Мясо

      Кожа пальцев зудела от шуршащей упаковки таблеток, покоившихся в моём правом кармане. Шелест приглушался тканью штанов, но возгласы этих пилюль доносились до моих ушей. Я слышал, как они говорят, чешут череп изнутри и так и норовят попасть мне на беловатый язык. Я сжал ладонь в кулак и тряхнул головой так сильно, как только смог, отбросив нещадные голоса в округе.       К чёрту.       К чёрту эти таблетки.       Я видел всё наяву.       Абсолютно мрачный гараж освещался только единственной жёлтой лампочкой, работающей от старого генератора, который пыхтел, как старый паровоз, разрубая вой метели за железной дверью. С потолка капал конденсат, скопившийся за несколько дней. Я сглотнул противную слюну, напоминавшую вкус пряной крови. С того дня, как я впервые попробовал человеческое мясо, прошло немало лет, но это единственный вкус, который вертится в моём сухом горле, когда я просыпаюсь после жуткого кошмара каждый божий день.       Вернуться сюда обратно — ещё и в такую погоду — было, мягко говоря, неразумно. Старые раны ещё не зажили, с приходом сюда они с новой силой рвались по швам со стороны рёбер, терзали сильно бьющееся сердце, которое вот-вот — и выпрыгнет из тяжело вздымающейся груди. Больно. До сих пор больно. Я ощущаю, как мои запястья связаны, а я подвешен, как кусок мяса. Словно старого оленя убили в густой чаще леса, а затем приволокли сюда на санях, чтобы подвесить на большом крюке. Единственное было понятно, что этим оленем был я сам. Если бы не Ромка тогда… то одному Богу известно, кто бы лакомился моим телом или тем, что от него бы осталось.       Сильно зажмурив глаза, я попытался успокоить пульс и трясущиеся руки. Пальцы окоченели, пока я искал этот гараж. Тихонов знатно тогда позаботился, чтобы его увезли как можно дальше вглубь лесной опушки, а затем запечатали всеми возможными лентами. Разлепив веки, я увидел, как по моим ладоням ползли мелкие опарыши, демонстрируя некую абстрактную картину; они извивались, словно поджариваются на открытом огне. Я закричал. Сбросил их на пол и судорожно отряхнулся с ног до головы. Подкосившиеся ноги сами ступали назад. Шаг за шагом.       Я не принимал таблетки уже несколько дней, и моё состояние ухудшилось. Я был рад, что снова мог видеть. Видеть эти следы животных, которые помогли найти жуткую «коробку». Видеть, как пространство вокруг оживает, и кажется, что колёса гаража снова уносят меня по противоположной тропинке. Видеть, как я снова часть того зла, скрывающегося где-то за кромками деревьев.       Моя поясница упёрлась в рычаг. Тот самый, который Ромка тогда дёрнул, а затем… Кате повезло меньше всего из нас, хотя держалась она стойко, словно оловянный солдатик под украшенной ёлкой.       Пятифан.       С того раза, как моя семья собрала все свои вещи из ветхого домишки и запихнула их в такой же разваливающийся автомобиль, прошло достаточно времени, чтобы я начал забывать его цвет глаз, размер губ, расположение бровей и яркую улыбку. Помню только, как кололо в груди, когда видел их с Полиной после школы. Помню, как он смотрел на меня совсем по-особенному, будто на моём лице расчерчена карта с указанием клада где-то в глубине джунглей. Помню, как он взял меня за руку, когда стало совсем страшно и мрачно. Помню, как обещал быть рядом, а затем…       Мы так и не попрощались.       Я скучал.       Из всего окружения казалось, что только Рома верил в мои бредовые слова о кошмарах и прячущегося за кустами Хозяина Леса. Я не знал, что с ним. Жив ли он? Или животные добрались и до него, и его тело давно гниёт под залежами снега, а собаки растаскали оставшиеся косточки. Это будет враньём, если я скажу, что не думал о нём каждый день, сидя там, в другой деревушке, которая мало чем отличалась от этой.       