Неспортивное поведение

      Гул голосов в паддоке после гонки всегда напоминал растревоженный улей, но для Макса Ферстаппена он звучал как белый шум. Гран-при Испании завершился. Адреналин, бурливший в крови последние два часа, медленно отступал, оставляя после себя приятную тяжесть в мышцах и звенящую пустоту в голове.              Однако сегодня эта пустота не была спокойной. В ней назойливой мухой билась одна и та же мысль: «Что, черт возьми, происходит с Шарлем Леклером?»              Макс сидел в задней комнате моторхоума Red Bull, механически прокручивая ленту новостей на телефоне, но не вчитываясь в заголовки. Его беспокоило не состояние шин и не стратегия Mercedes. Его беспокоил взгляд. Тот самый взгляд, который Шарль бросил на него во время парада пилотов. И «сексуальные понтоны». И этот проклятый кофе.              – Макс, у тебя брифинг через двадцать минут, – в дверях показалась голова пресс-атташе. – Ты в порядке? Выглядишь напряженным.              – Я в порядке, – резко ответил Макс, блокируя экран телефона. – Мне просто нужно умыться. Я буду готов.              Он вышел в коридор, стараясь ни с кем не встречаться взглядом. Ему нужно было пять минут тишины. Просто холодной воды на лицо и тишины, чтобы выбросить из головы образ подмигивающего монегаска, который начинал казаться ему персонажем из фильма ужасов.              Макс свернул в сторону туалетных комнат, расположенных в зоне общего пользования для пилотов и высшего руководства команд. Здесь, как правило, было пусто и тихо. Идеальное убежище.              Он толкнул тяжелую дверь, наслаждаясь прохладой кондиционированного воздуха и запахом дорогого освежителя, который перебивал вездесущий запах резины. Внутри никого не было. Макс подошел к раковине, включил холодную воду и плеснул её себе в лицо, смывая пот и пыль каталонской трассы.              Он посмотрел на себя в зеркало. Мокрые пряди волос прилипли к лбу. В глазах читалась усталость.              «Это просто конец второго гран-при подряд, – сказал он своему отражению. – Все устали. Леклер просто перегорел. Не обращай внимания».              В этот момент дверь в туалет снова открылась. Макс инстинктивно напрягся, но, услышав голоса, решил не обозначать свое присутствие. Он потянулся за бумажным полотенцем, отступив чуть глубже в тень у сушилок, скрытую декоративной перегородкой. Ему не хотелось сейчас ни с кем вести светские беседы, особенно если это был кто-то из FIA.              Но голоса были до боли знакомыми.              – …я тебе говорю, Юки, это было лучшее, что я видел в своей жизни! – голос Пьера Гасли звенел от восторга, перебиваемый смехом. – Ты видел его лицо на подиуме? Он выглядел так, будто хотел убить себя, меня и заодно всю церемонию награждения.              – Я видел, как он подмигнул! – ответил ему высокий, срывающийся от смеха голос Юки Цуноды. – Чувак, это было не сексуально. Это было страшно! Я думал, у него нервный тик.              Макс замер. Полотенце так и осталось у него в руках. Они говорили о Шарле.              – Страшно? Это было гениально! – продолжал Пьер. Звук открываемой воды заглушил его слова на секунду, но потом он стал говорить громче. – Он подошел ко мне перед парадом и сказал: «Я буду использовать невербальные сигналы». Невербальные! Шарль думал, что он Джеймс Бонд, а выглядел как мистер Бин.              Юки расхохотался так громко, что эхо отразилось от кафельной плитки.              – А тот момент с машиной? – сквозь слезы выдавил японец. – Ландо рассказал мне. «Твои понтоны сексуальные». Пьер, я проиграл тебе двадцать евро, я думал, он не сможет сказать такую дичь.              – Готовь деньги, малыш, – самодовольно отозвался Гасли. – Шарль в отчаянии. Он готов на все.              Внутри Макса начала закипать холодная, яростная волна. Они смеялись над Шарлем. Они обсуждали его провалы, смаковали каждую деталь. Но что-то в их разговоре не вязалось с обычной сплетней. «Я проиграл тебе двадцать евро». «Шарль в отчаянии».              – Слушай, – голос Юки стал чуть серьезнее. – А ты не думаешь, что это слишком жестко? Он реально страдает. Макс смотрит на него как на маньяка. Хельмут Марко сегодня спрашивал, не нужно ли усилить охрану боксов. Если Макс реально решит, что Шарль съехал с катушек…              – Ой, да брось, – отмахнулся Пьер. – Макс – камень. Ему полезно немного внимания. А у Шарля нет выбора. Ты же помнишь условие спора.              – Костюм банана? – хихикнул Юки.              – Именно. Либо он затащит Ферстаппена в постель до летнего перерыва и поставит ему засос, либо он позорится на весь мир. И поверь мне, Шарль скорее умрет, чем покажет всем этот костюм и розовый болид в придачу. Его гордость этого не вынесет.              В туалете повисла тишина, нарушаемая лишь шумом вентиляции.              Макс стоял за перегородкой, чувствуя, как земля под ногами встает на место. Хаос последних дней внезапно обрел структуру. Безумные поступки, нелепые фразы, странные взгляды, дрожащие руки Леклера – все это мгновенно сложилось в единую, кристально чистую картину.              Это не сумасшествие. Это не сталкеринг. И это даже не внезапно вспыхнувшая любовь.              Это спор.              Шарль Леклер, «Золотой мальчик» Ferrari, Принц Монако, пытался соблазнить его, Макса Ферстаппена, потому что проиграл пари Пьеру Гасли.              Первой реакцией Макса была вспышка гнева. Его использовали как реквизит в чьей-то глупой игре. Его чувства, его реакция, его время – все это было ставкой в споре двух идиотов. Ему захотелось выйти из укрытия прямо сейчас, схватить Гасли за грудки и объяснить ему, где именно он видел такие шутки. А потом найти Шарля и высказать ему в лицо всё, что он думает о людях, которые играют с чужим доверием.              Он уже сделал шаг вперед, сжимая кулаки, но тут Пьер снова заговорил.              – Знаешь, что самое смешное? – задумчиво произнес француз. – Шарль ведь даже не умеет этого делать. Он привык, что все вешаются на него сами. А тут Макс. Крепость. Неприступная стена. Я смотрю на это как на реалити-шоу. «Как приручить дракона», сезон первый.              Макс остановился. Его рука замерла на ручке перегородки.              Гнев внезапно трансформировался во что-то другое. В то чувство, которое он испытывал, когда видел, как соперник ошибается в повороте, открывая калитку для обгона. Это был азарт. Чистый, дистиллированный соревновательный азарт.              Значит, для них это игра? Шоу? Шарль думает, что он охотник, который должен загнать зверя в ловушку?              Уголок рта Макса дрогнул и пополз вверх, превращаясь в хищную, недобрую ухмылку.              Леклер мучился. Леклер краснел, бледнел, нес чушь и падал ему в ноги, боясь проиграть и надеть костюм банана. Шарль был в ужасе от задачи, но продолжал пытаться.              Макс вспомнил глаза Шарля вчера у турникетов. Когда тот упал на него. В них был страх, да. Но было и что-то еще. Когда Макс держал его за руки, Шарль не спешил вырываться. Его зрачки были расширены не от теплового удара, как думал Макс. Это было возбуждение. Адреналин.              – Бедный Шарль, – вздохнул Юки. – У него осталось четыре гонки. Макс его никогда не подпустит.              – Посмотрим, – хмыкнул Пьер. – Ладно, пошли, Ландо ждет. Надо рассказать ему про «невербальные сигналы».              Хлопнула дверь. Голоса стихли.              Макс вышел из своего укрытия. Он подошел к зеркалу и снова посмотрел на себя. Но теперь на него смотрел не уставший гонщик, измученный странностями соперника. На него смотрел чемпион мира, который только что получил в свои руки данные телеметрии соперника еще до начала гонки.              Ситуация перевернулась на 180 градусов.              Шарль не был психом. Шарль был игрушкой. И он сам загнал себя в угол.              – Значит, засос? – спросил Макс у тишины. – И постель до летнего перерыва?              Внутри него разгоралось темное, тягучее удовольствие. Шарль хотел играть? Отлично. Макс обожал игры. Только вот Шарль забыл одно важное правило: никогда не играть с Ферстаппеном, когда дело касается победы.              Макс представил, как Шарль будет пытаться дальше. Как он будет нервничать, потеть, придумывать новые нелепые ходы.              