Его волосы пахнут мыльными пузырями

Волосы Казухи пахнут мыльными пузырями, а сам он словно искры бенгальского огонька, сверкающие на фоне звездного неба. Он как прозрачный шарик из тонкого стекла на новогодней елке, почти невесомый, и как легкие пушинки одуванчика, парящие в теплом летнем воздухе. Он то срывается с места в беге, стремясь ворваться в бой, то замирает настороженным зверем. То дышит едва-едва, наслаждаясь тишиной. Мерцает, как яркие блики лучей утреннего солнца на мелкой ряби воды, и растворяется бесследно на бледно-розовом закате. Как воспоминание о давно ушедших днях, от которых ноет под ребрами приятной тоскливой ностальгией. Он исчезает в туманном горизонте, стоит лишь протянуть к нему руку — и утекает из-под пальцев, как тонкая струйка дыма от благовоний, если удается коснуться его хотя бы кончиками пальцев. Он разный — притягательный и недосягаемый одновременно, и Скарамучча не может остановиться ни на секунду. Не может дать себе хотя бы маленькую передышку в попытке догнать его. Кажется, это персональный Ад. Этот Ад сменяется одним на другой, и Скарамучча чувствует усталость каждой клеточкой тела. В какой же из этих вселенных он тот, кто не чувствует ни гудящей тяжести в ногах, ни удушающего, жгучего воздуха в легких от каждого вдоха, ни парализующего разочарования? Скарамучча медленно моргает, и расплывчатый мир начинает приобретать очертания — пышные цветы в кашпо на перилах балкона, оживленная улица внизу и Казуха, сидящий напротив. Солнце неторопливо приближается к горизонту, скользя оранжевыми лучами по светлым волосам и утопая в красноватых радужках глаз. Казуха легонько выдувает мыльные пузыри через маленькое зеленое колечко, и они летят в сторону улицы — некоторые застревают в цветах и замирают между листьями, прежде чем лопнуть. Некоторые пролетают мимо Скарамуччи, едва задевая своими разноцветными переливающимися боками. Скарамучча морщит нос, отмахиваясь от одного из них — маленький пузырик лопается, оставляя влагу на ребре ладони после себя. Казуха ступает в танце по ветряным потокам, рассекая лезвием меча воздух. Шаг и еще шаг, разворот и взмах — каждое движение шелестит в такт ветру и становится неуловимым для слуха. Скарамучча вскидывает голову, но видит вдали только подхваченные ветром лепестки ночных цветов. Делая первый шаг на пирс, Скарамучча оказывается среди знакомого шума Порт-Ормоса. Он идет вперед, где-то сбоку — мелькают полы одежд, расшитых кленом, и скрываются на отплывающем корабле. Скарамучча оборачивается и ловит взглядом лишь гладь мутной воды. Как и в любом другом порту Тейвата. Его преследует тихая мелодия, которую ветер доносит до него где бы он ни был. Будто бы Казуха совсем рядом, только вот... Скарамучча поднимает глаза на пустое небо и с тоской понимает, что здесь Казухи нет. А тут он сидит напротив и надувает мыльные пузыри, глядя, как бликует в них закатное солнце. И от этого становится теплее, и сердце бьется быстрее, и это чувствуется, как настоящая жизнь. Казуха смотрит на него вдруг и чуть-чуть улыбается. — О чем ты задумался? Скарамучча отводит взгляд в сторону, нервно сжимая пальцами рукава своей кофты. Хмурится. — Забей. И Казуха возвращается к надуванию пузырей — на секунду мир начинает казаться нереальным, словно картинка вот-вот зарябит и исчезнет. Сердце пропускает удар. — Хотя, знаешь... — Скарамучча поднимается на ноги и подходит ближе. Казуха вскидывает голову и выжидающе смотрит на него — тепло и доверительно, ясно. Даже смешно чуть-чуть — они учатся на одном факультете уже почти два года, но только недавно стали проводить время вместе, и Скарамучча старается не думать о том, что он, Казуха, нашел в нем. А вот что Скарамучча нашел в Казухе понятно и без долгих раздумий. Достаточно того, что его глаза напоминают то самое солнце на закате, такое красивое, теплое и нежное. Казуха вечно на какой-то своей волне, задумчиво созерцает мир вокруг своим красивым взглядом и, наверное, видит его каким-то другим. Точно не таким, каким видит Скарамучча, и оттого очень хочется узнать, какой же мир у Казухи. Наверняка такой же очаровательный в каждой детали, как и сам Казуха, и такой же теплый, как его глаза. — Давай пойдем на свидание. — На... свидание? Скарамучча раздраженно поджимает губы — "волна" Казухи и впрямь странная. — Ты не знаешь, что такое "свидание"? — Скарамучча устало потирает глаза, надеясь, что ему не придется объясняться, иначе он сойдет с ума от волнения. — Извини, — Казуха виновато улыбается, — не ожидал услышать это от тебя. — Конечно, от тебя же не дождешься. — А?.. Разве мы сегодня были не на свидании? Скарамучча опасно щурится. Если бы Казуха не был таким красивым, он бы с радостью и спокойной душой ударил его. Шутки у него точно не смешные. — Знаешь, блять, что? — Скарамучча наклоняется к нему, опираясь одной рукой на подлокотник плетеного кресла. — Я сейчас передумаю, а то тебе, как я посмотрю, уже не хочется на "второе", — показывает кавычки пальцами свободной руки, — свидание. — О, нет-нет, — Казуха робко улыбается и тихо добавляет: — Очень даже хочется. Не передумывай. — Умница, — Скарамучча