День дешёвого искусства

Каждый раз, когда съемки в Москве заканчиваются, Арсений отзванивается жене, и как они и договаривались, называет дату и время прибытия «Сапсана» на Московский вокзал. Как примерный муж, он записывает кружки в семейный телеграм-канал, спрашивает, как дела у её отца, оценки — у девочек (Кьяра опять опоздала в художку, нужно будет поговорить с водителем; Одри неважно рассказала стихотворение, но это херня, Алёнка разберется). Внимательно слушает ответ, попутно собирает вещи и делает пометки в голове: здесь разобраться со штрафами, тут — поговорить с тестем, позвонить менеджеру, выяснить, узнать, одобрить, поучаствовать… Когда Арсений вернется в Питер, поток нерешенных бытовых задач захлестнет его с головой. Он сам настоял на этом, не желая бросать Алёнку на передний фланг борьбы за счастье и воспитание наследниц в одиночестве. Арсений — хороший отец, и он доказывает это даже тогда, когда садится в такси, чтобы уехать из московской съемной на следующие недели три. Каждый раз, когда он отзванивается Алёне, он запирает дверь, бросает ключ в ящик, из которого его заберёт чудесный сотрудник конторы, у которой он снимает одну и ту же квартиру уже лет пять, и берет в руки телефон, чтобы заказать такси. Арсений — хороший муж, поэтому он ни в коем случае не желает расстроить жену, и вызывает одну и ту же службу по телефону, голосом, начисто игнорируя удобные и популярные приложения. Никто не должен знать, что последние несколько часов до отправления «Сапсана» он проведет вне дома. Никто не должен увидеть, как он покидает купленную на двоих с женой квартиру в центре, чтобы уехать из неё на десять часов раньше, чем поезд прибудет на вокзал. Арсений — отличный семьянин, и пусть спорам о его браке перевалило за десяток лет, он не подводит ни жену, ни семью, ни родителей — ведь они-то знают, как он любит своих девчонок. Когда он садится в такси, то думает, что наблюдающие за ним взоры тысяч фанаток по всей стране ничем не отличаются от внимательных и учтивых разговоров за семейным чаем по приезду, когда каждый, кого Поповы привечают в доме, пытается рассмотреть в его глазах что-нибудь, что он хочет утаить. Поэтому он надевает любимый головной убор козырьком наоборот, застегивает неприметную черную ветровку, купленную на Василеостровском рынке одним прекрасным спонтанным вечером (он определенно сделал рекламу той ноунейм-барышне), платит водителю наличкой, и просит остановить машину средней ценовой категории за пару кварталов от места назначения. Пока машина в пути, он бездумно смотрит на проносящиеся метеорами вывески, подсветку правительственных зданий, перекрытые дороги и толпы, толпы, толпы… и днем, и ночью — голодные до ощущений, трепыхающиеся, как мотыльки, в поисках места под солнцем. Он и сам когда-то приехал оборванцем в Спб с одной лишь мыслью «зацепиться, доказать», и был готов поставить знак равенства между этими двумя абсолютно разными понятиями. Сейчас он предпочитает не вспоминать ни нервный тик, ни бесконечные вопросы к себе «а имею ли я право?», ни воспалённые от недосыпа глаза, когда он учился и пробовал себя на разных сомнительных мероприятиях. Но тогда болезненное самолюбие рвало башню, и любой соблазн казался по плечу: разве может кто-то НЕ признать его, такого кричащего, такого свободного, вот прямо большого-пребольшого Арсения из самого Омска — географического центра страны…? Питер мог бы раздавить его, но спасло знакомство с Матвиенко. Обаятельный дуралей без особых проблем в восприятии его затейливой самопрезентации (за хвост и рубашки из секонда ему стыдно до сих пор) быстро распределил роли: он «толкает» их коннет в массы, Арсений просто остается собой. Серёжа — первый в жизни Арсения, кто смотрел на него, как на божество. С плеч будто спала гора сомнений, самоуничтожения и ненависти к себе. Груз, который он тащил с детства — неуверенность в себе и желание стать для кого-нибудь всем, со временем рассеялся в прах. Или ему так казалось. Сейчас Арсений не уверен ни в чём. Что бы не происходило в его жизни, каких высот он бы не добивался, где-то на задворках памяти истлевали, но не уничтожались до конца многолетние обиды. Арсений обретал известность, поклонников, получил постоянную роль в театре, потом случилась Алёнка… Ещё чуть-чуть, буквально самую малость, и он докажет, возьмет своё, заставит его признать неправоту… Арсений мчал по жизненной кривой, как утративший осторожность гонщик — квартира, ремонт, свадьба. Но он смотрел на него всё так же: слегка с укором, теперь уже без злости, но всё еще недостаточно тепло. Расстояние между