живым живое, мертвым мертвое

      Варка любит женскую грудь.       Упругую и мягкую, нежно подпрыгивающую, сочную, которую приятно сжимать в руке, аккуратно обведенную легким корсетом, прикрытую легкой летней белой рубахой, немного влажной и полупрозрачной от пота в ложбинке между.       Варка любит женщин.       То, как искренне они смеются, нежно отвечают, улыбаются из-под прикрытых век, удерживая в руке три пинты пива и невыносимую тяжесть своей красоты на хрупких плечах. Мягкие изгибы линии талии, нежно уходящие в округлые бедра, очерчивающиеся под юбкой платья. То, как они, сладкие нимфы, скрашивающие одинокие вечера, ласково касаются его рук, и наполняют комнату ароматом своей кожи и одуванчикового вина, растертого по мягкой коже, полосованной аккуратными складками шеи и ключиц.        Наверное, это то, по чему Варка скучает больше всего на свете в затянувшемся путешествии.        Женщины Норд-Края ему не нравятся. Худые и костлявые, лишенные изгибов и здорового румянца кожи, отбеленные луной до серых тел и лишенных жизни лиц. Местные будто бы рождаются с патологическим нежеланием жить, а у Варки никогда не было желания любить трупы, поэтому Нашгород особо ему ничем не запоминается, кроме жгучей выпивки в потрепанном затхлом “Флагмане” и плохом воспоминании о неравномерном матрасе съемной комнаты. Никто не улыбается ему также, как в Доле Ангелов, и вместо нежного аромата отстоявшегося на лилиях вина ему приносят процеженный спирт, разведенный машинным дистиллятом, от которого сводит скулы и выворачивает печень. — Такой здоровяк морщится от огненной воды?        Насмехается над ним Ягода — пара лет работы руками, сбитые, кривоватые пальцы с неровными ногтями, год на улице, подпирая стенку переулка и предлагая разное за мелкие суммы, въевшиеся синяки в колени, — когда опрокидывает стопку, морщась и стукая ее дном по столу. Как будто бы ее кто-то обязывает накидывать по рюмке каждые двадцать минут, закусывая заветренной рыбой. Ее бедра, плотные и упитанные, не такие, как у местных северянок, со скрипом продавливают местами отколупывающуюся кожу сиденья; глубокий вырез на куске ткани — попытки сымитировать майку, — открывает вид на разочаровывающе маленькую грудь. Девушка подцепляет кусок соленой, маринованной рыбы и закидывает себе в рот. — Да, — она кивает со смешком, ее губы тянет жеманно не искренняя улыбка, и у Варки ощущение, что следующий раз вместо рыбы она подцепит его глаз, — ты тут не местный, оно и видно, — говорит на сладком тихом выдохе, неспешно покачивая ногой, закинутой на другую, вверх и вниз, — босс Неф так и говорила: большой, не местный и немного тупой.       Варка усмехается, ведет плечом чуть в сторону, опрокидывает стопку. Ягода — прошлогодний младенец, вчерашняя сотня моры за контейнерами в порту, — продолжает и интонации ее голоса неприятно, мало уверенно скачут вверх и вниз. — Но мое дело просто передать, конечно, — она кивает на папку с бумагами, аккуратная восковая печать куратория тайн, как будто бы в городе, где людям не хватает денег на еду, обязательно важно частным заказом отливать сумерские печати.        Папка приземляется перед ним с мокрым шлепком на капли, оставшиеся от неаккуратно поставленных рюмок. Варка протягивает руку, катит их по расцарапанному столу от себя, пробегается взглядом по документам внутри.       Ягода мельтешит на фоне как назойливый спиртовый развод в углу страницы. —Э-э, — она тянет на искусственно низкой тональности, как будто бы в целом сомневается в его способностях и мотивации, — а зачем вам вообще искать этого человека?       