Твой триумф — мое поражение

Тишина в гостиной номера отеля «Яс Марина» была гробовой, оглушающей. Сквозь панорамное окно открывался потрясающий вид на ночную трассу, сияющую под огнями, и темными водами залива. Но Оскар не видел этой красоты. Он стоял посреди комнаты, спиной к двери, и его тело сотрясали беззвучные, но яростные спазмы. Он проиграл. Весь сезон, каждую тысячную, каждое решение, каждую бессонную ночь — все это растворилось в жарком воздухе Абу-Даби. Не из-за ошибки, не из-за схода. Из-за коварного, неумолимого, предательского превосходства в несколько очков. Его превосходства. Ландо Норрис стал чемпионом мира. Сжатые кулаки дрожали, ногти впивались в ладони до боли, но эта боль была ничем по сравнению с ледяной пустотой, разрывающей грудь изнутри. Он пытался дышать, но воздуха будто не было. В горле стоял ком, горячий и колючий, а в глазах плясали черные пятна. Он слышал, как в ушах бьется собственное сердце — гулкий, отчаянный стук, смешанный с оглушительным ревом трибун, который звучал не для него. Он был третьим. Черт, даже не вторым! Осенняя часть сезона с американским турне совсем не удалась. Дверь в номер открылась без стука. Оскар вздрогнул всем телом, но не обернулся. Он знал, кто это. Только один человек имел карту-ключ. Шаги по мягкому ковру были осторожными, но быстрыми. Оскар чувствовал его присутствие — живое, пропитанное адреналином и победой. От него пахло шампанским, дорогим парфюмом и потом. Этот запах ударил в нос, как пощечина, и Оскар не выдержал. Сдавленный, хриплый звук вырвался из его горла — нечто среднее между стоном и рыданием. Он согнулся пополам, упершись руками в колени, и наконец позволил слезам хлынуть ручьем. Это были не тихие слезы. Его трясло, он задыхался между рыданиями, слезы капали на дорогой ковер. Он выл от боли, бессилия, от несправедливости всего мира, сжавшегося в эти проклятые несколько очков. — Оск… — голос Ландо прозвучал прямо за спиной, сдавленный, полный ужаса. Он всегда видел напарника собранным, тихим, сдержанным. Увидеть его вот таким — разбитым, уничтоженным — было, наверное, страшнее, чем любой обгон в девятом повороте. — Уйди! — выкрикнул Оскар, но это прозвучало как мольба, а не приказ. Его голос был разорванным и неузнаваемым. — Ради всего святого, Ландо, просто уйди! Иди праздновать! Не смотри на меня сейчас! Но Ландо не ушел. Оскар услышал быстрые шаги, и сильные руки обхватили его сзади, прижали к твердой, устойчивой груди. Пиастри попытался вырваться, но сил не было. Все они ушли в этот приступ отчаяния. Он просто обмяк, его рыдания стали еще громче, полностью неконтролируемыми. Ландо держал его крепко, не сдавливая, просто не давая развалиться на части. — Всё, всё, — Норрис повторял одно и то же слово, как мантру, его губы почти касались уха Оскара. Голос был низким, вибрирующим, в нем не было и тени торжества. — Выпусти. Просто выпусти это. Я здесь, Оск, я здесь. Одной рукой он крепко обнимал напарника за грудь, другой гладил его взмокшие от пота волосы. Движения были неумелыми, порывистыми, но настойчиво нежными. Он не пытался успокоить словами — Ландо просто был рядом, принимая на себя всю злость. Истерика медленно начала иссякать, вымотав Оскара дотла. Рыдания сменились прерывистыми, глубокими всхлипами, но дрожь не проходила. Он висел на руках Ландо, беспомощный, опустошенный, с лицом, покрытым слезами. Британец осторожно, не отпуская его, развернул к себе. Оскар не сопротивлялся, его глаза были стеклянными, невидящими, устремленными куда-то в пространство за плечом Ландо. Щеки были мокрыми, ресницы слиплись. Он был абсолютно разбит. — Посмотри на меня, — тихо, но твердо сказал Ландо. Пиастри не реагировал. — Оскар, пожалуйста, посмотри на меня. Он медленно, будто боясь спугнуть, поднял руку и прикоснулся пальцами к щеке Оскара, проводя большим пальцем по мокрой коже, смахивая следы слез. Прикосновение было настолько бережным и заботливым, настолько не соответствующим их обычным грубоватым шуткам и жесткому соперничеству, что Оскар наконец моргнул и встретился с ним взглядом. В глазах Ландо Оскар не увидел ни капли жалости. Лишь боль. Искреннюю, острую боль, будто поражение другого пилота было и его собственным. Увидел вину, растерянность и что-то глубокое, давно спрятанное, что сейчас выплыло на поверхность. — Я не хотел, чтобы это было так, — прошептал Ландо. Его голос дрогнул. — Моя победа — не твое поражение, Оск. Это не то, чего я хотел. Оскар просто смотрел на него, без сил что-либо ответить. Его губы слегка дрожали. И тогда Ландо сделал это. Медленно, давая Оскару каждый миг, чтобы отстраниться, наклонился. Его взгляд был пристальным, читающим каждую микроскопическую реакцию на лице Оскара. Он не закрывал глаза. Его губы коснулись губ Оскара. Невероятно нежный поцелуй, почти неуловимый. Он был сухим, теплым и невероятно устойчивым. Ландо не давил, не требовал ответа. Он просто присутствовал этим прикосновением, утверждая, что он здесь, он поможет, и он не уйдет. Оскар замер. Весь его мир, сжавшийся в точку невыносимой боли, вдруг качнулся. В этом прикосновении не было ничего от трассы, титула, его разочаровывающего проигрыша. Была только простая, человеческая связь. Тепло другого человека, который, как ни странно, и был причиной всей этой агонии, но сейчас стал единственным возможным лекарством. Ландо не отрывался. Он слегка поводил губами, все так же легко, едва касаясь. Это было извинение, запечатанное в прикосновении. Потом он осторожно прикоснулся губами к уголку его рта, к щеке, снова поймал губы, чуть сильнее, но все еще бережно, как будто боялся раздавить что-то хрупкое. И лед внутри Оскара дрогнул. Медленно, неохотно, его собственные губы начали отвечать. Без страсти — устало. Он принял это утешение, позволил Ландо этим нежным, настойчивым поцелуем остановить падение в пучину собственной истерики. Он закрыл глаза, и последняя крупная, горячая слеза скатилась по щеке. Когда Норрис наконец отстранился, они оба дышали неровно, лбы соприкасались. Оскар больше не дрожал. — Прости, — снова выдохнул Ландо, и его дыхание смешалось с дыханием Оскара. — Не надо, — прошептал Оскар, и его голос, хоть и хриплый, снова звучал как его собственный. — Просто… не отпускай. Сейчас. Останься. Ландо не отпустил. Он снова обнял его, уже не сдерживая истерику, а просто держа. И Оскар уткнулся лицом в его шею, в складки пахнущей шампанским и горем рубашки. В эту ночь этого было достаточно. Больше, чем достаточно.