А что, если помочь ему? Что, если перестать быть «неприступной стеной» и немного… приоткрыть дверь? Заманить его внутрь. Позволить ему думать, что у него получается.              Заставить его поверить, что он выигрывает, а потом, когда он расслабится и подставит шею… захлопнуть ловушку.              Макс вспомнил, как пахнет Шарль. Дорогой одеколон, смешанный с запахом гонки. Вспомнил его мягкие губы, которые дрожали, когда он пытался улыбнуться на параде.              Идея затащить Шарля в постель вдруг перестала казаться Максу абсурдной. Наоборот. Теперь, когда он знал, что это не сталкеринг, а отчаянная попытка спасти свою шкуру, это добавляло пикантности.              «Ты хочешь меня соблазнить, Schneewittchen? – подумал Макс, ухмыляясь своему отражению. – Хорошо. Я позволю тебе попробовать. Но правила теперь устанавливаю я».              Он достал телефон. На экране висело уведомление из командного чата, но Макс открыл не его. Он нашел контакт Шарля в WhatsApp. Их переписка была пустой и формальной: поздравления с праздниками, обсуждение инцидентов на трассе.              Макс набрал текст, стер его. Потом набрал снова.              Ему нужно было сменить тактику. Из «жертвы» он превращался в «хищника». И первым шагом было перестать шарахаться от Шарля. Нужно было дать ему надежду.              Он все-таки не стал ничего писать. Это было бы слишком просто. Он решил действовать лично.              Макс пригладил волосы, поправил воротник командной футболки. Усталость как рукой сняло. В крови бурлила жажда новой гонки, только теперь трассой были чувства Шарля Леклера, а финишной чертой – его полное, безоговорочное подчинение.              Он вышел из туалета, толкнув дверь ногой.              По коридору навстречу ему шел ничего не подозревающий Джордж Расселл.              – О, Макс, отличная гонка! – улыбнулся британец. – Ты видел Леклера? Он искал свою кепку и выглядел так, будто сейчас заплачет.              Макс остановился и впервые за день искренне улыбнулся. Улыбка получилась такой широкой и такой опасной, что Джордж невольно сделал шаг назад.              – Видел, Джордж. И знаешь что? – Макс подмигнул ошарашенному Расселу. – Думаю, я помогу ему найти не только кепку.              Он развернулся и уверенным шагом направился на брифинг. Игра началась. И в этот раз Макс Ферстаппен не собирался просто обороняться. Он переходил в атаку.       

***

             Шпильберг встретил Формулу-1 морем оранжевого цвета. Гран-при Австрии, домашняя гонка Red Bull, всегда была испытанием для психики любого пилота, не носящего на груди эмблему быка. Но для Шарля Леклера в этом году ярко-оранжевые трибуны казались не просто декорацией, а предупреждающим знаком: «Опасная зона. Вход воспрещен».              С момента катастрофы в Испании прошло несколько дней. Дней, которые Шарль провел в состоянии перманентной тревоги. Он ожидал, что Макс подаст на него жалобу в FIA за преследование, или что Хельмут Марко публично назовет его сумасшедшим. Но ничего этого не произошло. Тишина была оглушительной.              В четверг, в день медиа-активности, Шарль чувствовал себя сапером, идущим по минному полю. Он натянул на лицо свою фирменную вежливую улыбку, раздал десятки автографов, ответил на банальные вопросы о шинах и погоде, но его взгляд постоянно, словно магнитная стрелка компаса, искал Макса.              Ему нужно было продолжать. Срок спора тикал, как бомба с часовым механизмом. Но как подкатывать к человеку, который считает тебя «криповым»? Шарль решил сменить тактику. Никаких странных комплиментов машине. Никаких падений под ноги. Только уверенность, стиль и легкий, едва уловимый флирт. «Стратегия Джеймса Бонда», как он мысленно это окрестил, хотя Пьер, узнав об этом, наверняка бы рассмеялся ему в лицо.              Шанс представился неожиданно.              Телевизионный загон – этот лабиринт из металлических ограждений, где пилоты переходили от одной съемочной группы к другой – был забит до отказа. Шарль только что закончил интервью для Sky Italia и, выдохнув, направился к выходу.              И тут он увидел его.              