Смешная, он думает. Он не первый год на службе, чтобы рассказывать самому болтливому рту местного бара самые важные тайны — что, например, в последнее время энергия бездны в Норд-Крае нестабильна, что здесь самый ужасный алкоголь из всех и что он серьезно верит в исследования бессмертия через поглощение кууваки. Или, наверное, Варка чуть-чуть заботится о своем достоинстве, потому что она — на губах не обсохло, вчера отметила совершеннолетие, — высмеет его, и когда будет хихикать, сотрясаясь, ее маленькая грудь даже не дрогнет.       Через неделю он знакомится с Кириллом вживую.       Под ботинком хрустит могильная земля — сухая трава, подернутая беловатой плесенью, мелкий песок, водянистый и ухабистый, на котором тяжело стоять. Маяк, возвышающийся как крест на церкви Фавония, такой же угнетающий и одинокий, собранный из мусора и металлолома — спайки на листах настила, приваренных друг на друга, разводы ржавчины. Варка больше доверяет вину в бокале барда, чем конструкциям в Норд-Крае, трещащим под ногами и свистящим на ветру, как бы иронично это не было. — Чем-то могу помочь?        Ну да, Варка думает, как же еще мог появиться человек, который человеком не был. Оборачивается и видит облокотившуюся фигуру на железный парапет — бренчащие металлические звенья плаща, бледная неприкрытая кожа шеи, идеально гладкая под кусающим морозцем севера. Он смотрит пусто и безучастно, отрешенно, как будто видит вместо Варки пустое место. Землю, притоптанную тяжелыми ботинками, которую скоро прикроет тонким инеем. Ничего из того, что показывало бы, что кто-то здесь действительно был.       Ветер шуршит ветвями голых деревьев и играет прядями почти черных, темно-синих волос. Такими же, какой кажется глубина моря в ночи, непроглядная и неизвестная. Его глаза, свет фонаря в темноте, желтоватый цвет луны, как отдаленный туман, в котором теряются путники, едва доносящаяся песнь сирены, холодными руками утаскивающая в бездну. Он выглядит слишком обычно, чтобы им быть; слишком стерильно для простого человека.       Варка не любит мелочиться и спрашивает сразу в лицо. — Давно феи за могилами ухаживают?       Немного со смешком, потому что Флинс не отвечает сразу. Режет наискосок, наверное, целится в шейные артерии колючим взглядом, его губы растягивает натянутая улыбка, какая встречается только у статуй, такая же вымученная и пустая. Ударь по ней — рассыпется также, как глина и мрамор ремурийских бюстов, скульптуры энканомийских королей, бронзовые фигуры на глубине разлома, видевшие мир задолго до. Флинс увидит мир намного после, его лицо не треснет и не превратится в пыль, как обращается любое смертное тело, и эта мысль не греет Варке душу, как греет спину двуручный клинок за спиной. Три взмаха, он думает, и тысячелетняя история альвов закончится на кладбище людей. Забавно. — Полирую ограды, чищу могилы, ничего такого. Никогда не слышал то, о чем ты говоришь, — он по-глупому ведет плечами. Как будто бы раскладывает партию в карты, играя рубашками вниз, стуча металлом перчаток по мастям, несуществующим в колоде. Намекая — таких карт у Варки никогда не будет, как ни старайся и ни пытайся.       Варка хмыкает. Ну да, — блядская потусторонняя сущь, — она бы и так ничего ему не сказала, ни подсказкой в отражениях лун, ни бренчанием сотни подвесок плаща. Большего он и не ждет, поэтому удобнее усаживается на ближайшее надгробье. Такое же холодное, как и взгляд, которым его сопровождают. — А о чем я говорю? — О многом. — Конкретнее.       Флинс молчит так, будто это его развлекает: стоять посреди кладбища в легких отблесках замыленного прожектора гниющего маяка и играть в гляделки. Типа, давай сыграем в игру — я в любом случае выиграю, потому что я бессмертный, а ты в любом случае проиграешь, потому что людям в последнее время особенно не везет. Он улыбается так мерзко и не по-человечески, что Варке хочется вытащить меч и полоснуть по бледно-лунной коже, чтобы хотя бы на немного в глазах напротив нарисовался страх. — Ладно, что уж бегать, — он все-таки говорит, и его слова льются, как песня. Расстроенная лютня в руках пьяного барда, звенящая от гнилых деревянных стен. — Кууваки нельзя преобразовать в энергию жизни. Знаю, ты хотел, — он притворно вздыхает, неправильное разочарование в голосе, фальшивое и плоское, — такая вот история. Можешь ехать обратно на юг и горько слизывать эль неудач с пышных грудей незнакомок.        