Питером и Омском должно было бы сблизить их, но чуда не происходило. Отец не воспринимал его всерьёз. Только маленькая Кьяра смогла растопить лёд в его глазах. Отец любил её, но иногда Арсений подозревал, что все несбывшиеся в проекте «сын» надежды он захочет перенести на неё. И приезжал домой только тогда, когда ему было, чем поделиться и похвастаться. Посмотри на меня. Увидь меня. Как и Кьяра, я стою твоего внимания. Потом на него и ребят свалилась всенародная любовь, и столь тяжкого груза хрупкие ментальные плечи Арсения перенести уже не могли. В перерывах между моторами и мозговыми штурмами с командой он мчался домой, чтобы там «заземлиться». Поверить в собственный успех было крайне сложно, а к тому, что его могут любить просто так, за красивые глаза, за каламбуры и нечаянные шутки, просто за то, что он не стеснялся делиться с публикой чертовщиной в голове, и вовсе никак. Порой реальность для него раздваивалась. С одной стороны раскрутка и слава, инстаграм с шестизначным числом подписчиков, расхватываемые на лету фразы, эйфория от знания, что твое любимое дело приносит успех. С другой — боязнь ошибиться, неприятные слова, летящие в спину, глаза жены, провожающие его на очередные съемки с неясным волнением. Как и для него, он старался быть для Алёны идеальным. По-другому Арсений просто не умел, но чем больше его затягивало в водоворот медиа-пространства, тем сильнее казалось, что она достойна лучшего. Он тяготился своей «лучшей версией». Арсений знал, кто он на самом деле: его второе имя — разочарование. И сейчас, сидя на заднем сиденье повидавшего всякое авто, он внутренне смиряется с этим, погружается в приятную боль от несоответствия картинки и реальности. Ему нужно порицание. Он его заслужил. Над глухим московским спальником давно опустились сумерки, но даже водителю он не хочет доверить свой маленький guilty pleasure. Арсений устал быть хорошим мальчиком, и сейчас он хочет залезть в клетку к тигру по собственному желанию. Просто потому, что может. В этом районе он знает каждый уголок. Помнит наизусть, что нужно свернуть с центральной улицы этих мини-Черемушек налево, и пересечь гаражный кооператив, чтобы выйти на заводскую тропу к бывшему цеху по переработке чего-то очень важного. Такая же неприметная, как его ветровка, вывеска «Аренда» на выцветшем от времени пластике приветствует его, как дорогого гостя. А ведь он и вправду дорогой — одно посещение этого заведения стоит, как полгода аренды их первой квартиры в Питере. Хвала богам, его уже ждут. По предварительной договоренности, конечно. Арсений называет своё имя: «Граф». Никто не смотрит на него, как на дебила, потому что здесь своих настоящих имен не называет никто, но все ещё слишком уважают себя, чтобы опуститься до ников из богомерзкого твиттера. Проходит на стойку регистрации, читает список выступающих сегодня на сцене, обновляет анкету, добавляя в неё новые пожелания и вычеркивая те, что стали неактуальными за прошедший месяц. Проводит оплату по безналу (тупость, конечно, но у него для этого есть особая карта с прекрасным кэшбеком, оформленная на подставное лицо), уточняет, что хотел бы сегодня обойтись без «жести», и направляется в собственную каморку, которую тут гордо именуют «гримерной». На самом деле, гримировать его будет некому — он сам, следуя бреду воспаленного от недотраха сознания, рисует образ. Варианты всегда разные, и ни один из них не связан с его настроением. Арсений сознательно оставляет всю ту херню, что давит на него ежеминутно, за порогом, чтобы выступить на все сто. Ведь слава, как и обожание большинства — вещь исключительно преходящая. Как оказалось, даже будучи миллионером, ты не можешь принимать решения самостоятельно. Отец говорил ему также. Нужно быть полным кретином, чтобы променять спокойное будущее в престижной экономической сфере на кривляние мордой без ясных перспектив. Арсений с успехом танцевал на граблях, заботливо преподнесенных судьбой, когда решил, что за пределами шоу-бизнеса для него наконец-то подготовили заслуженное местечко. Не приготовили, и тогда он снова и снова вспоминал слова отца, брошенные ещё в Омске, мимоходом, когда они обсуждали его будущее поступление. Отец был прав, Арсений и правда одно сплошное разочарование. «Бля, Арс, сорян, брат, но пока никак. Реж запорол сценарий, говорит, ему театральщина не нужна. Я поговорю, конечно, ещё раз, но походу, он уже нашел человечка на роль…» «Арс, ты пойми. Ты выкладываешься, я это вижу. Но нахуя, я никак не пойму. У тебя две минуты на экране, чё ты там разыгрываешься-то? Моську попроще, посуровей, ну, не