A coffin for two

      Каждый новый глухой гудок сотовой раскладушки отмерялся почти бесшумным шагом девушки, мерившей этим шагом воздух вокруг себя.             С каждым новым «Абонент занят или не в зоне действия сети» телефон хотелось швырнуть об стену — так, чтобы от него осталась только пластиковая пыль.             С каждым новым утром в этой чёртовой квартире Лидия «Элизабет» Миньярд начинала не с кофе (и тот был выпит; остался лишь просроченный, что не вселяло надежды на помощь с развивающей мигренью), а с попытки дозвониться до непутёвых родителей. Пальцы сами дрожали от напряжения, а грудь сжималась в холодный узел тревоги, заставляя то и дело останавливаться и скользить ладонью свободной руки по горлу, задевая ключицы с подаренной когда-то цепочкой обычной бижутерии.             Карантин — страшное слово, не предвещающее ничего приятного. Все выходы из дома закрыты: магазины работают по сокращённым часам, улицы пусты, а даже воздух кажется чужим и задержанным. Люди превращаются в статистику: цифры заболевших, выздоровевших, умерших — сухие, холодные, как счётчик в пустой квартире. Карантин съедает дни, превращая их в бесконечные одинаковые утра: окна, телевизор, телефон, холодильник. Шум машин стал редким, почти подозрительным; шаги по лестнице — как отголоски прошлого мира. И каждый день напоминает, что свобода — всего лишь слово на листе бумаги.             Будто в издевательство, сделав неосторожный автоматический шаг, Лидия запнулась о порог и дёрнулась вперёд, чуть не поцеловавшись с полом. Чудом успела схватиться, хотя сотовый всё же выскользнул из рук, с неприятным стуком встретившись с холодным линолеумом.             Захотелось завыть — и вряд ли бы её услышали, ведь на фоне приглушённо играл телевизор. Так теперь было всегда, чтобы хоть как-то занять тишину.             — Блять, — сипло выдохнула блондинка, присев за телефоном и осмотрев его на наличие повреждений. В облегчении взъерошила каре, не найдя ничего ужасающего.             На экране печально отобразилось количество неприятных звонков, сделанных за утро несчастной. Цифра десять совсем не радовала глаз, заставляя поджать в глухой безнадёге губы и хлопнуть крышкой, отложив телефон на кофейный стол, после чего рухнуть обессилено на скрипучий диван.             Диктор монотонно прогнозировал погоду, пока время в уголке зомбоящика показывало без семи двадцать четыре минуты.             Скоро обещался гороскоп — может, Миньярд старшей посчастливится узнать через бред совпадений, когда вот уже месячный ад подойдёт к концу?             Собственная мысль заставила усмехнуться не весело, скорее дёргано, и скосить взгляд к телефону, с желанием вновь попробовать дозвониться до родителей. Но вопреки желанию она лишь откинулась на спинку стула, позволяя прикрыть веки и досчитать до десяти.             Желудок неприятно стянуло — то ли от чувства тревожности, то ли от голода. Честно говоря, ей не хотелось в этом разбираться.             — Да катись оно всё к чёрту, — пробубнила себе под нос, щёлкнув костяшками и сползая чуть ниже.      

Она устала. Просто устала.