Еще ни одна потусторонняя неизвестная сущь не насмехалась над ним так, как это делает он, играясь и жонглируя, и Варке немного хочется, чтобы вместо земли под ногами прохрустели его кости. Наверняка, такие же нечеловеческие и ненастоящие, как и все, что в нем есть, если в нем вообще что-то и было от этого мира или от человечества. — Ну да, верю я тебе, конечно, — говорит Варка.       Флинс пожимает плечами так, как будто стряхивает с плеч пыль, как будто это что-то совершенно неважное — сказанное и съеденное могильным ветром, погребенное под панихидой начинающейся метели. Грубая ткань плаща скользит по белой коже — мерцающей в лунном свете, ровные изгибы скул и шеи, плавные линии носа, переходящие в аккуратный изгиб бровей и отвратительные, пугающие, нечеловеческие глаза. — Ладно, встретимся еще, — Флинс кивает, и тянет фарфор лица в подобие улыбки, — на похоронах. — Твоих?  — Забавно, — он говорит, сопровождая его оценивающим отсутствующим взглядом, а Варке вспоминается прошлый год в Сумеру, тропические леса гигантских деревьев и яд, капающий у гадюки из пасти, белый и полупрозрачный, выстилающий след до нескольких убитых белок позади. — Люди, вроде бы, рано умирают. Не ошибаюсь?       С зубов у Флинса ничего не капает и, когда он улыбается, наблюдая за отчалившей лодкой, его обнаженные белые зубы не покрывает даже слюна.        Об этом он рассказывает Нефер на одном из совместных ужинов в Куратории тайн. Женщина — песочные морщинки тонкой линией под макияжем, плотный корсет, держащий мягкую грудь, и расчетливый взгляд, который Варка видит только у зрелых вдов на дегустациях вин Рагнвидров, — говорит ему: — А ты думал, поразмахиваешь своим мечом, — она медленно и снисходительно, будто пыли под ногами, кивает на волчью погибель у дивана, — и он, как портовая девка, тебе обрадуется?        Ее недобрый смешок звучит у него в голове всякий раз, когда он пересекается с Кириллом. В морозных пустырях за экспериментальным бюро, когда тяжесть меча ломает хребты дикой охоты на инеевую траву, за ее высокими стеблями видится знакомый цвет плаща и плутоватый взгляд; Флинс тогда держит в руках фонарь, из которого течет мрачный, синий дым, и смотрит на Варку неотрывно, пока гнет губы в отталкивающей улыбке и машет ему рукой. В сырых подворотнях порта, среди гнилых ящиков и запахов мочеиспусканий на ржавые контейнеры, “не могу не помочь старому другу”, он говорит после того, как подхватывает один из ящиков с провизией и помогает донести до базы. Его шаг не откликается от земли тяжестью его ботинок, феи не проваливаются в грязь земли и не лежат в могилах, когда под Варкой мерзко хлюпает грязь и подошва тонет в слякотных лужах за мастерской Дзынь-Клац. Они слишком разные, он подмечает, когда в пещерном укрытии от дыхания Кирилла не идет пар. Об этом как-то забывается между разговором о видах мондштадтского вина и короткой остановкой на привал, холодные руки кажутся ему по-человечески теплыми, эффект от горящего рядом костра рисует холодное белое полотно лица оранжевыми красками, будто за кожей — ее тонким подобием, — горит кровь. Да, Варка думает, до чего же местные твари хорошо залезают под кожу, не отличить от людей. — Стоило выбрать место получше, — Флинс добавляет, когда легкими движениями разливает пиво из бочки в две кружки, — посветлее и поспокойнее.       В его ровном тоне нет ехидства, но Варка все равно его чувствует. Вспоминает снова сумерские тропики, притаившуюся в траве змею, слова Кэйи, как вдова на похоронах раскачивающего в бокале остатки вина и былых возможностей, “луна бывает обманчива”, она — два глаза как свет далеко горящих фонарей, — имеет темную сторону.  — Типа твоего могильника, чтоли? — отшучивается. — Если вам так хочется.       Они сталкиваются между торговых рядов сумерской негоциантки, Варка присматривает сувениры для малышки Кли, под пальцами хрустят обложки фонтейнских романов и грани драгоценных камней. Продавщица — пресный сумерский шелк, холодные тапочки для нордкрайской погоды и авантюризм, сочащийся как слюни на сладкий мондштадтский стейк, — мельтешит под ногами и подсовывает старые монеты; мора со времен Белого царя, она говорит, настоящий раритет. Затем черные перчатки накрывают маленькие ладони с антиквариатом. Флинс здоровается, но в его глазах — луна в особенные дни кажется золотистой, — нет приветствия. Он рассматривает товар, вертит перед собой и говорит: — Подделка. Монеты Белого царя были другими.       Негоциантка возмущается — сжатый кулак, повышенный тон и “да что ты понимаешь”, — и закрывает лавку. Флинс смотрит на Варку с тем подобием всего человеческого, что мог бы сыграть, Варка смотрит на него в ответ со снисхождением, с которым смотрит на пьяных неумелых актрис, разыгрывающих сцены у доли ангелов, чьи платья от сладкой алкогольной испарины липнут к ложбинке между пышных, мягких грудей.       В следующий раз они встречаются во “Флагмане” — разведенный спирт на дне стакана, скрипучие стулья и мелькающая тут и там, вываливающаяся из джинсовых шорт задница официантки. Тусклый свет от протертых грязной тряпкой ламп, немного затхлый, задушенный запахом солода воздух, просиженные красные сиденья. Варка отмахивается от назойливых мошек и усиливающихся сомнений, закусывает пятую стопку второй ягодой лакка, бармен ожесточенно натирает бокал, а люди вокруг отчаянно делают вид, что не обращают внимания.        Флинс подсаживается к нему как-то между. Бренчит звеньями плаща, скользит тканью по ткани, его волосы падают на лицо, бледное и белое, ровное, как водная гладь, и глаза — два фонаря в ночи, — как свет луны над ней. Есть в его присутствии что-то неправильное, ощущающееся, будто что-то не так, как зло, прячущееся за фасадом красивых черт и выверенных жестов и манер, но Варка ловит себя на мысли, что рад его присутствию. — Скучаешь? — По твоей роже каждую ночь, — отвечает он. Флинс улыбается над шуткой, будто ему смешно.       Очередная игра в человечность для бессмертной забавляющейся нечисти. Он подпирает кулаком свое лицо и неотрывно смотрит на Варку. Отсветы лампочек от бара бликуют в его пустых глазах так, что те кажутся живыми — добавь на бледную луну пару красок красного, зеленого и оранжевого, и вполне сойдет за Тейват; бутылка одуванчикового вина и не отличить от местной девки. Ровные линии носа и аккуратные губы, складывающиеся в неестественно симметричную улыбку, нежная гладкая кожа без морщин и нечеловеческие глаза.       Варке хочется сказать — твоя мать, наверное, была прекрасна. Женщины-альвы всегда красивы, и одна из прекрасных, мягкогрудых фей, обнимая его ночью на втором этаже таверны над пьяным смехом и песнями, вжимая в упругую кожу, могла быть его матерью, если бы они жили в одно время.       Наверное, от нее Флинс все-таки наследует что-то мистически-привлекательное. В нем есть неуловимое, эфемерное, мимолетное от женских черт, пусть его мать он и не знает — она наверняка умирает где-то до рождения местного архонта, но ему кажется, что у нее должен быть такой же взгляд, пустой и манящий, и, может быть, Варке кажется, поэтому ему приятна его компания. Он думает, тёк ли у нее яд с зубов также, как грязь с ботинка растекается по ковру под столиком, как взгляд — безбожная, проклятая луна в золотом сиянии, — течет по его силуэту. — Ты распространяешь на меня свои фейские чары? — пенка от пива забавно липнет к верхней губе, пузырясь и сползая по щетине к подбородку. Языком слизывает ее с шершавой, обветренной губы.       