Макс стоял у ограждения, беседуя с кем-то из голландской прессы. Он выглядел… пугающе расслабленным. На нем была командная рубашка, идеально сидящая на широких плечах, и те самые джинсы, которые Шарль втайне считал преступлением против человечества, потому что они слишком хорошо подчеркивали бедра соперника.              Макс закончил интервью, пожал руку журналисту и повернулся. Его взгляд сразу же нашел Шарля.              Леклер внутренне сжался. Он ожидал увидеть холод, раздражение или то самое выражение «ты больной», которое преследовало его в кошмарах после Испании. Он приготовился к тому, что Макс ускорит шаг и пройдет мимо, сделав вид, что они незнакомы.              Но Макс не ушел.              Он остановился прямо посреди прохода, засунув руки в карманы, и смотрел на приближающегося Шарля с абсолютно нечитаемым выражением лица. В уголках его губ таилась тень… улыбки? Нет, скорее ухмылки.              Шарль сглотнул. Отступать было поздно. Пьер наверняка наблюдал откуда-то из-за угла.              – Привет, Макс, – начал Шарль. Голос, к счастью, не дрогнул. Он постарался вложить в приветствие максимум бархатной мягкости. – Готов к домашнему безумию?              Он остановился в полутора метрах от Ферстаппена – на безопасном, социально приемлемом расстоянии.              Макс медленно, почти лениво, снял с переносицы солнцезащитные очки и повесил их на ворот рубашки. Его голубые глаза сверкнули странным, незнакомым блеском. Это был не лед. Это был огонь, но холодный, сжигающий.              – Безумие – это моя стихия, Шарль, – ответил Макс. Его голос был ниже обычного, с той характерной хрипотцой, от которой у Шарля почему-то всегда мурашки бежали по спине. – А ты? Выглядишь напряженным. Опять проблемы с… стратегией?              Шарль нервно хохотнул, поправляя волосы.              – О, нет. Просто… атмосфера. Оранжевый цвет немного давит на глаза, – он решил рискнуть. – Знаешь, тебе идет. Этот цвет. Ты выглядишь в нем… властно.              Это было аккуратно. Это было почти невинно. Но сердце Шарля пропустило удар.              Вместо того чтобы закатить глаза или спросить про температуру, Макс сделал шаг вперед.              Шарль инстинктивно хотел отступить, но заставил себя стоять на месте. «Не беги. Ты хищник. Ты соблазнитель», – напомнил он себе, хотя ноги стали ватными.              Макс сделал еще один шаг. Теперь он был непозволительно близко. В паддоке так не стояли. Так стояли перед дракой или… перед поцелуем.              Шарль почувствовал запах Макса. Сегодня это не был запах бензина. Это был горьковатый цитрус, мускус и что-то теплое, телесное. Этот запах мгновенно заполнил легкие Шарля, вытесняя кислород.              – Властно? – переспросил Макс, склонив голову набок. Он не сводил глаз с губ Шарля, а потом медленно поднял взгляд к его глазам. – Тебе нравится, когда властно, Шарль?              Вопрос прозвучал двусмысленно. Настолько двусмысленно, что у Шарля пересохло в горле. Его щеки предательски вспыхнули.              – Я… я имел в виду на трассе, – пробормотал он, теряя нить «стратегии Бонда». – Ты доминируешь в чемпионате.              Макс хмыкнул. Он сократил дистанцию до минимума. Теперь носки их кроссовок почти соприкасались. Шарль был зажат между ограждением загона и телом Ферстаппена. Вокруг шумели люди, щелкали затворы камер, но для Шарля мир сузился до двух ледяных озер напротив.              Макс медленно поднял руку.              У Шарля перехватило дыхание. Он вспомнил слова Риккардо: «Никогда не трогай его шею». Но Макс сам тянулся к нему.              Пальцы Ферстаппена – длинные, с мозолями от руля – коснулись воротника красной футболки Шарля. Это прикосновение было электрическим разрядом. Макс не дернул, не оттолкнул. Он аккуратно, почти нежно поправил сбившийся воротничок, разглаживая ткань.              Но его рука не убралась сразу. Костяшки пальцев Макса скользнули по шее Шарля, задев нежную кожу под ухом, там, где пульсировала жилка. Это было прикосновение собственника.              Шарль замер, боясь дышать. Его мозг отказывался обрабатывать происходящее. Макс Ферстаппен, который еще в воскресенье называл его сталкером, сейчас гладил его шею в центре паддока?              