Луна вернулась домой

Коломбина хочет домой. Она закрывает глаза кружевной повязкой, улыбается мягко, но блекло, и совершенно не слышит людей; не чувствует, не видит, не понимает. Коломбина — отдельно от мира; Коломбине и мир, кажется, безразличен, не то, что род людской. Коломбина хочет домой. Впервые Сандронэ увидела ее, скитающуюся по извилистым коридорам замка Царицы перед первым собранием Предвестников: она пела песню, но в голосе ее не было ничего человеческого — ничего живого. Коломбина бесцельно бродила по коридорам замка, похожая на бабочку в банке: бабочка не бьется о стекло, но продолжает взлетать к самому куполу в надежде на то, что обретет свободу. Бабочка не тешит себя иллюзиями: из чужих стен ей не вырваться, из человеческих ожиданий — тем более. Коломбина хочет домой. У Сандронэ, как правило, дома не было: выращенная рассказами о Нарциссенкрейце, под опекой одного из гениальных ученых, она забыла о таком понятии, как «дом». Дом — это любое место, где ты способна уединиться, дом — любое место, где ты продолжишь исследовать, дом — это крыша над головой в дождливую погоду и крепкие стены в ураган. Ничего теплого, ничего, что помешало бы ее деятельности. Сандронэ — прагматик до мозга костей: все человеческое ей тоже чуждо, но по-своему. Коломбина хочет домой — это чувствуется каждой клеточкой тела, оголенными нервами, это видится в каждом ее скованном движении, слышится в витиеватых словах и строках песни. Коломбина хочет домой, но дома у нее тоже никогда не было — разве можно назвать домом поселение людей, постоянно требующих чудес от своей богини? Богиня устала быть таковой, но места в этом мире ей не найти. — Тебе тоже что-то нужно от меня? — цветы под ее ногами рдеют; наливаются кровью, как глаза оголодавшего зверя, Сандронэ чувствует, как у нее сворачиваются нервы и лопаются капилляры. Странное чувство. Опасность, так мгновенно внушаемая Коломбиной, чувствуется укусами насекомых. Кожа зудит вместе с разумом, и Сандронэ опасно скалится. — Больно много мнишь о себе, девочка без родословной и прошлого. Девочка без родословной и прошлого хочет домой, но на самом деле, хочет место, которое могла бы назвать «домом». Девочка без родословной и прошлого не знает, что значит «дом» — она знает лишь, что родилась среди скоплений плеяд и созвездий, знает лишь, что лунный свет был ей другом, знает, что ее родина далеко от Тайвата, и знает лишь, что Луна — ее благословение. Девочка без родословной и прошлого стремится к единственному, в чем она уверена, потому что никогда бы не доверилась людям — и Сандронэ бы тоже. В этом и заключается капелька их общего — и цветы перестают рдеть под ее ногами, кожа перестает зудеть, нервы перестают натягиваться на кости и лопаться под аккомпанемент ее пению. Коломбина хочет домой, а Сандронэ не доверяет Коломбине, но приглашает ее на чай и наблюдает за каждым изменением в ее мимике, когда она пробует мягкий улун, классический эрл грей, кроваво-красный каркадэ — последний ей особенно нравится. Коломбина не умеет пользоваться столовыми приборами — подношения, которые организовывали ей Дети Морозной Луны, если бы отвечали каким-либо нормам человеческого. Дикость, но навряд ли новоявленная секта слышала хоть что-нибудь о термической обработке продуктов. Сандронэ учит ее держать чашку и пользоваться ножом, хотя прекрасно знает, что Коломбине ничего не помешает перерезать ей глотку. Но она этого не делает. Ученицей Коломбина оказывается посредственной: вилку она держит в кулаке, чашку обхватывает ладонями покрепче — ей будто бы не достает тепла; Коломбина пренебрегает всякими уроками, но при следующей встрече она здоровается с ней не с фальшивой улыбкой. Сандронэ отводит взгляд — предпочитает этого не видеть. Коломбина хочет домой. В полнолуние она открывает глаза и подолгу смотрит на ночное небо. Она все также поет печально-обманчиво, облокотившись о перила морозного дворца, и Сандронэ показывает ей проход на крышу. Она предпочитает не смотреть Коломбине в глаза, потому что знает, что они гипнотические: посмотришь раз — не отведешь; если раз увидишь ангела, никогда больше не станешь прежней. — У тебя есть способность видеть, но ты все равно ничего не видишь, — говорит Коломбина. Они сидят на черепице, намного ближе к луне, чем раньше: под ее светом Коломбина вдруг приобретает ощущение живого, реального человека: исчезает ощущение неправильности, да и сама она будто бы меняется. Кожа приобретает розоватый оттенок. Отчего-то Сандронэ хочет ее коснуться, но одергивает себя, напоминая каждый раз, кто она есть. — Что ты имеешь в виду? — она спрашивает буднично, и, в отличии от Коломбины, не смотрит на небо. Ее взгляд устремлен вниз — земля покрывается одеялом из снега, снежинки путаются в волосах и оседают на ресницах. Сандронэ следит, чтобы их не заметила стража или кто-то еще из Предвестников. В этом нет ничего страшного — ей просто не хочется лишний раз объясняться. — Ты так много всего не видишь, — продолжает Коломбина, — хотя самое прекрасное