Флинс скорее всего думает — человеческая свинья, или что еще могут думать бессмертные о смертных, — но слегка улыбается, склонив голову, и отвечает: — Не понимаю, о чем ты. — Ну да, мы этот этап с тобой уже проходили, — Варка фыркает, опустошает еще одну пивную кружку и продолжает. — Приседаете на уши, сводите с ума, плетете интриги. Может, не зря вас всех повырезали, все-таки. Я только не думал, что у феечек может быть такая, как у тебя, сочная задница.       У многих людей и нелюдей сочная задница, Варка знает по опыту, но во Флинсе было то, чего не было у других — глаз, которые смотрели не с вожделением и обожанием, или, хотя бы, с выражением симпатии и желания взять в рот его толстый член — в конце концов, он размахивал им с таким же мастерством, с каким работал любым двуручным. Кирилл смотрел так, будто очень вежливо хотел сожрать его печень, как сирена, зовущая его утопиться в ласкающих водах, как фонтейнский торт, отравленный сладчайшим цианидом в тонкой посыпке шоколадной крошки. Bon-appetitè, Варка, наверное, был бы не против.       Проблема была в том, что Варке нравились женщины, а Флинс женщиной не был. Был в чем-то похож, но положительные детали не могут выиграть против отвратительной основы; в жизни каждого мужчины случается момент, когда хочется неизвестную потустороннюю сущ.       Два глаза напротив смотрят на него как две бездны, когда известные империи не устояли и перед одной, поэтому Варка как-то между ударом стакана об стол и смешком официантки говорит: — Занят вечером?       Флинс или кивает, или смотрит бездейственно мимо, подпирает кулаком лицо, тянет губы в шаблон улыбки. Встает с места, когда встает Варка, и разрешает себя увести в гостиничный номер.       В комнате тлетворный аромат преданных принципов и нестиранного белья. Ничего больше, кроме разбросанных по столу отчетов и планов, упущенных возможностей и нереализованных побед. Тарелка с заветренными фруктами, задвинутая в угол стола, несвежий ковер на полу у массивной входной двери, из-под которой ночами поддувает, и незаправленная кровать, два на два метра. Через маленькое окно в углу светит луна, нежными касаниями выбеляет беспорядочные волосы Флинса в голубоватый.       Кровать под ним немного проминается, когда он садится, неотрывно смотря на Варку перед собой. Воротник его плаща расстегнут, перчатки оставлены на тумбочке у входа — тонкие, никогда прежде не ломаные пальцы, с тонкой чертой могильной земли под ногтями, скользят по застежкам плаща. Он стягивает одежду с себя также выверенно и ровно, как протирает ограды и полирует могилы, мокрая тряпка по железу, лунный свет по водной глади.       Кровать скрипит, как старые доски, под Варкой. Треск пружин звучит невпопад и отзывается на каждое движение тела. Он опирается кулаком и тянется ближе к Кириллу; движение рук неловкое, те наливаются тяжестью, неповоротливые и слишком нескладные, будто ему снова тринадцать и он впервые лезет под платье местной танцовщице.        Варка отшучивается: — Никогда раньше в моей кровати не было альвов.       И мужчин, но это остается неозвученным.        Кирилл красивый. Не так, как бывают красивы женщины, и он не так мягок, как любит Варка, у него нет упругой и сочной груди, которая бы поместилась в ладонь, его ноги не нежные и мясистые, у него нечего сжать, и в нем нет человеческого тепла — только могильный холод, отталкивающий и специфичный.       В Кирилле нет ничего, за что он его мог бы полюбить, но в нем есть что-то такое, что тянет и зовет. Что-то от его матери, вертится на языке, маняще-отравляющее, животворяще-безбожное, эфемерно-заискивающее. Что-то напоминающее сирен, крушащих корабли, теплые объятия утаскивают в ледяную глубину; сумерских змей, прячущихся в траве, яд капает с их рта; одинокую луну в ненастоящем небе, ее свет фальшив и мимолетен, как мгновения человеческой жизни.       