Макс чуть наклонился вперед. Его губы оказались у самого уха Шарля. Горячее дыхание обожгло кожу, заставляя волоски на затылке встать дыбом.              – Ты сегодня стараешься, – прошептал Макс. Его голос был тихим, интимным, предназначенным только для них двоих. В нем звучала насмешка, но такая, от которой внизу живота завязывался тугой, горячий узел. – Намного лучше, чем с кофе.              Шарль попытался что-то ответить, но из горла вырвался лишь сдавленный звук.              Макс чуть отстранился, но не убрал руку с плеча Шарля. Он посмотрел ему прямо в глаза, и в этом взгляде Шарль увидел нечто хищное. Макс знал. Шарль не понимал, что именно он знает, но он чувствовал, что правила игры изменились.              – Продолжай в том же духе, Liefje, – добавил Макс уже чуть громче, и уголок его рта изогнулся в той самой, фирменной ферстаппеновской ухмылке победителя. – Мне становится интересно.              Слово ударило по сознанию.              Liefje.              Шарль не знал голландского. Он знал пару ругательств, которым его научил Макс в картинге, но это слово было новым. Оно звучало мягко, перекатываясь на языке, но интонация, с которой Макс его произнес, была пропитана такой густой, тягучей иронией и… желанием?              Макс, словно не заметив полуобморочного состояния соперника, похлопал его по плечу – на этот раз уже по-дружески, для камер – и, развернувшись, ушел в сторону боксов Red Bull, насвистывая какую-то мелодию.              Шарль остался стоять, прижавшись спиной к холодному металлу ограждения. Его сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.              «Что это было?» – мысль билась в голове испуганной птицей.              Он коснулся своей шеи там, где секунду назад были пальцы Макса. Кожа горела.              К нему подлетел Пьер. Гасли выглядел так, будто только что выиграл лотерею.              – Шарль! Ты жив? – зашептал он, оглядываясь по сторонам. – Я видел это! Он трогал тебя! Он реально тебя трогал!              – Пьер… – голос Шарля был слабым. – Что значит «Liefje»?              – Что? – переспросил Гасли. – Он назвал тебя так?              – Да. Что это значит?              Пьер быстро достал телефон и начал вбивать слово в переводчик. Спустя секунду он поднял на друга глаза, полные шока и веселья.              – Это значит «милый», «любимый» или «сладкий». По-голландски.              Шарль почувствовал, как земля уходит из-под ног во второй раз за день.              – Милый? – переспросил он. – Макс Ферстаппен назвал меня «милым»?              – Либо он издевается, либо твоя магия работает, Шарли! – Пьер ударил его по руке. – Ты это сделал! Лед не просто тронулся, он тает! Черт возьми, он флиртовал с тобой! Ты видел, как он смотрел? Как удав на кролика!              Шарль посмотрел вслед уходящему Максу. Фигура в синей форме уже скрылась в толпе.              «Как удав на кролика», – повторил про себя Шарль.              Это сравнение ему не понравилось. Кролики обычно плохо заканчивают. Но вместе с тем, внутри него разливалось странное, незнакомое чувство. Страх перед «банановым позором» отступил на второй план. На первом плане теперь было ощущение горячих пальцев на шее и шепот, от которого подкашивались колени.              Макс принял игру.              Шарль думал, что ему придется пробивать стену головой. Но стена внезапно открыла дверь и пригласила его войти. И это пугало его гораздо больше. Потому что он не знал, что ждет его внутри – теплый прием или ловушка с шипами.              – Liefje, – прошептал Шарль, пробуя слово на вкус.              Оно было сладким. Слишком сладким для человека, который должен был быть его врагом.              – Пошли, герой-любовник, – потянул его за рукав Пьер. – Тебе нужно выпить воды. Ты выглядишь так, будто у тебя сейчас будет сердечный приступ.              – Я в порядке, – соврал Шарль, отлепляясь от ограждения.              Но он не был в порядке. Он был в полной, абсолютной, катастрофической растерянности. И, что самое страшное, ему хотелось, чтобы Макс подошел снова.       