      Уставала ещё с тех лет, когда училась завязывать шнурки на ходу, потому что некому было помочь. Когда сама собирала Эндрю в школу. Когда родители забывали о родительских собраниях. Когда она меняла батарейки в пульте, готовила ужин и закрывала собой всю дыру под названием «семья». Когда именно ей приходилось заменять родительскую фигуру, хотя в свои шесть с небольшим она и не знала, что делают родители.             Тильда Миньярд не была эталоном матери — забеременела в шестнадцать по глупости, по любви, по наивности. По всему сразу. Ей тогда казалось, что вместе со своим ещё любимым парнем, будущим мужем, они смогут преодолеть всё. Поэтому и оставила Лидию — назло дедушке с бабушкой по отцовской линии, назло всем, кто говорил, что она «ещё ребёнок».             А ребёнок родился у ребёнка — случайно, нежеланно.             Лидия росла с ясным, режущим, как холодная вода из-под крана, чувством: не будь её — родителям было бы легче.             И каждый год это чувство становилось только глубже, тяжелее, будто оседало на рёбрах. Заставляло стиснуть зубы, чтобы не заплакать. Заставляло верить: если буду правильной, удобной — станет лучше. Они станут меня любить. Наверное.             Отец — декорация, чьё имя не стоит даже запоминать, и мать — истеричка с вечным ПМС и перепадами настроения. Вот и чудная семья.             Когда родился Эндрю — такая же случайность, как и она сама — Лидия почему-то не почувствовала злости.             Она почувствовала ответственность.             Глупую, детскую, но обжигающую, как кипяток на пальцах: теперь у него хотя бы есть я.             И было забавно — и страшно — понимать это в возрасте, когда сама ещё не успела до конца научиться произносить длинные слова без запинки.             Ей три. Он — младенец.             Она стоит на табуретке, тянется на кухне к раковине, чтобы ополоснуть пустую бутылочку. Мокрые рукава висят до локтей. Пластиковая бутылка шумно выскальзывает из маленьких пальцев и звонко ударяется о металлическую мойку, заставляя её вздрогнуть.             В комнате за стеной тоненько, устало плачет Эндрю.             Тоненько, так, что у неё начинает болеть внутри груди — будто кто-то пальцем нажал на синяк.             — Тсс… сейчас, Энди, сейчас… — шепчет она своим детским голоском, едва сдерживая подступающие слёзы.             Тильда в это время спит после ночной смены. Отец вообще где-то пропал, обещая «к вечеру точно быть».             И Лидия учится пьяни́ть смесь для брата, хотя ей самой ещё нельзя пользоваться плитой.             Учится укачивать.             Учится шептать слова поддержки, которых никто никогда не шептал ей.             Учится быть тем, чего у неё самой не было — опорой.             Годы смешиваются в одну серую массу.             Ей десять — она сидит с Эндрю на ковре, помогает делать домашку, путаясь в числах, но продолжая упорно стоять на своём.             Ей двенадцать — в школьном туалете она окатывает заплаканное лицо после слов классной руководительницы: «Опять твои родители забыли прийти?»             Ей пятнадцать — она встречает его у школы под ливнем, потому что родители забыли, что обещали забрать, и тянет к нему руку.             И каждое «забыли» (на самом деле им плевать) впечатывается в память так громко, что заглушить их можно было только одним способом — держать брата ближе.             Слишком близко. Иногда — опасно близко. Но это редко когда волновало.             И теперь — без связи, без выхода, без ответа — всё снова падало на неё. Только теперь их из этой квартиры никто не собирался выпускать.             Квартира Миньярдов никогда не была домом — просто местом, где ставили будильники, забывали кружки и громко хлопали дверьми. Теперь же, в карантин, она стала чем-то вроде консервной банки, где всё застоявшееся вдруг стало нестерпимо явным.             Это была старая двушка: узкий коридор, линолеум с пузырями, стены, слишком тонкие, чтобы не слышать соседей, но сейчас — абсолютно мёртвые.             Гостиная совмещена с кухней аркой, когда-то казавшейся «просторной», а теперь напоминающей глотку зверя, из которой не выбраться.             Шторы в гостиной — серые, помятые, всегда чуть прикрытые. Свет пробивается тускло, будто сам день уже устал.             На стеллаже пылились книги, которые никто не читал. Пульт липкий от времени. Телевизор фоново жужжал, будто боялся замолчать — тишина стала бы ещё страшнее.             На кухне — небольшая барная стойка у окна, где Лидия обычно сидела по утрам, уставившись в чашку холодного кофе. Холодильник почти пустой; на дверце — магнитики из тех поездок, на которые родители ездили без детей.             В спальне родителей — захламлённая кровать, чужая жизнь. Где вместо любви придавались ебли.             А их комната была единственным местом, где ещё чувствовалось тепло: две кровати, стоящие слишком близко; общий стол; забытая настольная лампа. Одинаковые кружки — его и её. И давно перепутанные вещи — футболки, носки, книги.             Перепутанные настолько, что иногда уже нельзя понять, где заканчивается «его», начинается «её», и наоборот.             Она вновь скосила взгляд к телефону и потянулась к нему — лишь для того, чтобы убрать его в карман шорт.             «Нужно себя занять», — единственная светлая мысль за это утро.             Лидия шагала по комнатам по привычке: убирать — это хотя бы что-то делать, а не растворяться в тревоге.             Она подбирала кружки, поправляла плед на диване, закрывала ящики, сортировала какие-то бумаги, натыкалась на старые тетради — и каждый жест был механическим, почти медитативным.             Но всё равно — в квартире чувствовалось присутствие двух людей, замкнутых друг на друге, как вода в стеклянной колбе: не вылиться, не разбежаться.             Время тянулось самой мерзкой жвачкой; происходящее вокруг девушка пропускала мимо внимания. По крайней мере старалась не думать об охраннике, который должен был поставлять еду, но только проверял, не подохли ли жильцы. Ни о родителях, чей баритон был одновременно ненавистен и слишком желанен. Ни о тревоге, что, казалось, притаилась в тени, наблюдая с прищуром за Лидией.             Вынырнула из вязкого забвения только когда почувствовала вибрацию телефона. Раскладушка вибрировала навязчиво, настойчиво, будто пыталась пробиться сквозь туман, в котором Лидия жила последние дни. Она уже протянула руку — слишком резко, словно провалилась обратно в реальность, — но чужие пальцы мягко, почти лениво, обогнули её запястье.             Эндрю вытянулся за её спиной так тихо, что момент показался сном: одно движение — и его ладонь соскользнула в карман её шорт, доставая телефон быстрее, чем она успела вдохнуть. Тёплое дыхание опалило затылок — слишком непозволительно для других, но привычно для него.             Тело предательски вздрогнуло, пытаясь отстраниться, но свободная рука юноши легла сестре на талию, удерживая на месте, будто специально.             Она списала всё на случайность. И то, что сердце забилось слишком быстро, казалось, что даже младший услышал — но ничего не сказал, угрюмо сведя брови, испепеляя отстранённо-сосредоточенным взглядом имя, обвитое мягким теплом. Том.             — Твой ненаглядный звонит, — выплюнул блондин, нисколько не спеша отдавать вещь, даже на протянутую руку сестры.             Его острый подбородок уткнулся ей в плечо, и уже тоном мягче он произнёс:             — Пообщаешься с ним позже, ладно? — голос прозвучал слишком мягко. Той самой интонацией, что он использовал, когда в детстве уговаривал её «остаться ещё немного» или «не ходить сегодня к друзьям».             Такой интонацией не приказывали — ею подменяли выбор с мастерством карманника.             Лидия моргнула, сбитая с мысли.             — Эндрю… он, возможно, волнуется.             Он чуть склонил голову, будто вслушивался в рингтон, который постепенно стих, поглощённый приглушённой тишиной квартиры.             — Он волновался первые два дня, — тихо ответил он. И уже другим тоном — лукавым, давящим, почти шепчущим в ухо: — А сейчас он просто хочет узнать, когда ты освободишься для него. Верно?             Она нахмурилась — слова задели. Но именно этого парень и желал. Левой рукой провёл чуть ниже, к бедру, но тут же отстранился — и всё же даже через ткань Миньярд старшая почувствовала тепло, от которого бабочки превратились в склизких змей.             Миньярд младший продолжил, крутя в руках телефон:             — Ты устала, Лид, — продолжил он той же мягкой вязкостью, от которой трудно вырваться. — Ты сама говорила, что тебе нужно хотя бы полчаса тишины.             Он сделал паузу, наблюдая, как её взгляд дрогнул, а кулаки сжались.             — Так что пусть подождёт. Ничего с ним не станет. Давай лучше приготовим завтрак — из того, что есть.             Возражение умерло у неё на языке, не успев родиться. Было ли это из-за того, что он стоял слишком близко? Или потому, что его слова легли точно в трещины, о которых она не говорила вслух?             Нет, скорее потому, что мрачность квартиры в этот момент будто стала ещё ощутимее — стены сжались, воздух потяжелел, лампа мигнула, а от тишины вибрации телефона было слышно так отчётливо, словно ухо приложили к груди.             Эндрю убрал телефон в свой карман так, словно кладёт его туда на хранение. Не отдаёт. Не обсуждает. Просто решает за неё.             — Перезвонит, если ему надо позже, — повторил он, и уже не как просьбу.             И только когда он отошёл на шаг, Лидия поняла: ей не хватает воздуха.             Но объяснить почему — она бы не смогла. Не хотела. Ответ ей не понравился бы, особенно учитывая, что они в этом чёртовом гробу, где от себя невозможно сбежать.             Лидия стояла неподвижно ещё несколько секунд, пока шаги Эндрю затихали на кухне; заурчала вода из-под крана.             Воздух начал возвращаться в лёгкие, но медленно, будто кто-то только что держал её под водой. Казалось, кислород стал слишком освещающим.             Она чертыхнулась, провела ладонью по затылку, будто тепло чужого дыхания оставило пятно.      

Не помогло.

      Где-то над головой коротко щёлкнул старый провод в стене, лампа мигнула, и тень от шкафа легла на пол совсем не так, как должна была — словно сдвинулась на сантиметр ближе.             «Чёртова квартира», — выдохнула она.             Но это было бы слишком простое объяснение.