щелкает его по кончику носа и отстраняется. Он скрещивает руки на груди, чтобы скрыть дрожь волнения в пальцах, и плюхается обратно на свое место. Скарамучча в шоке, что смог сказать это. И с ним не случилось абсолютно ничего страшного. Он боится даже моргнуть — вдруг сейчас окажется там, где Казуха снова далеко. Вдруг придется снова переступать через себя и звать его на свидание второй раз. Это, пожалуй, сейчас пугает больше всего. Воздух пахнет озоном, Скарамучча чувствует, как волосы на голове электризуются. Проводит по ним ладонью, слышит тихий треск тока и судорожно выдыхает. Если бы у него было сердце — непременно зашлось бы бешеным ритмом. Но Скарамучча испытывает только тяжесть и сожаление. Из-под шляпы видит первые капли дождя, падающие на темную траву, и прячет лицо от порыва ветра. Вдали раздается утробный раскат грома, отдаваясь в теле вибрацией. Где-то там, среди скал, о которые бьются штормовые волны, ему снова померещился отблеск клена. Редкий дождик стучит по листве деревьев в парке — совсем тихо и слабо. Облака быстро бегут по небу, ни разу не закрывая солнце и давая ему вдоволь окутывать землю теплыми лучами. Казуха поднимает голову, щурит свои красивые яркие глаза, а Скарамучча рассматривает его волосы, которые слегка завились от влажности. Прямо как маленькое облачко, совсем-совсем рядом, пушится и нежится. Сладкое, как сахарная вата. Скарамучча часто растерянно моргает, когда Казуха внезапно смотрит на него. — Если боишься промокнуть, можем куда-нибудь зайти. Скарамучча слегка пожимает плечами, складывая руки на груди, чтобы куда-нибудь их деть: — Всего лишь лисы играют свадьбу. — Тогда я надеюсь, что нам сегодня повезет, — Казуха тихо посмеивается и идет дальше по аллее, Скарамучча тут же догоняет его. Солнце прячется за облаками, и на дорогу падает холодная тень. Сердце сжимается от ожидания, что сейчас вот-вот прозвучит раскат грома — и болезненно отдастся в груди. Но в ушах все еще стоит мягкий, обволакивающий душу смех Казухи, а сам Казуха все еще здесь. Скарамучча торопливо берет его за руку — раньше, чем успевает подумать. Хочет отпустить, но тогда это будет выглядеть еще нелепее. Остается лишь смириться и сказать спасибо, что Казуха это не комментирует — лишь переплетает их пальцы, будто так и должно быть. Ах, да. Они ведь на свидании. Тогда все правильно. Когда Казуха все-таки открывает рот, собираясь что-то сказать, Скарамучча поспешно его опережает: — Что бы ты ни хотел сказать, советую подумать дважды. Казуха замирает и важно кивает — целых два раза, для надежности. — Поверить не могу, что ты сам решился взять меня за руку. — Я же сказал: подумай дважды, — Скарамучча руку не отпускает, но предупреждающе сжимает крепче. — А ты подумал сколько раз? — Целых ноль. Скарамучча прекрасно заметил. Он смущенно опускает голову, но вообще ни о чем не жалеет — главное, что Казуха держит его руку и отпускать не собирается. Но говорить ему больше ничего не хочется. Казуха тоже молчит, о чем-то своем думает, наверное, опять витает где-то в облаках, и Скарамучча чуть-чуть ревнует. К мыслям, которые уходят не туда. Жизненно необходимо забраться в эту светлую голову и наконец-то узнать, что еще может занимать ее в такой момент. Они останавливаются. — Ты. Скарамучча думает, что ему послышалось. Мелкий дождь незаметно прекращается — Скарамучча не обращает на это внимание, потому что Казуха оставляет мягкий поцелуй в уголке его губ. А Скарамучча даже пошевелиться не может — и, кажется, выдохнуть тоже. Мир в этот момент не рассыпается. — Там только ты, — шепотом повторяет Казуха, — любой из версий тебя, — и нежно потирается носом о горящую щеку, которую Скарамучча невольно подставляет, несмотря на все желание отвернуться и спрятаться. — И еще я думаю, что сегодня точно удачный день. — Почему?.. — Потому что, — Казуха целует снова — в висок, в щеку, в кончик носа, и останавливается на его губах. Скарамучча не решается открывать глаза — только целует в ответ. Так аккуратно, будто бы боится, что Казуха передумает. Или отстранится. Или вообще окажется ненастоящим. Он ведь настоящий?.. Его поцелуи похожи на первый теплый ветер весной после колючей зимы. Они оставляют послевкусие кленового сиропа в согревающем кофе поздней осенью и оседают нежной обволакивающей дымкой, исцеляющей от болезненно скребущих мыслей. Скарамучча обвивает руками талию Казухи, утыкается в теплую шею носом. Ответное прикосновение сначала к спине, затем — к голове. Пальцы бережно зарываются в волосы, перебирают их успокаивающе и трепетно, а сердце Скарамуччи бьется так сильно, быстро и громко, что мир и мысли окночательно заканчиваются. Остается только Казуха. — Потому что после сегодняшнего дня я точно не смогу тебя отпустить. — И... сколько раз ты подумал об этом на этот раз?.. — шепотом интересуется Скарамучча, приоткрывая глаза. — Столько, что сбился со счета. Скарамучча наконец-то может выдохнуть, и ему становится по-настоящему легко. Казуха пускает мыльные пузыри — Скарамучча ловит один из них на кончик пальца. И видит в его отражении, как ронин наконец накрывает объятиями усталые кукольные плечи.