Между честью и чувством

Глава шестая

«Жить — это не значит дышать, это значит действовать.» ©Жан-Жак Руссо

<…>                   ХХХ «Теперь сходитесь». Хладнокровно, Еще не целя, два врага Походкой твердой, тихо, ровно Четыре перешли шага, Четыре смертные ступени. Свой пистолет тогда Евгений, Не преставая наступать, Стал первый тихо подымать. Вот пять шагов ещё ступили, И Ленский, жмуря левый глаз, Стал также целить — но как раз Онегин выстрелил… «Сглупили!» — Вскричал Зарецкий, ведь она — Та пуля небу сине отдана.                   ХХXI Ленской опешил: «Что такое?» И пистолет он опустил, Оцепененье ледяное — Как злой недуг его сразил. Он посмотрел на оппонента, И выпал пистолет из рук, Онегин, вновь лишенный всех порук, Он наконец нашёл момента: «Вы в праве счесть меня за труса, Я не боюсь насмешек гнуса, Но, милый друг, я не позволю Вам встретить смерть, прости за Олю… И не хотел я Вас обидеть, Трагедию я должен был предвидеть.»                   XXXII Евгений думал, всё ли верно В его поступке таковом, Он был спокоен, только нервно Витали мысли об одном. Себе он признаваться не хотел, Но таков уж был его удел: Без памяти влюбился он, Попал он будто в грешный сон, Доселе никогда бы не поверил, Что сердце не подвластно уж ему, Что жизнь свою в чужие руки вверил, Что вляпался в такую кутерьму Сердечных дум и эдаких фантазий. Давно ведь не было таких оказий…                   XXXIII И он ушёл. «Ушел с позором!» — Зарецкий думал только так. Но трусом не венчали хором Онегина нигде и никогда. Никак Владимир никому не мог позволить Своими злыми языками сплетнь мусолить. Сей правды потому никто уж больше не узнал… Вечёром Ленский дома отдыхал. Раздумьями был он переполнен: Предательство, раскаяние, дыханье смерти — Вот чем день его уж ныне был наполнен. А ещё он думал о… Что на него нашли за черти? Он думал об Онегине всю ночь, Никак не мог прогнать он эти мысли прочь.                   XXXIV Сон обходил всё стороной, Бумага и перо его манили… Бумаги, окропленные слезой, Его душу, которые хранили. Стихи для Ольги — всё пустое, Теперь, когда невинная душа, Бокал любви грешно́й опустоша, Осмыслила пережито́е, Покой без правды не найдет. Ах! Душа, невинная душа поэта, В мире, где любовь— разменная монета, Всю себя в обмен она даёт. И Ленский взялся за перо, И на бумагу излил своё нутро.             Письмо       Ленского к Онегину Не счите грубостью, Я Вам пишу, Прощенья Вашего молю. Прошу, прочтите. Это важно. Вы можете не отвечать, Но, знаю, не оставите меня в тиши страдать. Я не считаю трусом Вас, Ведь Вы мне сохранили мир. Я был потопленный баркас, Потерявший в небе ориентир, Но Вы мне показали праведную честь, И как опасна необдуманная месть, И Вы открыли мне глаза, И стали ярче солнце и неба бирюза. Я думал, чувства к Ольге апогей моей любви, Но от её предательства всё сердце излило́сь в крови… А Вы… Ведь тут нет Вашей вины. Теперь я понял. Вы преподали мне урок, Я благодарен, пусть это будет впрок… Знаете, Вы посещали мои сны. Все эти дни Вы украшали беспамятные ночи, Всю жизнь смотрел бы в Ваши очи. Так откровенно Вам пишу, мне стыдно, Мне страшно сердце открывать, Но не могу я больше врать. Я не хочу, чтоб это слышать было Вам обидно, Не хочу задеть я Вас, мой друг. Меня сразил тогда испуг, Когда я понял всё, Попал будто в роман Руссо… Я Вас люблю, люблю так чисто, Как не любил никто и никогда. Да, отныне на пути любви тернисто, Но знаю — это навсегда. Я знаю Вы — моё благословение, Мой рай земной, моё спасение. Моя душа и сердце, разум отныне с Вами. Знаю, можем не сойтись сердцами. И не должны Вы ничего в ответ, Но Вы на вечно в темноте мой свет…                   XXXV Метель и вьюга, ночь, мороз, В садах уж нет цветущих роз. Природа спит, пришла тоска, Надежда-льдинка так тонка. Ах, мой Владимир, он страдал. Десятки раз он порывался В камине сжечь письмо, но честность не предал. Среди ночи от снов дурных он просыпался. Конверт он убирал то в стол, то на трюмо — Он резал взор, как на глазу бельмо. И вот решился — с утра отправил мальчиком крестьянским, И весь остаток дня провёл он в одиночестве с шампанским.                   XXXVI На завтра к Лариным собрался И твёрдо за обедом объявил, Что к Оленьке совсем остыл. Но он непонятым остался: Старушку-мать чуть не хватил удар, У Ольги навернулись слёзы. И задымился позабытый самовар, Разрушились о свадьбе грёзы. Ленской откланялся, неумолимо Его решение. Хоть будущее и незримо, Он знал, что суждено ему иное… С собой был честен — то благое, Но что-то всё внутри его терзало: Сердце хоть было немо, но кричало…                   XXXVII Поздний вечер, уж завывала вьюга. Владимир грелся у камина, Всё не было вестей от друга. Слуги, исполнив просьбу господина, Оставили его в поместье одного. Тишина. Лишь только стук ветра об окно. Стихи, в бокале красное вино. Такого не было с ним до Него. Что мой читатель знает про Любовь? Быть может, Вы знали столь сладкое мученье, Когда накатывает вновь и вновь И горечь, и огонь и облегченье? Когда сердце научилось в небесах порхать, Когда готов за это чувство всё, что в мире есть, отдать?                   XXXVIII Он задремал, но громкий стук нарушил Зыблемый покой души. Владимир открыл входную дверь: В тиши Онегин появлением своим его обезоружил. «Я прочёл.» — Евгений? Поверить не могу. «Я всё прочёл, мой милый Ленский.» — Пройди, ты весь в снегу… «Признание — поступок джентльменский, Я верил в Вашу искренность всегда.» — Прошу, пройдёмте же к камину. «Не беспокойтесь, от мороза я не сгину. Русского душою не испугают холода.» Онегин прошёл за Ленским в гостиную. Его появление предвещало ночь длинную.