      ***

             Вечер того же дня в отеле Макс лежал на кровати в своем номере, закинув руки за голову. На лице играла довольная улыбка.              Сцена в паддоке прокручивалась в его голове снова и снова. Расширенные глаза Шарля. То, как он перестал дышать, когда Макс коснулся его. То, как вспыхнули его щеки при слове Liefje.              Это было… весело.              Макс ожидал, что Шарль испугается и убежит. Но Шарль не убежал. Он замер, затрепетал, но остался.              Ферстаппен потянулся к тумбочке и взял телефон. Он открыл фотогалерею. Там, среди фотографий машин и кошек, был скриншот, который ему переслал Ландо пару часов назад – случайный кадр из трансляции, где они с Шарлем стоят недопустимо близко друг к другу.              Макс приблизил лицо Шарля. Даже на фото было видно, как тот напряжен и… взволнован.              – Ты думаешь, ты охотишься, Liefje, – прошептал Макс в тишину номера. – Но ты даже не заметил, как сам надел ошейник.              Он знал, что будет дальше. Шарль теперь будет смелее. Он подумает, что побеждает.              «Пусть думает», – решил Макс.              Он перевернулся на бок и закрыл глаза. Завтра будут интервью и практики. Затем квалификация. Потом будет борьба на трассе. Но теперь у него была еще одна гонка – гонка, в которой призом был не кубок, а растерянный, покрасневший и невероятно красивый в своем смущении Шарль Леклер.              И Макс Ферстаппен не собирался финишировать вторым.       

      ***

             Пресс-центр автодрома «Ред Булл Ринг» напоминал операционную: стерильно-белые стены, слепящий искусственный свет, гудение кондиционеров и десятки глаз, устремленных на «пациентов» за длинным столом. Обычно Шарль Леклер чувствовал себя здесь как рыба в воде. Он умел улыбаться в нужные моменты, давать дипломатичные ответы, в которых было много слов, но мало смысла, и очаровывать журналистов своим фирменным монегасским шармом.              Но сегодня система дала сбой.              Организаторы, повинуясь какой-то садистской логике (или просто следуя результатам квалификации), посадили их рядом. Макс Ферстаппен сидел справа от него. Слишком близко. Настолько близко, что Шарль чувствовал исходящее от него тепло, которое, казалось, пробивалось даже сквозь плотную ткань командных футболок.              Шарль сидел прямо, сложив руки в замок перед собой, и старался дышать ровно. В голове крутилась одна мысль: «Стратегия работает. Он клюнул. Ты контролируешь ситуацию».              Но тело предательски сигнализировало об обратном.              Макс, в отличие от собранного Шарля, выглядел воплощением расслабленной наглости. Он развалился на неудобном стуле, широко расставив ноги – так широко, что его левое колено уверенно вторглось в личное пространство Шарля под столом. Это было классическое доминирование, территориальная экспансия, но Шарль не отодвинулся. Он решил принять бой.              – Вопрос к Шарлю, – прозвучал голос Тома Кларксона, ведущего пресс-конференции. – Ferrari привезла сюда обновления днища. Чувствуешь ли ты, что баланс машины изменился в лучшую сторону по сравнению с Барселоной?              Шарль наклонился к микрофону, собираясь выдать заготовленную тираду о прижимной силе.              – Да, безусловно. Мы проделали большую работу на симуляторе, и первые тренировки показали, что…              В этот момент Макс пошевелился. Он не сделал ничего криминального, просто сменил позу, но его бедро плотно прижалось к бедру Шарля под столом. Твердая мышца надавила на ногу Леклера. Контакт был плотным, горячим и абсолютно намеренным.              Шарль запнулся на полуслове.              – …что мы… э-э-э… – он судорожно сглотнул, чувствуя, как жар от места соприкосновения их ног ползет вверх по позвоночнику. – Что мы нашли нужный вектор развития.              