Неотпускающая тень

Джесси Пикман брел по пустыне больше десяти дней. Солнце выжигало все до тла, превращая мир в раскаленную печь. Его кроссовки, безнадежно разорванные о кактусы и камни, шаркали по песку, набитому внутрь вместе с вездесущей пылью. Он был в ней с ног до головы — серая, липкая корка смешивалась с потом и въевшейся грязью. Он давно перестал чувствовать ее вкус на губах, только сухость, бесконечную сухость, от которой трескался язык. Внезапно, посреди этого безмолвного пыльного ада, ноги его подкосились. Он не упал, а рухнул на колени, будто сбитый невидимым ударом. Песок жёг кожу сквозь джинсы. Голова медленно запрокинулась, глаза, покрасневшие от песка и усталости, уставились в безжалостную, сияющую лазурь. — Старик! — хриплый крик разорвал тишину, звуча чужим, сорванным голосом. — Мистер Уайт! Он почти задохнулся, глотая горячий воздух. Слёзы, которых, казалось, в его иссохшем теле уже не осталось, выступили на глазах, помутнив злой блеск солнца. Они потекли по грязным щекам, оставляя светлые, соленые дорожки на слое пыли. — Вы же наблюдаете за мной?! — выкрикнул он снова, сжимая кулаки, и песок просыпался сквозь пальцы. — Так не сверху… ну хоть из ада! Посмотрите! Голос его сломался, перейдя в болезненный шёпот, полный тоски и опустошения, которое было страшнее любой жажды. — Я скучаю... Нету у меня больше никого... — Он затряс головой, как будто отчаянно споря с кем-то невидимым. — Я… я любил вас. Понимаете? Последние слова потерялись в тишине, которую поглотила бескрайняя пустыня. Только горячий ветерок, словно в насмешку, подхватил и унес их куда-то в сторону далеких, зыбких миражей. Джесси закрыл глаза ладонями, но яркий свет пробивался сквозь пальцы, заливая все оранжевым. Под веками стоял его образ. Не тот страшный, последний, с дикими глазами в подвале, а другой. В лаборатории, сосредоточенный, с той легкой, едва заметной улыбкой, когда реакция шла точно по расчетам. Мистер Уайт. Учитель. Спаситель. Палач. Мысль о поцелуе не была внезапной. Она жила в нем где-то глубоко, смутная и запретная, как жажда в этой пустыне. Это была нежность, смешанная со страхом, желание прикоснуться к тому источнику силы и разрушения, который навсегда изменил его жизнь. Он хотел прильнуть к той твердости, чтобы она поглотила его, стерла в порошок. Он медленно опустил руки, взгляд упал на свои ладони — исцарапанные, в грязи и засохшей крови, которую уже невозможно было отличить от ржавчины песка. Он посмотрел на свою потрепанную, пропахшую потом и страхом одежду. Тишина вокруг стала плотной, почти осязаемой. Он обнял сам себя, но это было жалко и бесполезно, будто пытаться удержать воду решетом. — Обнимите меня... — прошептал он снова, уже не в небо, а в пустоту перед собой, голос, похожий на скрип сухого дерева. Он представил, как сильные, жилистые руки охватывают его плечи, как запах химикатов и старой кожи смешивается с его собственным смрадом. Это была бы не просто милость. Это была бы печать. Знак того, что все, через что он прошел — боль, страх, потеря — имело хоть какой-то смысл, потому что исходило от него. — Просто... обнимите, — повторил Джесси, сжимая себя так сильно, что кости затрещали, пытаясь силой воображения вызвать из раскаленного воздуха хоть тень того единственного человека, перед кем он всегда был просто неудачливым, вечно виноватым, безнадежно преданным Джесси Пинкманом. Джесси замер, его дыхание стало ровным и неестественно спокойным. Горячий ветер закрутил мелкую песчаную пыль у его колен. Движения его были медленными, почти ритуальными. Он запустил руку в глубокий карман рваных джинс, нащупал холодный, облезлый металл и извлёк на свет тяжелый револьвер «Магнум». Солнце отразилось в матовой стали коротким, ослепительным бликом. Он пристально посмотрел на оружие, будто видя его впервые. Большой палец щёлкнул по защёлке, и цилиндр с характерным сухим щелчком отъехал в сторону. Внутри, в одной из шести каморок, тускло