Неучтённая переменная

      03:13,

общежитие Сеульского университета, комната 674.

      Сан Ву ненавидел две вещи: иррациональность и когда нарушали его планы. Сейчас происходило и то, и другое.       Завтра в девять утра у него зачет по макроэкономике у профессора Кима — старика, который считал, что любая ошибка в графике равносильна госизмене. Сан Ву лежал в темноте, гипнотизируя потолок, и мысленно перебирал кривые спроса и предложения. Почти провалился в сон, тот самый драгоценный, хрупкий сон перед экзаменом, как...       БАМ!       Дверь комнаты распахнулась так, словно её выбили ногой. В проеме, освещенный тусклым светом коридора, стоял Ки Хун. Точнее, пытался стоять, опираясь плечом на косяк.       — Сан Ву-у-у-у! — тянет он громким шепотом, который по децибелам мог бы соперничать с взлетающим самолетом.       Сан Ву резко садится на кровати, раздраженно сжимая одеяло.       — Хён, ты с ума сошел? — шипит он, щурясь от света. — Три часа ночи!       Ки Хун, игнорируя вопрос, вваливается внутрь, споткнувшись о собственные кроссовки, которые чудом снял, но забыл отодвинуть, и с грохотом летит вперед. Тубус с чертежами звонко ударился об пол, покатившись под стол Сан Ву.       — Ай-йщ… кто поставил сюда этот стул? — жалуется он, поднимаясь с пола. От него несет дешевым соджу, жареной свининой и сигаретами.       — Ты сам его туда поставил утром, — Сан Ву тянется к тумбочке, нащупывает свой телефон-раскладушку и светит экранчиком в лицо соседу. — Ложись спать. Немедленно. У меня завтра зачет.       Но Ки Хун был в той стадии опьянения, когда море по колено, а сосед по комнате кажется самым милым существом на планете. Вместо того чтобы пойти к своей кровати, он, шатаясь, подходит к кровати Сан Ву и плюхается на край, придавив ноги младшего.       — Сан Ву, ты такой… такой зануда, — хихикнул Ки Хун, стягивая с себя университетскую куртку. — Мы с парнями с механики отмечали… Мы починили тот старый двигатель! Он заурчал как котенок!              — Я рад за двигатель. Слезь с моей кровати!.. — Сан Ву пытается спихнуть его ногой, но тщетно. Выдернуть одеяло, чтобы эта «пиявка» скатилась, но Ки Хун упрямый. Какой же упрямый баран, боже.       — Не злись, — Ки Хун вдруг подается вперед. В темноте просто плохо видно. Тяжело дышит, волосы, растрепанные и пахнущие улицей, лезут на глаза. — Ты вечно хмуришься. Морщины будут. Вот тут.       Он ткнул грубым, мозолистым пальцем меж бровей Сан Ву, что замер, опешив от такой откровенной наглости. Хотел было уже оттолкнуть руку, но почему-то не стал.       Ки Хун прищурился, пытаясь сфокусировать взгляд в полумраке, освещаемом только синеватым свечением экрана телефона, который Сан Ву все еще держал в руке.       — Ого… — выдохнул Ки Хун, замирая. — Я никогда не замечал.       — Чего ты не замечал, пьяница? — голос Сан Ву дрогнул. Сердце почему-то начало биться быстрее, как перед раздачей экзаменационных листов.       — У тебя глаза… — Ки Хун икнул, но продолжил с философской важностью, — цвета кофе. Такого, знаешь… крепкого и без сахара. Как ты любишь.       — Ты несешь чушь, — выдохнул Сан Ву, чувствуя, как жаром опалило щеки. Это была самая глупая вещь, которую он слышал в своей жизни. Самая глупая, но зацепившая и вклинившаяся в мысли.       — Не чушь, — обиженно буркнул Ки Хун. — Красиво.       Мир сузился до пятна тусклого света от экрана телефона и тяжелого, сбивчивого дыхания Ки Хуна, которое щекотало кожу. Сан Ву хотел огрызнуться, спихнуть его, вернуть все на круги своя, но не успел даже вдохнуть. Прежде чем мозг, перегруженный экономическими формулами, успел обработать сигнал тревоги, Ки Хун подался вперед и неуклюже накрыл его губы своими.       Ки Хун не умел целоваться аккуратно, по крайней мере, сейчас. Его губы были неожиданно мягкими, расслабленными алкоголем, и двигались хаотично, мажа по уголку рта Сан Ву, прежде чем найти правильное положение. Он мычал что-то нечленораздельное прямо в поцелуй, довольное и глухое, вибрирующее где-то в горле.       — М-м-м… Сан Ву… — выдохнул Ки Хун, на секунду разрывая контакт только для того, чтобы вдохнуть воздух, и тут же прижался снова, на этот раз увереннее.       Рука — широкая, с загрубевшей от работы с металлом кожей, пропахшая машинным маслом и железом — скользнула по шее зарываясь пальцами в волосы на затылке. Прикосновение обожгло. Шершавая ладонь царапнула нежную кожу за ухом, заставив вздрогнуть и судорожно выдохнуть носом.              Сан Ву замер, его руки, до этого сжимавшие одеяло, сами собой дернулись вверх и неуверенно легли на плечи Ки Хуна, на ткань той самой дурацкой университетской куртки. Он хотел оттолкнуть, правда хотел, но вместо этого его пальцы вцепились в ткань, притягивая пьяного хёна ближе.       Ки Хун буквально «потек» в его руках, окончательно проигрывая битву с гравитацией и собственным телом. Вся его координация исчезла, оставив только пьяную, липкую нежность. Он наваливается всем весом, вдавливая ошеломленного Сан Ву в пружинистый матрас узкой общежитской койки.       Не просто лежит сверху — он ластится, трется щекой о щеку Сан Ву. Горячая, влажная от дождя кожа — Ки Хун снова загулял зонт; жесткая, колючая однодневная щетина, которая с приятной болью царапала гладко выбритую скулу младшего. Жар тела пробивается даже через плотную ткань промокшей университетской куртки и передается Сан Ву, заставляя того покрываться мурашками.       Острые колени неуклюже, совершенно бесцеремонно упираются в бедра Сан Ву, пытаясь найти опору в таком шатком положении, но даже этот дискомфорт казался сейчас чем-то интимным. Тяжелое, хриплое дыхание Ки Хуна, сбивающееся через раз, опаляло шею и ухо. Запах холодного осеннего дождя, въевшегося в одежду, горького табака и сладковатого спирта забивал легкие, дурманя похуже любого алкоголя.       Ки Хун попытался приподняться, чтобы снова поймать взгляд Сан Ву, но рука соскользнула. Потеряв равновесие, он боднул того носом в висок.       — Ой… — выдохнул он и тихонько, вибрирующе засмеялся в изгиб шеи соседа, отчего у того перехватило дыхание.              А затем, не давая опомниться, он снова нашел чужие губы. На этот раз поцелуй изменился. Он стал мягче, ленивее, тягучим, как ириска, которые Ки Хун так любил. Он смакует, словно пробуя на вкус редкий, запретный десерт. Губы двигаются медленно, влажно, мажа по чужим. В какой-то момент, повинуясь внезапному, животному импульсу, слегка прикусывает припухшую нижнюю губу Сан Ву. Совсем не больно — скорее игриво, дразняще, фиксирует право собственности.       Сан Ву судорожно вдохнул через нос, и Ки Хун тут же, словно испугавшись, что перегнул палку, провел по укушенному месту широким, горячим языком. Зализал, успокоил, извиняясь без слов, и, довольно выдохнув, окончательно уронил голову на плечо Сан Ву, затихая в объятиях.       Стройные ряды экономических графиков и формул в голове рассыпались в белый шум, заглушаемый лишь бешеным, оглушительным стуком собственного сердца, которое, казалось, вот-вот проломит ребра. Пальцы Сан Ву, все еще судорожно сжимающие мокрую ткань чужой куртки, побелели от напряжения, но так и не разжались, чтобы оттолкнуть: вся его хваленая железная дисциплина спасовала перед иррациональным, пугающим желанием продлить эту неправильную близость хотя бы на мгновение дольше.       Взгляд, полный обреченности, скользнул к электронным часам, а затем к аккуратной стопке конспектов по макроэкономике, сиротливо белеющих на столе. Все вызубренные за неделю кривые совокупного спроса и сложные модели экономического роста теперь казались безнадежно стертыми из памяти, вытесненные навязчивым вкусом дешевого соджу и ощущением чужого горячего дыхания на шее.        с тоскливой, почти истерической ясностью Сан Ву осознал, что завтрашний зачет у самого строгого профессора на курсе, ради которого он жертвовал сном и здоровьем, будет с треском провален, потому что единственная «катастрофа», которая его сейчас по-настоящему волновала, мирно пускала слюни ему в плечо.