Его жизни.       Кирилл касается его шеи, ладонью притягивая ближе. Его пальцы, длинные и влажные, как сырая могильная земля, неприятно скользят по затылку. Он мокро касается его губ своими, открывает рот и размашисто облизывает от подбородка по трехдневной щетине. Варка чувствует во рту его слюну — капающий с зубов яд, — и его тошнит: подступающий ком к горлу и перчащая слизь в горле.       Кирилл нежно присасывается к нижней губе, ползет аккуратными касаниями выше и змеится внутрь по ряду зубов. Варка чувствует его язык, неправильный для его рта, на своем, движение горячих рук по плечам, гладящее и прижимающее ближе, и отвращение. Как-то так себя, наверное, чувствовали каэнрийцы, когда долбились в десна с бездной, а потом она их предала.       Рука Кирилла опускается ниже, пока он увлекает их обоих в очередной невкусный поцелуй с привкусом болотной тины. Пальцами нащупывает ремень и дергает на себя, еще ближе, прижимаясь вплотную. Сквозь ткань обеих рубашек он трется о грудь Варки, неритмично и натуженно, приподнимаясь и опускаясь; холщовая ткань неприятно натирает соски.       Его дыхание не горячее и не холодное — никакое, — жжется на коже, касания отдаются мурашками и желаниями оттолкнуть дальше. Они стукаются зубами, сплетаясь языками — желчь застревает в горле, красно-желтые соки. Ладони Варки, шершавые и ребристые от шрамов, на гладкой коже Кирилла не к месту. Он будто бы трогает что-то, что не должен, то, что ему не принадлежит, но не может себе в этом отказать.        Кирилл стаскивает с них одежду и белье где-то между, снова присасывается к его рту. Варку злит происходящее, тело ему противится и отторгает, член вяло лежит на яйцах, никак не отзываясь на нежные касания. Кирилл будто бы просто с ним играет и насмехается: прикусывает губы, мерзко улыбается и безразлично окидывает его взглядом в процессе. Опускает свои руки ниже, скользит по очертаниям мышц, проводит кончиком пальца по всей длине.       У него твердая рука, Варка таких людей любит, жаль он и не человек. У них не дрожит натянутая тетива лука, не выпадает из руки рукоять копья, не трясется ладонь, когда уверенно обхватывает основание чужого члена.        Ни тогда, когда нежно двигается вниз к основанию, подергивая ногтями зацепляющиеся волоски, ни тогда, когда большим пальцем обводит головку по кругу, надавливая на уретру и оттягивая крайнюю плоть. Он так погано улыбается, будто из его зубов действительно сочится яд и Варка умрет в ближайшие пару минут, но больше всего злит его незаинтересованность. То, как он смотрит, будто бы делает одолжение: обводит его взглядом так, как боги смотрят на смертных, прежде чем спасти их от ими же созданной болезни.       Кирилл двигает ладонью вверх и вниз по мягкому члену, но Варка не чувствует ничего, кроме разочарования и одиночества, ломающей кости тошноты. Он притягивает его ближе за плечи и жрет в поцелуе — кусает губы, язык, щеки, как будто бы так можно компенсировать их разность, отобрать и поглотить, водит руками по изгибам шеи и жилистого живота, представляя, как водит ногтями под кожей. Хочется оставить после себя хоть что-то — борозды, рубцы, мгновения, которые такие существа, как он, забывают на следующее десятилетие.       Варка чувствует себя униженным, когда под нежными, приятными касаниями остается вялым и мягким. Краска приливает к лицу, он пытается вспомнить волосы незнакомок и хоть одну, у которой бы пряди повторяли волны бушующих морей, воспроизвести ее в голове, заменить тонкие, но волевые линии мужского лица перед собой на мягкие, округлые формы — испарина, налипающая в ложбинке между грудей, упругие бедра и горячая кожа. Вместо этого он сталкивается руками с твердостью ребер, крепостью шеи и широтой плеч.        