Он скосил глаза вправо. Макс смотрел не в зал. Макс смотрел на него.              Ферстаппен подпер щеку кулаком, лениво разглядывая профиль Шарля, словно тот был экспонатом в музее. В его взгляде не было ни капли стеснения. Он скользил по волосам Шарля, по его скуле, а затем опустился ниже, к губам.              Шарль попытался сосредоточиться на следующем вопросе, который задавал журналист из «The Race», но периферийное зрение фиксировало каждое движение соседа.              Макс потянулся к своему микрофону. Но не чтобы говорить. Его пальцы – длинные, с аккуратными ногтями – начали медленно поглаживать металлическую сетку микрофона. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Медленно, ритмично, гипнотически.              Это было настолько двусмысленно, настолько бесстыдно, что у Шарля пересохло во рту. Он знал, что Макс делает это специально. Это была провокация. Но, боже, как это действовало.              – Макс, – обратился кто-то из зала. – Льюис сказал, что Red Bull сейчас в своей собственной лиге. Вы согласны с этим?              Макс не сразу оторвал взгляд от губ Шарля. Он сделал паузу, мучительно долгую, во время которой Шарль чувствовал себя кроликом под прицелом снайпера.              – Мы просто делаем свою работу, – наконец ответил Макс, лениво придвигая микрофон ближе, но продолжая поглаживать его основание большим пальцем. – Машина хороша. Она послушна. Она делает именно то, что я хочу, когда я прошу её об этом. Жестко, но точно.              Интонация. Опять эта чертова интонация. Слова были о болиде RB20, но голос Макса звучал так, будто он описывает БДСМ-сессию.              Шарль почувствовал, как краска заливает его шею. Он схватил бутылку с водой, чтобы скрыть смущение, и сделал большой глоток. Руки дрожали.              «Успокойся, – приказал он себе. – Ты сам этого хотел. Ты хотел его соблазнить. Вот, он реагирует. Радуйся».              Но радоваться не получалось. Получалось только паниковать от того, насколько мощной была ответная волна.              И тут случилось неизбежное.              Пока Ландо Норрис, сидевший слева, хихикал над каким-то вопросом про видеоигры, рука Макса исчезла под столом.              Шарль напрягся, ожидая подвоха. Но реальность превзошла ожидания. Теплая, тяжелая ладонь Макса опустилась на левое колено Шарля.              Шарль едва не поперхнулся водой. Он закашлялся, привлекая к себе внимание половины зала.              – Все в порядке, Шарль? – заботливо спросил Том Кларксон.              – Да… да, вода не в то горло… – просипел Леклер, вытирая губы тыльной стороной ладони.              Рука Макса не ушла. Наоборот. Она сжалась. Пальцы Ферстаппена уверенно обхватили коленную чашечку, а большой палец начал медленно, методично поглаживать внутреннюю сторону бедра, чуть выше колена. Ткань джинсов Ferrari была плотной, но Шарлю казалось, что его касаются голой кожи.              Это было безумие. Здесь было сто камер. Прямая трансляция. Сотни людей. А Макс Ферстаппен нагло лапал его под столом с абсолютно невозмутимым лицом.              Шарль повернул голову к Максу, глазами умоляя прекратить.              Макс встретил его взгляд с легкой полуулыбкой. Он чуть приподнял бровь, словно спрашивая: «Ты ведь этого хотел, Liefje? Разве нет?»              – Вопрос к Шарлю, – снова прорезался голос из зала. – Как вы планируете работать с резиной завтра? Синоптики обещают жару, а Ferrari известна проблемами с перегревом.              Рука на бедре сжалась сильнее, собственнически. Большой палец Макса поднялся еще на сантиметр выше, туда, где нервные окончания были особенно чувствительны.              Шарль «поплыл». Мысли о шинах Hard и Medium испарились, уступив место чистому, звенящему в ушах ощущению чужой руки на своем теле.              – Эм… ну… – начал он, и его голос сорвался на октаву выше. – Резина… это важно.              Кто-то в зале хихикнул.              – Да, – попытался исправиться Шарль, чувствуя, как горят щеки. – Жара – это проблема. Когда становится слишком горячо… резина начинает плыть. И ты теряешь сцепление. Ты начинаешь скользить.              Рука Макса погладила его бедро в такт слову «скользить».              – Тебе нужно быть очень… нежным, – продолжал Шарль, уже не понимая, что несет. Он смотрел в стол, боясь поднять глаза. – Нельзя давить слишком сильно сразу. Нужно… нужно вводить резину в рабочее окно постепенно. Иначе… иначе ты кончишь раньше времени.              В зале повисла гробовая тишина.              Ландо Норрис рядом издал звук, похожий на сдувающуюся шину, и уткнулся лицом в стол, трясясь от беззвучного смеха. Джордж Рассел смотрел на Шарля с вежливым ужасом.              Шарль осознал, что он только что сказал. «Кончишь раньше времени». О шинах. Боже.              Он готов был умереть прямо здесь, под софитами.              И в этот момент Макс наклонился к нему. Он придвинулся так близко, что его плечо коснулось плеча Шарля, а губы оказались в опасной близости от микрофона Шарля, но недостаточно близко, чтобы их шепот уловили трансляции.              – Отличный анализ, Шарль, – прошептал Макс, и его дыхание опалило ухо. – Я тоже люблю вводить постепенно.              Он убрал руку с колена, напоследок ощутимо сжав мышцу, словно ставя печать.              Шарль сидел, оглушенный, красный как спелый томат, и не мог сделать вдох. Его сенсоры были перегружены. Запах Макса, жар его тела, его прикосновение, его голос, его провокационные слова – всё это смешалось в коктейль Молотова, который взорвался где-то внизу живота.              Остаток пресс-конференции прошел как в тумане. Шарль кивал, односложно отвечал «да» или «нет», избегая зрительного контакта с кем бы то ни было. Он чувствовал на себе взгляд Макса – тяжелый, довольный, торжествующий.              Когда всё закончилось и камеры выключились, Шарль вскочил со стула первым, едва не опрокинув его. Ему нужен был воздух. Ему нужно было сбежать.              Он пулей вылетел в коридор, расталкивая зазевавшихся операторов. Сердце колотилось так, что ребра болели.              – Шарль! – окликнул его веселый голос Ландо. – Ты сегодня в ударе! «Кончишь раньше времени»? Серьезно? Это войдет в золотой фонд мемов!              Шарль проигнорировал его. Он добежал до туалета, закрылся в кабинке и прислонился лбом к холодной двери. Он дышал тяжело, рвано. Руки дрожали.              «Что происходит? – спрашивал он себя. – Я должен был играть роль. Я должен был флиртовать. Но почему я чувствую себя так, будто это меня только что поимели на глазах у всего мира, даже не снимая штанов?»              Он вспомнил руку Макса на своем бедре. Это было властно. Это было горячо. И, к своему ужасу, Шарль понял, что в тот момент, когда Макс сжал его колено, он хотел не убрать его руку. Он хотел, чтобы она пошла выше.              Телефон в кармане вибрировал. Шарль достал его трясущимися руками.              Сообщение от Max Verstappen:              «У тебя красивые колени. Жаль, что под столом так темно. ;)»              Шарль сполз по двери вниз, закрывая лицо руками.              Его план работал. Слишком хорошо. Настолько хорошо, что Шарль уже не понимал, кто здесь охотник, кто жертва, и, самое главное – хочет ли он вообще, чтобы эта охота прекращалась.              Он проиграл спор Пьеру в ту секунду, когда ему понравилось.              – Черт бы тебя побрал, Макс Ферстаппен, – простонал Шарль в тишину кабинки.              А где-то в паддоке Макс Ферстаппен улыбался, глядя на экран телефона, и думал, что этот уик-энд становится определенно лучшим в сезоне.