Я обернулся и взглянул на старые тиски «мясорубки»: они выглядели ржавыми, сухими, но блестящими. В отражении можно было заметить, как собственные глаза стояли на мокром месте, а зрачки подозрительно сузились. Вместо кристальных слёз по щекам стекала кровь Кати, как в тот вечер. Она была густой и вязкой, бордовой, как у пиявок в кишках, после их лакомства очередным человечишком на приёме у врача.       За спиной послышался скрип открывающейся двери или того, что от неё осталось спустя несколько лет. Я замер. Сердце перестало биться, а дыхание и вовсе спёрло, заставляя высохшее горло ещё сильнее щекотать красные гланды. Со всех углов гаража стало завывать жутким шёпотом вперемешку с гарканьем. Волосы встали дыбом, а мурашки побежали по взмокшей спине. Я чувствовал подкоркой своего мозга, что кто-то прожигает мою спину взглядом. На месте лопаток образовывалась некая дыра; я опустил голову и заметил, как на куртке стали проявляться красные следы.       Я не мог. Не мог повернуться.       Страх заковал неподатливое тело в кандалы.       Может быть, я давно умер? И всё это страшный-страшный сон?       Позади меня никто не двигался, лишь тяжело дышал. Он или оно ждало, когда первый шаг сделаю я. Я стал аккуратно разворачиваться на пятках, шёпотом произнося молитву «Отче наш», — единственную, которую знал наизусть. Крестик на шее адски горел, и я ощущал, как Бог гневался на меня, что дурость вновь привела в это злосчастное место, если он, конечно, существует.       Первое, что бросилось в глаза, это чёрный капюшон, натянутый по самый кончик носа: обладатель то ли скрывался от хлопьев снега, то ли не хотел, чтобы его лицо распознали. Это был точно мужской силуэт, сильно ссутулившийся, будто на его спину повесили с десяток мешков песка. Руки безвольно висели по швам, а голова была склонена вбок.       — Кто… Кто вы? — Голос дрожал, и это больше походило на набор звуков, чем на вопрос.       Я снова сглотнул и почувствовал, как слюна больше не попадает в пустой желудок, а выходит из той самой дыры в области солнечного сплетения, смешивается с ранее просочившейся кровью.       Фигура напротив дёрнулась от моего полустона-полукрика. Показалась обнажённая улыбка, зубы слегка отражали желтоватый свет в гараже, отчего казались ещё более ужасающими.       — Трус, — наконец послышался ответ на мой вопрос, хоть он и не был таким, каким я его ожидал.       Мои глаза выпучились, а рот раскрылся в немом крике.       — Рома? — собрав остатки мужества, шёпотом донёс свою догадку, больше походившую на правду, чем на байку.       Парень снял капюшон и поднял лицо. Его щёки казались впалыми, мешки под глазами больше, чем у людей, страдающих сердечно-сосудистыми заболеваниями, губы потрескавшиеся, а взгляд совершенно потухший. Это не тот Ромка, которого я запомнил в школьных стенах. Время помотало его так же сильно, как этот гараж. Единственное, что делало его по-настоящему живым, так это ярко пунцовые яблочки, горевшие то ли от злости, то ли от стоящего на улице мороза.       — Трус! — Он кричал. Так сильно, как только мог.       — Что ты здесь делаешь? — Я стоял, прижав руки к животу, и нелепо смотрел ему в глаза.       — Что я здесь делаю? Это что ты здесь забыл, чёртов мудак!       Я не успел опомниться, как Пятифан приблизился и со всей силы пнул меня по голеням, заставляя опуститься на грязный пол, пачкая джинсы. Следующий удар пришёлся по моим рукам, закрывающим грудь и живот.       — Сбежал! Сбежал и оставил меня разбираться со всем этим дерьмом самому!       