всегда находилось к тебе ближе всего. — Ненавижу, когда ты говоришь загадками. — Разве тебе не нравятся загадки? — Это другое. Не знаю, как объяснить. — Это не загадка, — Сандронэ морщится: она улавливает интонацию Коломбины слишком отчетливо, и та говорит с ней настолько снисходительно, будто разговаривает с ребенком или умалишенной. — Почему ты прячешься ото всех? У тебя есть признание и ум, тебя уважают и почитают, но ты все равно закрываешься ото всех и будто бы прячешься от кого-то. Ты чего-то боишься? — А ты? — Сандронэ не любит, когда кто-то копается в ее голове; и не любит, когда кто-то пытается залезть к ней под кожу. — Почему прячешься? Почему ищешь то, что никогда не найдешь? Почему все еще здесь? Ты ведь знаешь, что никогда не станешь частью этого мира. Ненавижу бессмысленные потуги сделать что-то, что изначально идет на провал. Коломбина не отвечает. Сандронэ не свойственно следить за словами: она и вправду колючая, она и вправду сложная, она и вправду сторонится людей и выстраивает с ними не связи, а прочные стены. Сандронэ прячется за своей колючестью, боясь подпускать близко, но сейчас она чувствует укол чего-то, что похоже на сожаление. Она смотрит на Коломбину украдкой, но больше ничего не говорит: не извинится, не заведет диалог первой — но, может, принесет на следующее чаепитие что-нибудь сладкое, чтобы загладить вину. Коломбина хочет домой — поэтому Сандронэ не удивляется, когда она уходит с концами; когда она покидает Фатуи. Коломбина даже не попрощалась, и Сандронэ не будет прощаться тоже. Она не спешит ее навестить: она делает вид, будто бы Коломбины среди Предвестников и не было никогда, и снова зовет всех на чаепитие. Сандронэ заводит беседу и рассуждает на многие темы — но никто не спрашивает о пустующем месте, которое когда-то занимала Богиня Луны. Сандронэ не интересуется Коломбиной. Сандронэ живет без нее и без знания о ней ровно до тех пор, пока Царица не поручает ей задание в Норд-Крае. Сандронэ не в восторге от этого, она спорит и бесится, но слово Царицы непреклонно. Сандронэ выплескивает злость в своей лаборатории, разбивая сервис, из которого они когда-то пили чай. Она собирает осколки только тогда, когда успокаивается. Она пытается склеить чашки заново, но только режет руки. Сандронэ врет, когда ее спрашивают об этом. Отвечает: порезала, когда меняла роботам запчасти. Коломбина хочет домой. Сандронэ не хочет видеть Коломбину, но почему-то не прогоняет ее, когда она приходит вместе с Путешественницей, и не лезет лишний раз на территорию Детей Морозной Луны. Она посылает туда шестерок, прекрасно зная, что они уйдут оттуда ни с чем. Сандронэ умело имитирует деятельность и послушание Царицы, занимаясь совершенно другими вещами. Обновлениями установок Пулония, например. Созданием инновационных технологий. Чтением дешевых романов. Чем только она не занимается — но не ищет Коломбину, прекрасно понимая, зачем она ушла на самом деле. Коломбина хочет домой. Сандронэ, на самом деле, тоже, хотя и дома у нее никогда не было. Поэтому когда она объявляет о том, что скоро уходит — насовсем, навечно, неизбежно — Сандронэ не поздравляет ее. И не радуется за нее. Она говорит: «И это все? И ради этого ты меня отвлекла?», хотя ей хочется сказать совершенно другое. Сандронэ не знает, что хочет сказать — а Коломбина улыбается. Улыбается, будто поняла, что она имеет в виду. Коломбина хочет домой, хочет обратно на Луну, хочет стать ее частью, хочет слиться с ней, хочет заснуть вечным, долгим сном, и светить над всей бренной землей Тайвата. Коломбина хочет домой, поэтому Сандронэ приходит с ней попрощаться — ей это не свойственно, для нее это странно. Она говорит: — Не вспоминай меня, когда вернешься домой. — Я буду думать о тебе, когда буду засыпать. — Зачем? — Хочу, чтобы ты мне приснилась. Коломбина открывает глаза — и Сандронэ впервые видит их цвет. Ее лодыжек мягко касаются белые цветы: луна благоволит им, мягко касается ее макушки, ее свет стекает по русым волосам. Сандронэ молчит, когда Коломбина подплывает к ней; молчит, когда Коломбина тянет к ней руки; молчит, когда Богиня Луны касается ее плеч, спины, лопаток; молчит, когда Коломбина обнимает ее, положив подбородок на острое плечо. Сандронэ всегда казалось, что Богиня Луны — холодная, как лунный свет, как серебряный диск, возвышающийся над всем миром. Но Коломбина оказывается теплой — как живой, настоящий человек. — Ты будешь скучать по мне? — Никогда. — Я знаю, что будешь. Я знаю, что ты все равно пригласишь меня на чай; я знаю, что ты не сделаешь мне ничего плохого; я знаю, что ты не выполнишь указание Царицы; я знаю, что, на самом деле, ты невероятно хочешь любить и быть любимой, но просто боишься обжечься. Сандронэ молчит, прекрасно зная, что она имеет в виду. Молчит, и, наверное, это единственный день, когда она этого не отрицает. Сандронэ кладет ладони на чужие лопатки, отвечая на объятия неловко, но пылко — в последний раз, пока никто не видит. Луна вернулась домой. Сандронэ не вернется никогда.