всё вокруг. Но Драко не обязательно было знать, что она помнит.        — Прочитай, — добавила она. — Это не про смазливую любовь, которую ты так ненавидишь.       Он замер, впился в неё взглядом. Почти рентгеновским, сканирующим. Что-то почувствовал. Что-то понял. И молча вернул книгу на место.       Гермиона смотрела, как его пальцы заскользили по корешкам, будто телепатически считывая краткое содержание. Как он решал — понравится или нет. Будто книги были живыми и могли его предать.       — Возьми «Войну и мир», — она махнула рукой в сторону другой полки. — Вон там.       — Про что там?       — Тогда какой смысл читать, если я тебе всё расскажу, Малфой?       — В том, что ты не подсунешь мне дерьмовый роман.       Она откинула голову на спинку кресла, прикрыла глаза, заставляя себя перетерпеть его наглость. Он копался в её личной библиотеке, в её книгах, в её пространстве — и даже не думал извиняться. Но она позволяла. Почему-то позволяла.       — Тогда возьми Шекспира, — выдохнула она. — Там точно нет любви.       Он выдернул книгу, повертел в руках, заглянул в аннотацию и резко задвинул обратно.       Понял. Обман.       — Сегодня обойдусь без книги, — его голос стал ниже. — Найду себе развлечение получше.       Он обвел взглядом всю её. В упор. И намёк был прозрачнее стекла.       Гермиона медленно выдохнула и, не говоря ни слова, проехалась стулом по полу, отодвигаясь и выходя из-за стола. Это был не жест страха. Это был жест предупреждения: мои сны — не твоя игровая площадка.       — Ладно, Малфой, — она выдержала его взгляд. — Просто знай: вообще-то в большинстве своём всё искусство посвящено любви.       Последние слова она прожевала глубоко, как что-то застрявшее в зубах. Как эту нелепую, невозможную мысль, что этот надменный хорёк просто не хочет признавать то, что видно невооружённым глазом.       — Всё, что тебя окружает, — тихо добавила она. — Любое искусство. Построено на любви. Ты посмотри вокруг, — она обвела взглядом полки с книгами, пластинки в углу, пожелтевшие афиши на стене. — Всё это сделано потому, что кто-то любил. Кто-то не спал ночами, потому что не мог не написать эту симфонию. Кто-то бросил всё и поехал на край света за тем, кого не мог забыть. Вдохновение не приходит из головы. Оно приходит вот отсюда. — Она коснулась пальцами груди, там, где билось сердце. — И если любви нет, то и создавать нечего.       — Поэтому оно всё и надумано. Люди придумали любовь, чтобы оправдать свои глупости. Чтобы не называть похоть похотью, а слабость — слабостью.       Гермиона покачнулась — почти незаметно, но внутри всё сжалось в морской узел. Она вскинула подбородок, принимая оборонительную стойку, будто готовилась к удару.                 — Прости? — выдохнула она и почувствовала, как глотнула кипятка вместо воздуха. Горло обожгло.       — Прощаю, — он дёрнул плечом и развернулся, чтобы уйти.       И тогда её рука сама метнулась вперёд.       Пальцы крепко сомкнулись на его запястье, не давая отойти. Она не могла позволить ему просто так уйти. Не после этого. Он только что насмехался над искусством. Над тем, что составляло почти весь её мир. Это было кощунство. Святотатство.       Пусть он не понимает. Как такой циник может понять? В его мире всё, что касается любви, существует только как отражение в кривом зеркале. Как что-то чужое, ненастоящее, недостойное внимания.       Драко закатил глаза. Медленно повернул голову, посмотрел на её пальцы на своей руке. А потом сделал то, от чего у неё внутри всё оборвалось.       Он шагнул вперёд. Один широкий шаг — и вот он уже между её ног, в её личном пространстве, в её дыхании. Она выдохнула от неожиданности и попятилась, но плечом уперлась в угол полок. Пришлось шагнуть назад, потом ещё и получилось как движение в танго. Танец, где он вёл, а она только отступала, не в силах разорвать этот зрительный контакт.       Теперь он нависал над ней. Давил воздухом, присутствием, самой своей близостью.       Но Гермиона лишь выше задрала подбородок. Пусть видит, что не сломается. Пусть чувствует, что его игры её не пугают.       Она почти физически ощутила, как её нога почти упирается в его пах. Почти. Ещё миллиметр — и...       Девушка размеренно, демонстративно отодвинула ногу в сторону. По паркету проехался тихий звук. Провокационный. Заводящий.       Драко сжал свою шею ладонью, разминая затекшие мышцы. Как жест человека, который всё ещё на что-то решается, но упрямо держит оборону. Его взгляд скользнул ниже, задержался на её ключицах, вздымающихся от участившегося дыхания. На тонкой коже, где пульс бился так отчаянно, что хотелось провести языком. Собрать соль, её запах, саму её.       — Если ты не в силах понять всю силу искусства, построенного на любви, это не значит, что оно глупое и посредственное, Малфой, — выдохнула она, борясь с желанием отступить.       — Оно глупое и посредственное именно потому, — его голос стал тише, тягучее, — что строит и романтизирует то, чего не существует.       Гермиона вобрала воздух. Целую тележку аргументов, фактов, имён, эпох. Всё, чем можно было раздавить его позицию, стереть в порошок его цинизм. Но она обожглась об его взгляд и поняла: слова ничего не добьют.       Поэтому она сказала только одно. Главное. То, что должно было выбить почву у него из-под ног.       — Ты так отчаянно доказываешь, что любви нет, — тихо произнесла она, глядя прямо в серые глаза, — будто очень боишься, что она всё-таки есть.         