поблескивала медная гильза единственного патрона. Остальные гнезда зияли пустотой, как чёрные, бездонные глазницы. Он крутанул барабан. Он закрутился с сухим, стремительным шепотом, сливаясь с шелестом песка. Звук остановился. Джесси медленно, почти нежно, приставил холодное дуло к виску. Металл был обжигающе горяч от солнца, но внутри, он знал, царила ледяная пустота. — Мистер Уайт, — его голос звучал устало, но без дрожи. — Я отправлюсь за вами. Я найду вас. И там… там я наконец скажу. Скажу всё о своих чувствах. Я скажу, что люблю вас. Потому что здесь… здесь я был всего лишь трусом. Он закрыл глаза. Внутри не было ни страха, ни облегчения — только огромная, всепоглощающая усталость и образ строгого, неумолимого лица в очках. Палец нащупал курок. Щелчок. Сухой, пустой, оглушительно громкий в тишине пустыни. Джесси не открыл глаз. Он снова нажал на курок. И снова. И ещё раз. Металлические щелчки отбивали ритм, похожий на тиканье сломанных часов. Раз. Два. Пять. Десять. Каждый щелчок был плевком в лицо, насмешкой над его последним решением. Наконец, он опустил руку. Револьвер, внезапно ставший невыносимо тяжелым, упал ему на колени. Он долго смотрел на него, не веря. Потом большим пальцем снова отщёлкнул барабан. Он отъехал, открывая вид внутрь. В одной из каморок, сверкая медной шляпкой, лежал патрон. Нетронутый. Без единой вмятины на капсюле. Как будто его туда только что положили. Как будто все эти щелчки были игрой, страшной, жестокой игрой. Джесси поднял взгляд от оружия к пустынному горизонту. В его глазах, налитых слезами, которые уже не текли, смешались недоумение, безумие и какая-то горькая, искаженная надежда. — Мистер Уайт… — прошептал он, и его губы растянулись в гримасе, что-то среднее между рыданием и смехом. — Это вы? Вы и сейчас… и сейчас не даёте мне уйти? Это вы всё ещё… защищаете мою жизнь? Даже такую? Он втянул в себя воздух, и звук вышел сдавленным, похожим на лай раненой собаки. Он снова посмотрел на патрон, на этот маленький, блестящий цилиндр, который стал самым страшным аргументом в мире. — Вы хотите, чтобы я страдал и дальше? — голос его сорвался. — Это мой приговор? Жить с этим? С вами в голове? С этой… любовью? Он захлопнул барабан. Звук был окончательным, как щелчок замка в тюремной камере. Джесси сидел на коленях, сжимая револьвер в руке, будто это была единственная реальная вещь в этом мире из песка и миражей. Патрон в барабане казался ему теперь не просто снарядом, а живым существом — молчаливым, но упрямым стражем, поставленным им. Он поднял голову, и взгляд его упал на собственное отражение в полированной стали оружия. Искаженное, грязное, с безумными глазами. Но вдруг, в этом кривом зеркале, он увидел не себя. На миг ему померещилось другое лицо — худое, с пронзительным взглядом из-под очков, с тонкой, жесткой линией губ. — Что ты хочешь от меня? — хрипло спросил Джесси у своего отражения, в котором уже говорил с призраком. — Я все сделал. Все, что ты говорил. Я платил. До последней капли. Он резко встал на ноги, песок посыпался с его джинс. Голова закружилась от резкого движения и истощения, но он устоял. — Ты всегда контролировал все, да? — его голос набирал силу, в нем пробивалась знакомая, отчаянная злость. — Каждую колбу, каждую реакцию, каждую… каждую мою чертову мысль! И даже смерть мою ты решил контролировать? Это твой последний эксперимент, старик? Наблюдать, как твоя крыса бегает по лабиринту, из которого нет выхода даже через люк? Он занес руку с револьвером, желание швырнуть его в лицо этому бездушному небу было почти физическим. Но рука замерла в воздухе. Выбросить оружие — означало бы отвергнуть его последний «подарок». Его последний приказ. Живи. С глухим стоном Джесси опустил руку. Он сунул револьвер обратно в карман. Тяжесть у бедра теперь ощущалась иначе. Это был не инструмент смерти. Это был якорь. Страшный, невыносимый, но удерживающий его в этом мире. Он сделал шаг. Потом