Кирилл ведет мокрую дорожку по животу к бедрам. Он прикасается к члену так, словно делает это впервые. Припадает к нему губами, целует аккуратно и нежно, как дети целуют мать, и Варку снова тошнит от сравнения. Он пытается угадать, что у него на уме: насмешка или — никогда нельзя терять надежду, — наслаждение. Вероятнее, ни то, ни другое.       Кирилл поднимает исподлобья пустой взгляд — фальшивый свет луны, — и медленно облизывает член. С его рта течет слюна — сумерские змеи, капающий с их пасти яд, — и он неторопливо дрочит ему рукой, надавливает губами, нежное бескровное кольцо мышц растягивается и головка проскальзывает внутрь. Кирилл скользит вперед и назад, проводит языком по чувствительной уздечке. Он пускает ещё больше слюней, двигается еще плавнее по склизкому и мокрому.        Мягкому, вялому и лежащему — У Варки не встает. До чего же местные твари забрались под кожу, он думает, до чего же он жалок.       Он кладет ладонь на затылок Кириллу, поглаживает по волосам, пропускает их сквозь пальцы. Мягкие пряди легко скользят в руке, на мизинец накручивается тонкий обкорнанный хвост. Варка давит ему на голову — вспоминает ремурийские бюсты, фарфор их  лиц, человеческие тела в барах, жгучее одуванчиковое вино, то, как девушка с тонкими ключицами обнимает его, сумерские тропики, яд, капающий с пасти змеи, ее волосы цвета озерного дна, жар ее рта и легкость губ, двигающихся на его члене. То, как горяча ее глотка, когда он проскальзывает по языку глубже, доставая до задней стенки. Слюна и сперма стекает по ее подбородку, нос утыкается ему в лобок.       Кровь приливает к члену. Варка хватает его голову за волосы двумя руками — те стали короче, — и двигает вперед-назад, Кирилл выпускает изо рта и заглатывает обратно. Гладко, влажно и плавно. Его едва теплое дыхание холодит разгоряченную кожу.       Варка кончает где-то между — держит перед закрытыми глазами картинку незнакомки, пока не наталкивается руками на твердую мужскую грудь. Когда открывает их, то видит Кирилла со капающей изо рта спермой — сумерские тропики, он думает, яд, капающий со змеиной пасти.       Его белая кожа мерцает в лунном свете, фарфоровое лицо не трогает ни одна эмоция, когда он слизывает слизь. Язык, человеческий, красный от множества фрикций, обводит губы по контору. Те блестят от слюны, когда его глаза — фальшивый желтоватый свет луны, — блестят нечеловечески.       Варка смотрит на него так, будто проиграл; Кирилл обводит его взглядом, будто сделал ему одолжение. — Какая разница до силы, — он говорит, вытираясь, — когда ты не честен перед собой? ***       Когда они прощаются по утру, Кирилл ему так и говорит: человечество как паразит, переживет любое бедствие, пока цепляется за мнимые идеи. — Люди забавные, живут по правилам, — он повторяет. — Рождаются, следуют принципам и умирают, затем снова рождаются и умирают, и повторяют этот цикл до бесконечности. Как и ты, — он снова смотрит на него своим безразлично-ядовитым взглядом, — поэтому я буду очень польщен возможностью присутствовать на твоих похоронах. Может, в следующий раз… в следующей жизни что-то и получится.       Варка хмыкает. Есть в этом что-то несправедливое и нечестное настолько, что появлялось желание удушить Кирилла во имя архонта. Ну, какого-то из них.       В итоге он ничего не делает. Пялится в лунное небо в окне за ним, высокую траву на пожелтевшей за кроватью картине — змеи, прячущиеся в траве, — смотрит на молоко кожи лица напротив и думает, что та мало отличается от мертвечины. Такая же мертвая, фальшивая и одноразовая, как и все, что у них в итоге есть.       На языке горчит послевкусие. Трупный яд или горечь жизни, он пока не понимает. — Живи долго и счастливо, Варка, — на последнем слове, подлец, растягивает губы в своей мерзкой улыбке. — Живи долго и счастливо.