знаю, и хорош. И текст не порти, все уже согласовано, ага…» «Да все ещё будет, Арсюх, ты чего. Ты сейчас с Полётом выстрелил, вот увидишь, это шанс. Ты главное светись почаще, на вечеринку какую сходи. Фонд особо нужный рекламить попросись. Сам понимаешь, без этого сейчас никак…» Арсения будто передергивает, да так, что кисть подводки слетает с века и мажет по виску. На хера он сейчас об этом?.. Чтобы что? Да и нет ему дела до отказов. Хорошо там, где нас нет, ага? Кивает сам себе и на мгновение закрывает глаза. Нет, пожалуй, он сглупил в админке. Надо было попроситься в соло. Так он завладеет вниманием всех, а не только тех, кто любит подрочить на бессилие и беспомощность. Начал бы с танца, сымитировал бы до зубовного скрежета знакомые движения из одного из прошлых шоу. Того самого, где он звездил на пару с Шастом (тогда ему казалось, что они оба поймали удачу за хвост. Но шоу закрыли, и он снова остался без перспектив). Придумал бы что-нибудь. Импровизировать, в конце концов, его конек. Но увы, программа вечера расписана, и он сегодня не главный герой, хотя, без сомнения, самый заметный. Подкрутив ресницы, Арсений заканчивает «смоки-айз» и приступает к блесткам. Через полчаса неспешного релакса от его привычного облика не остается и следа — расписанное и переливающееся, оно походит на роскошную венецианскую маску, только радужка, темнеющая бурными водами от предвкушения, топит в синеве. И пусть его труд не запечатлить на киноленту, каждое мгновение останется в памяти. Вот так, возможно, он хотел бы выступить однажды на большой сцене, если бы Арсения об этом спросили. Он и сам, кажется, взял в детстве в руки мамину тушь, и даже помнил, как в неё надо было поплевать, чтобы получилась мазня. Отец застал его в самый неподходящий момент, когда косметика и Арс оказались в непозволительной связке друг с другом, и шрам от металлической бляшки ремня на бедре до сих пор напоминает ему о той странной «шалости». Ты — ничтожество. Ты ничего не стоишь. Любое твое решение обречено на провал. Как бы не так. Пусть ему не нашлось места в кино, его публичный образ по-прежнему безупречен. Пусть давятся ядом хейтеры, Арсений прочитает каждое их слово привычно кинет их в блок и продолжит давить из себя мистера Безупречность. Но пока он здесь, и здесь — его истинное место. Здесь его вновь любят за то, что он такой, какой есть. Под бурные аплодисменты зрителей он восходит на сцену, обнаженный по пояс, почти загадочный в полутьме приглушенного света софитов. На сумерках в зале настоял тоже он. Конечно, публика отобрана непростая — каждый из желающих оказаться здесь в зрительном зале в принудительном порядке обыскивается и сдает в спецхран всю имеющуюся записывающую аппаратуру, даже камеры отсутствуют. За исключительную степень конфиденциальности здесь готовы выложить десятки, если не сотни тысяч, и не только потому, что времена и законы изменились. Кое-кто наверняка догадывается о роде истинных занятий Арсения, да и по родинкам его легко можно опознать, но к счастью, его зрители — всегда мужчины, и ни один из них не хочет собственного разоблачения. Все они здесь — хорошие мальчики, только кто-то ебется с рукой, а кого-то дерут на сцене. Разницы, в принципе, нет никакой. — Какой красивый, обалдеть просто. А бедра… Блеск! — Ай, хороша сученька… — Малыш, давай потом ко мне на колени? Не обижу, — доносятся из зала восхищённые вопли. Арсений чувствует, как его обмывает волной чужой похоти, искренней и всепоглощающей. Здесь они все честны друг с другом, словно стены потрепанного цеха реально укрывают их от реальности. И его ведет от осознания, что всё это лишь мыльный пузырь, игра со спичками, хождение по канату на высоте нескольких десятков метров. Он здесь нужен, как нужен актёр, в амплуа которого десятки разноплановых образов. За него давно здесь выкладывают столько, сколько не предлагает ни один из агентов при обсуждении очередного проходного сценария. И когда на сцене появляется Мастер, Арсений чувствует, что получил самый желанный гонорар из возможных. Обоняние, зрение и слух обостряются, как никогда — ему нужно распознать этого человека, приноровиться, подстроиться к нему, иначе выступления не получится. Мастер здоровается с залом, озвучивает свое подставное имя и коротко озвучивает концепцию вечера. Арсений — первый его саб на сегодня, и полный сил зал в предвкушении замолкает, готовый внимать. — Первая поза, садись, руки за спину. Арсений покладисто молчит и ловит каждое слово, а после выполняет указание и принимает нужную позу. Наконец-то он — хороший мальчик. Наконец-то он счастлив.