другой. Ноги, казалось, двигались сами, по инерции, против его воли. Он не знал, куда идет. На восток, где, может быть, была дорога. Или просто вперед, куда глаза глядят. Пустыня молчала. Но в его голове теперь звучал голос. Тихий, без эмоций, неумолимый, как химическая формула. «Это не защита, Джесси. Это следствие. Ты — мое самое стойкое и самое неудачное творение. Ты должен нести это бремя. Как я несу свое». — Заткнись, — прошептал Джесси в пустоту, стиснув зубы. — Просто заткнись. Но голос не умолкал. Он был теперь частью пейзажа, частью зноя, частью каждого его шага. И Джесси Пикман, отвергнутый смертью, с единственным патроном в кармане и призраком в сознании, продолжил свой путь. Не к спасению. А к следующему дню. Потому что так было велено. И потому что даже в аду, который устроил ему Уолтер Уайт, была одна искра — извращенная, болезненная, но любовь. А любовь, как он теперь понимал, не отпускает. Даже когда этого заслуживаешь. Джесси не помнил, как добрался до этого места. Ноги просто перестали держать его на окраине призрачного ранчо, от которого остался лишь покосившийся сарай. Он толкнул дверь, и она с глухим стоном отвалилась, увлекая его за собой внутрь. Он рухнул на спину на грубые, рассохшиеся доски пола. Пыль столбом взметнулась в лунный свет, что лился сквозь дырявую кровлю. Сотни, тысячи трещин и пробоин превращали крышу в решето, сквозь которое было видно бархатное полотно ночного неба, усыпанное невероятно яркими, холодными звездами. Здесь, вдали от любого намека на цивилизацию, они сияли с ледяным, безразличным великолепием. В щелях между досками пола, там, где когда-то была земля, теперь пробивались маленькие, приземистые цветы — бледные, пыльные, но живые. Они цеплялись за жизнь здесь, в этом забвении, точно так же, как и он. Воздух внутри был прохладнее, чем снаружи, и пах старым деревом, пылью и тишиной. Усталость накрыла его свинцовой волной, но мысли были ясными, острыми, как осколки стекла. Он лежал, раскинув руки, и смотрел вверх, прямо в глаза вселенной. — Мистер Уайт… — его голос был хриплым шепотом, который поглотила тишина сарая. — Вы говорили… помните, в самом начале? Вы сказали, что мы… партнеры. Равные. — Он горько усмехнулся, и звук был похож на сухой треск. — А партнеры не бросают друг друга в беде. Так вы сказали. Звезды мерцали, не отвечая. — Вы бросили. И я бросил. И мы все друг друга бросили, пока не остались… одни. — Он перевел дух, чувствувая, как под ребрами начинает нарастать знакомая, тупая боль тоски. — Но я… я не могу бросить сейчас. Даже когда тебя нет. Потому что ты везде. В моей голове. В этом… — он потянулся к карману, где лежал револьвер, но не вытащил его, а лишь коснулся холодного металла через ткань. — В этом проклятом патроне. Джесси закрыл глаза. Мгновение ничего не происходило. Только тишина и слабый, далекий вой ветра снаружи. И тогда он почувствовал это. Легчайшее, едва уловимое прикосновение к его грязному, вспотевшему лбу. Будто прохладная ладонь, лишенная веса и плотности, но полная намерения. Призрачное утешение или призрачный укор — он не мог понять. Но это было его прикосновение. Та самая твердая, знающая рука, которая могла и поправить очки, и изготовить бомбу, и… выдать его на растерзание. По его щекам снова потекли слезы. На этот раз тихие, без рыданий. — Я любил вас, — выдохнул он, открывая глаза и смотря прямо в самое скопление звезд, в самую глубокую черноту между ними. — Я люблю вас. До сих пор. Вот мой приговор. Вот моя пустыня. Прикосновение растаяло, как дым. Но ощущение осталось — печать на лбу, клеймо, которое он будет нести всегда. Он свернулся на боку калачиком, среди пыльных цветов, под звездным небом, просвечивающим сквозь дырявую крышу. Сон накатывал на него темной, тяжелой волной. Последней мыслью перед тем, как провалиться в забытье, было то, что, возможно, быть брошенным — не самое страшное. Самое страшное — это быть навсегда привязанным. Даже к призраку.