Мышцы на его челюсти сократились. Взгляд стал совсем прозрачным.       — Думаешь, я боюсь?       — Думаю, ты никогда ничего так не боялся, как поверить.       Тишина между ними завибрировала, натянулась до звона.       Драко смотрел на неё так, будто видел впервые. Будто она только что сорвала с него всю броню одним движением и теперь он стоял голый, беззащитный, злой до скрежета зубов.       — Ты ничего не знаешь, Грейнджер, — выдохнул он.       — Я знаю то, что видела в твоей голове.       Он дёрнулся, будто от пощёчины.       — Там не было ничего.       — Там было всё.       Она шагнула вперёд — теперь уже она наступала, чувствуя, как адреналин разгоняет кровь.       Его улыбка поползла шире. Он медленно, издевательски начал раскрывать книгу. Ещё секунда и хруст разорвёт тишину, и у неё в ушах лопнут все сосуды оттого, что он сейчас испортит её книгу.       Она ринулась к нему, но он задрал томик выше, лыбясь, как хищник на охоте.       Гермиона покраснела, как маковое поле. Но не от стыда — от злости.       — Если ты такой недовольный, что всю неделю только и бурчишь: эта книга тебе не нравится и эта! — она едва сдержалась, чтобы не топнуть каблуком. — Только и делаешь, что ломаешь корешки и твердишь, будто у меня ужасный вкус.       — Если это так и есть, — протянул он, разглядывая очередной томик, который держал высоко над её головой.       — Отдай мою книгу! — она дёрнулась за книгой, чувствуя, как кровь приливает к щекам. — Шёл бы отсюда, раз тебя так всё бесит.       — Мне некуда, Грейнджер, — его брови насмешливо взлетели. — Если ты не заметила, я тут не просто так застрял.       Воздух выдуло из её лёгких. Она на секунду замерла, но тут же снова взвилась. Как спичка, которая никак не может догореть до конца.       — Если всё тебе так противно, шёл бы в другой штаб и не бесил меня! Раз тебе нравится только нервировать меня и ломать мои корешки!       Ведьма снова попыталась выхватить книгу, сделав паузу, чтобы обмануть его. Но он, конечно, считал её порыв. Снова поднял книгу выше.       — Мне не только нравится ломать корешки на твоих книгах и бесить тебя, Грейнджер, — сказал он вкрадчиво, почти лениво.       — А что ещё? — оскалилась ведьма, чувствуя, как внутри всё кипит. — Ах да! Безотрывно любоваться собой в зеркале. Как я могла забыть!       Почему-то ей безумно захотелось добавить про самовлюблённого хорька. Она едва подавила улыбку, представив его с короной на голове. Нет. Сейчас не время. Сейчас он должен увидеть, что она устала от его качелей.       Зачем он вообще здесь, если всё ему так противно, чтобы портить настроение и ей? У неё и без него переживаний хватает.       — А ты не догадываешься? — спросил он, и от его прищура у уголков глаз собрались мелкие морщинки.       — Нет. Не догадываюсь, — выдохнула она, хотя догадка уже пузырилась на языке, обжигая кончик.       — Почему я вернулся? И почему торчу тут?       Он глотнул воздуха, но книгу не вернул. Она снова попыталась отнять её, но его рост был для неё как Эверест. Не забраться.       — Сама ведь уже догадалась, — сказал он тихо, не сводя с неё глаз. — И боишься признать.       Гермиона, чтобы не потерять самообладание и не выдать лица, подняла руки на талию, выпятив грудь. Выхватила из воздуха нервный смешок, который должен был спрятать смущение.       — Даже если, — бросила она с вызовом. — Будто я поверю, что ты тут ради меня.       Но он же читал её. Как открытую книгу. Как ту, что сейчас держал в руках. И от этого становилось и страшно, и сладко одновременно.       — Да! — он кинул книгу на стол, и та прокатилась к самому краю. — А ради кого, по-твоему?       — Не смей так обращаться с моими книгами! — взвизгнула она, но он уже не слушал.       Он подхватил её за шею. И она не сопротивлялась. Не могла. Её пальцы сами вцепились в его плечи, удерживая равновесие, хотя падать было некуда.       — У меня не было ни единой причины возвращаться сюда, — произнёс он, склоняясь к её лицу. — Мне глубоко плевать на сборище придурков, что вы зовёте Орденом. На всех. — Он сделал паузу, и его дыхание коснулось её губ. — Кроме тебя.       Драко почти взял её губы в свои. Передал ей глоток своего воздуха — нежно, томно, так, что внизу живота разлилась истома.       Следующие слова текли медленно, как тягучий мёд.       — Или я всё же здесь только потому, что мне нравится ломать корешки на твоих книгах, — его губы скользнули по её верхней губе, едва касаясь.       — Если ты вернулся только за этим, то нам не о чем говорить, — выдохнула она, но тело уже предавало голос.       Ей захотелось завести ноги шире, чтобы он оказался ещё ближе, чтобы между ними не осталось даже воздуха. Они задыхались друг другом на низком старте, готовые сцепиться и губами, и зубами, и всем, чем только можно.       — Не только за этим. По большей части — за тобой.       И, не давая ей ни секунды на ответ, задрал одну ногу, задерживая у себя на поясе. Она запрокинула подбородок, и он проехался губами от её губ до впадины у ключицы — медленно, влажно, слизывая солёный привкус её нетерпения.       — Или нет, — он отстранился ровно настолько, чтобы дать ей глотнуть воздуха, но не позволить решить, что сейчас всё закончится. — Или я просто за эти месяцы за решёткой понял: я потерплю любое неудобство, лишь бы в конце ты наконец отдалась мне. Не во снах. А в реальности.       — Это стоило того? — спросила она, и голос сорвался на шёпот.       — Это стоило всего, — ответил он и поцеловал её в миллиметре от её губ.