Его кулак занёсся надо мной и прилетел прямо в скулу, рассекая бровь. Он схватил меня за загривок и поднял наполовину окровавленное лицо.       — Где ты был всё это время? — Он потянул ещё сильнее, заставляя сжаться от возникшей боли.       — Я не мог остаться. — Хныча, вырывались эти жалкие слова, которые никак не оправдывали моего поступка.       В один из дней после школы я закатил родителям жуткую истерику, что если мы не переедем в соседнюю деревню, то я сойду с ума, наложу на себя руки или того хуже — убью кого-нибудь. Подговорил сестру, дабы она сказала родителям, что боится находиться рядом со мной. Наговорил врачу всякой ерунды, чтобы он выписал таблетки посильнее, и поговорил с мамой о переезде в другое место, поближе к больнице для «душевнобольных».       Я мог остаться. Но не хотел. Боялся.       Трус.       Мясо.       — Ты врёшь! Ты всегда врал! — Боль отражалась на лице приятеля, и мне стало его жаль.       Жаль за то, что он сначала потерял Бяшу, а затем исчез и я, забирая с собой остатки воспоминаний, что всё происходившее было взаправду, а не его ночной кошмар.       Ещё один удар сместил мой нос чуть правее, нежели он был. Ресницы слегка слипались от струящейся крови, которая попадала на роговицу глаза. Я согнулся, выставляя руки вперёд, хватая его за ноги, чтобы найти опору.       — Перестань! Перестань сейчас же!       Собственный крик оглушил зловещее помещение, и стены его содрогнулись; они стряхнули с себя пылинки ржавчины и продолжили наблюдать за нами.       Рома отошёл, взглянув на своё «творение», и горько хмыкнул. Он присел на корточки, держась одной рукой за часть генератора.       Я не держал на него зла за эти удары. Знал, что заслужил. Знал, что достоин быть убитым его же руками.       — Знаешь, Антон. Я каждый день на протяжении нескольких недель приходил к твоему дому, надеясь, что в один из них свет в нём окажется включённым. — Он провёл рукой по нижней губе, размазывая мою кровь по ней, а затем бесцеремонно её слизал. — В школе нам сказали, что ты уехал на несколько дней в больницу из-за того, что тебе поплохело. — Он гортанно засмеялся. — Какой же я был дурак, что поверил в эту ересь.       — Я… Мне правда было плохо. — Облокотившись на какое-то колесо позади себя, я наконец-то смог вздохнуть полной грудью, хотя и внутренняя хворь совсем не хотела отпускать.       — Нам всем было плохо. Только кто-то выбрал сбежать, пустив всё на самотёк, а кто-то разгребал сотворённое тобой дерьмо лопатами. Я бегал как собачка к твоим дверям, скуля от того, как мне тебя не хватает. Не хватает помощи. Не хватает друга. — На последнем слове он криво улыбнулся, словно раздумывая в своей голове о чём-то гадком.       Я стал бегать взглядом по полу и заметил, как пластинка моих таблеток выпала, видимо, после того удара в живот. Сейчас не было сил даже потянуться за ними. Увлечённый раздумьем о том, как поднять медикаменты, я даже не заметил, как Пятифан приблизился к моему лицу и стал вкрадчиво разглядывать деяние своих рук. Он потянулся подушечкой большого пальца к глазу и вытер почти запёкшуюся кровь с века. Затем потянулся ниже и опустил ладонь на шею, попутно расталкивая колючую шерсть от шарфа.       Он подсчитывал мой пульс?       — Что с тобой, Рома?       — Скажи мне, Антон. Я сумасшедший? Такой же больной шизик, как ты? — Он сжал пальцы на артерии ещё сильнее прежнего.       — Конечно нет. У тебя здравый ум, — уверенно произнёс я, охотно веря в эти слова.       — Мне казалось, я больше тебя не увижу.       — Я тоже так думал, — кивнул в ответ в подтверждении его слов.       — Ты почти не изменился.       Я промолчал, ведь не мог сказать того же о нём, а говорить, что его словно расчленили и затем заново собрали по кускам, — было аморально.       — Так почему ты здесь? Гараж же хорошо спрятали, как ты его нашёл?       Рома молчал и лишь продолжал неоднозначно смотреть в мои глаза. Я не мог различить в его перекошенной гримасе ничего толкового. Он перекинул свою тяжёлую ладонь мне на плечо и сильно надавил, не отрывая взгляда.       — Ты меня пугаешь. — Я не узнал свой голос, словно меня перебросило в того маленького Антона, бегающего по колючей траве на заднем дворе бабушкиного дома.       Я перевёл свой взгляд за спину Ромки и увидел, как с потолка свисали человеческие кишки; они были похожи на гирлянду, которую вешали на Новый год на окна домов. С них капала кровь, а этот звук отзывался прямо в ушных перепонках, проникая глубже. Их было так много, что мне стало тошно. Хотелось вдохнуть свежего морозного воздуха, но мой бывший одноклассник закрыл за собой дверь так плотно, что придётся приложить большие усилия, дабы её открыть.       Я вспомнил, как опарыши недавно ползли по моей коже, и вздрогнул.       — Ты замёрз? — Голос напротив отрезвлял.       Переведя взгляд на своего друга, я слегка успокоился, стараясь не замечать свисающие органы, коря себя за богатую фантазию. Наверняка это просто старые провода, которые уже оголились спустя время.       — Меня лихорадит, — честно признался я.       Ромка потянулся ко мне и обнял. Я ощущал его дыхание возле уха, его нос щекотал мои бакенбарды, а губы слегка касались нижней челюсти. Мне стало ещё холоднее, будто ко мне прикасается не мой давний друг, а труп, который вырыли из могилы пару минут назад.       — Рома, что у тебя произошло за эти годы? С тобой всё хорошо? — Мой шёпот был вкрадчивым.       Страх напугать его своими бесконечными вопросами достигал пика, ведь тогда не получится узнать правды.       — Я скучал.       Ещё один увиливающий ответ, который никак не успокаивал моё без конца бьющееся сердце.       — А ты? Ты скучал по мне? — Он оторвался от моего лица и надул губы в обиде.       — Конечно. Конечно я скучал! — сказал я и изобразил на лице улыбку.       Взгляд снова зацепился за эти кишки, и я больше не мог здесь уже находится.       — Давай выйдем отсюда? Может, зайти к тебе домой и поговорить там в нормальной обстановке. Мне до сих пор всякое чудится… после того случая с Катей.       Он вздохнул и наклонил голову, а затем снова припал к моему плечу. Его пальцы крепко сжимали меня где-то возле позвоночника; ещё немного — и один из позвонков хрустнет от такого натиска. Смирившись с ситуацией, я просто ждал, когда Пятифан сможет от меня отлипнуть, и мы пойдём из этого долбанного места прочь. Может, он действительно так сильно хотел меня увидеть, что теперь не может нарадоваться? Хотелось мне в это верить.       Мои пальчики ног стало колоть, и я вспомнил, что у Кати и вовсе нет половины из них. Прикрыл глаза от усталости и ощутил, как по моему уху прошлось что-то мягкое и мокрое. Конечности застыли в оцепенении, а я не мог выговорить и слова.       Язык опустился к мочке и проделал круговое движение, затем перешёл к скуле и слизал остатки крови. Рома причмокивал. Его кадык то опускался, то поднимался. Я смог рассмотреть его шею поближе, подмечая неестественно бледный цвет кожи и взбухшие вены.       — Полина всегда твердила, что я тебе не друг. Что я хуже, злее, глупее, слабее… Я помню, как ты защищал меня, отрицая её сучьи возгласы.       Его шершавые пальцы схватили мой подбородок и заставили приподнять лицо. Он приближался, а я, как безвольная кукла, податливо замер на месте. Он чмокнул меня в уголок губ, и вкус собственной крови отразился на языке, проникая глубже. Мерзость.       — Что ты делаешь? — Я вытянул руки и начал толкать его в грудь, пытаясь отцепить от себя.       С ним явно было что-то не так. Это больше похоже на мертвеца, чем на моего Ромку.       Я попытался вывернуться из его цепких лап и встать на ноги. Как только моя идея почти сработала, он тут же схватил меня за шею и начал душить.       — Неужели ты не скучал, Антон? Ты снова мне соврал! — Его голос обращался в нечто пугающее и жуткое, будто со мной говорило десять, а то и двадцать людей.       — Перестань! Хватит! — Я дёргался и размашисто пинал ногами в разные стороны, иногда попадая в него.       — Кажется, та история с Катей не преподала тебе урок. Может, тебе напомнить, что нужно ценить друзей, пока с ними ничего не приключилось? — прокричал он, попутно хохоча своим наигранно звонким смехом.       Позади послышалось, как кишки стали биться друг об друга, и этот мерзкий звук поглощал собой всё пространство. Стены задвигались. Гул колёс вновь раздался, и нас шатнуло в сторону. Рома не по-своему желанию отцепился от моей шеи и повалился на бок, задевая рычаг мясорубки. Вновь.       Машина загудела и, несмотря на годы простоев, смогла запустить механизм в действие. Я испугался и ринулся к выходу, как вдруг Рома схватил меня за шиворот и припечатал к машине лицом.       — Хочешь испытать это на себе? Когда твоё лицо превратится в фарш, я приготовлю из него отличные котлеты, а затем скормлю дворовым собакам, чтобы те полакомились. Кровь-то у тебя вкусная, наверняка мясо не хуже, — чеканил Рома или его подобие.       Он толкал меня ближе к тискам, а затем ещё и ещё. Я чувствовал этот металлический холод кожей, ресницы почти доставали до неминуемой смерти, как вдруг колёса гаража снова наткнулись на сугроб. Пятифан не удержался на ногах и завалился сбоку от меня. Я посмотрел в его абсолютно почерневшие глаза и, не упуская возможности, поменял нас местами. Рывком нагнул его ближе к машине. Его правая рука превратилась в перемолотый фарш, затем по инерции пошла вторая, когда он пытался сопротивляться. Ткань рвалась вместе с сухожилиями и мышцами. Он истошно кричал. Его кровь забрызгала собой всё в округе, включая меня. Это было похоже на скотобойню. Я видел, как его кости оголялись из-под прослойки мяса. Они перемалывались с более характерным звуком, заставляя мясорубку потрудиться.       Где-то сбоку заблестела пачка моих выпавших пилюль; я судорожно их подхватил и бросил одну себе в рот, быстро разжёвывая. Крики не прекращались, окружение сгущалось, и я чувствовал, как кишки дотрагивались до моего лица; кровь Ромы до сих пор падала к моим ногам, а хруст под колёсами не прекращался.       Я начал молиться. Молился и улавливал горькое послевкусие таблетки. Схватился за крестик и приложил его к покусанным губам. Я словно провалился в бездну.       Спустя несколько минут тревога отступила, и получилось приоткрыть левый глаз, а затем и правый.       Гараж выглядел ровно так, как когда я в него пришёл в самом начале. Никакой включённой мясорубки и человеческих останков, никакой крови и разгрома. Не было и шума колёс. Дверь была распахнута, и лишь одинокие снежинки залетали на порог. С улицы послышался гул совы.       Я оглянулся. Мои глаза забегали, рассматривая гараж получше. В самом дальнем углу на крючке висели детские мальчишеские вещи, штаны с полосками, кожаная куртка и до боли знакомая шапка. На полу валялись его рваные кроссовки. Я медленно подошёл к вещам, коснулся ткани куртки. Пальцы помнили этот грубый материал, запах старой кожи въелся в память навсегда. Сглотнул ком в горле. Рукавом вытер выступившие слёзы.       Это он.       Он всегда был здесь.       Ромы уже давно не было в живых.