Лавандовый снег

У всех у нас есть родители. И каждый хоть раз слушал их безумные истории о юности — про ночные побеги, нелепые вечеринки, про то, как они умудрялись любить, ссориться и мириться в одну ночь. Амели, Эмили и Сабин когда-то делили крошечную комнату в общежитии в Париже. Комната была размером с шкаф, зато окна выходили прямо на Сену. Они были абсолютно разными: Эмили — спокойная и рассудительная, вечно в халате и с кружкой кофе; Амели — огонь в человеческом обличии, та, кто устраивал вечеринки из ничего; Сабин — циничная красавица с холодной улыбкой и тысячей тайн. Со временем у каждой появился парень. Так в их жизни появились Том, Алан и Габриэль. Шестеро. Шумная, взрывоопасная, непредсказуемая смесь компания. Каждый вечер у них превращался в маленькое приключение. То Том решал устроить «эксперимент» и прыгнуть с кровати в попытке повторить сцену из боевика — и чуть не снёс люстру (Амели потом неделю смеялась). То Алан и Габриэль устраивали споры о музыке, превращая их в импровизированные концерты. Были ночи, когда они собирались вшестером на кровати, спорили, кто кого любит сильнее, и засыпали в одной куче, как дети. Были дни, когда все шло не так — слёзы, ссоры, хлопанье дверей, обещания “больше никогда”. Но всегда, абсолютно всегда, они возвращались друг к другу. Париж знал их смех. Кафе на углу знало их заказы. Таксисты узнавали по голосу, когда кто-то кричал: «Едем к мосту, быстрее!» Они проживали свою молодость на пределе — между рассветом и безумием, любовью и катастрофой. И, возможно, именно поэтому, спустя годы, их истории кажутся сказочными.

***

Лондон.

06:49.

Тишина. Только шаги по каменной лестнице эхом разносились по родному особняку. Феликс старался идти как можно медленнее и тише, чтобы не разбудить отца и мать, спящих этажом выше. Сегодня будет сложный день, он чувствует. Зайдя на кухню, он подошел к столешнице и машинально потянулся за банкой ароматных зерен. Как он делал вчера, сегодня, сделает завтра. Турка ударилась об плиту и предательски зазвенела. Феликс заглотил воздух зубами: «Вот только не хватало кого-нибудь разбудить!» Нет, он, конечно, любит родителей, но иногда хочется тихо встать ранним утром, позавтракать и пойти по учебе. И вот долгожданный запах ударил в нос. Фел, перелив в чашку кофе, подошел к окну. Легкая улыбка расползлась по лицу. На улице уже лежит снег, переливающийся под лучами восходящего солнца. Он отпил кофе. По горлу поползло приятное согревающее тепло, которое помогало проснуться ему каждый день. Поправив манжеты серой рубашки, он сделал еще долгий глоток. На кухне было все так же тихо. Со второго этажа раздался родной материнский голос. На него отозвался мужской — отцовский. Фел засуетился: —А теперь мне пора! Допив всю кружку одним залпом, взяв вещи и накинув пальто, Феликс закрыл большие двери особняка. Голоса были все ближе. Послышался тихий хлопок входной двери. Феликс вышел на улицу. Мороз щекотал щеки, пробирая до костей, но свежий воздух бодрил сильнее любых утренних ритуалов. Он шагал по снегу, осторожно, чтобы не скользнуть, и видел, как город просыпается: одинокий курьер мчался на велосипеде, фонари еще мерцали, отражаясь в ледяных лужах, а где-то вдали слышался скрежет трамвайных рельс. Он глубоко вдохнул, и запах снега смешался с ароматом свежего кофе в его руках. В такие моменты Феликс ощущал особое спокойствие — будто мир замер только для него, и весь день впереди обещал быть особенным, несмотря на сложности. Он любил автобусы, особенно утренне-зимние. Хотя у него была машина и водитель. Почему? Наверно, он просто любил не отвлекаться. И чувствовать толчки локтей в бока. Еще один взгляд на родной дом — окна, в которых можно было увидеть мягкий свет, пробивающийся сквозь шторы, силуэты родителей, которые, наверное, уже собирались в свои утренние дела. Феликс улыбнулся самому себе: «Все как всегда… и в то же время — совсем иначе». Он шагнул к улице, затянул шарф повыше, глубоко вдохнул и направился к учебе, ощущая легкий трепет и уверенность: день только начинается, и он готов встретить его во всей полноте.

***

Париж.

08:01

Адриан открыл глаза. Опять. Опять он проснулся от монотонного звона будильника, который снился ему в самых страшных кошмарах. —Завтракай! Потом мы обсудим новые съемки. Тебе предложили принять участие в рождественском проекте… —Я не голоден, — мило улыбнулся Адриан. —Отец, я не хочу. Тем более рождественские. Я бы провел этот очередной вечер с тобой, с мамой. —Ооой, так приятно это слышать! — улыбнулась Эмили с полотенцем на голове и в белом шелковом халате. —Может, сегодня сходим куда-нибудь? Она посмотрела на сурового Габриэля, зная, что он на самом деле тоже улыбается глубоко в душе, иногда слишком глубоко. —Тогда, сейчас собираемся и едем в наш кинотеатр, как обычные люди в свой единственный выходной, — Габ говорил четко, без эмоций, но в глазах у него загорелись искорки. —Но сегодня же среда, — хихикнула Эмили. —И что? Значит, у нас сегодня выходной! — подхватил Адриан. —Я одеваться. Хотя бы раз в неделю чета Агрестов проводила совместный день в самом неожиданном месте города. И хотя Париж был огромен и полон мест, о которых Адриан никогда не слышал, для них он всегда оставался уютным, почти домашним. Иногда они просто гуляли по старым улочкам города, иногда — сидели в маленьких кофейнях у Сены, обсуждая кино, книги, или просто молча наблюдая за прохожими. Каждый день вместе был маленьким праздником — даже если он начинался с обычного завтрака.

***

Париж.

09.47

—Маринетт, вставай! — теплый шепот Сабин раздался над ухом. Девушка приоткрыла один глаз, разглядывая стрелки часов. —Маам, только 09:47! У нас каникулы в универе, я выспаться планировала! В ответ тишина. Маринетт открыла глаза, садясь на кровати. Вокруг никого нет. —Агрх, — она рухнула обратно, зарывая лицо в подушках. —Мари, я не шутила! Улыбающееся лицо сменилось на каменное. Вот она встала. Умылась ледяной водой, переоделась, сделала небрежный высокий пучок, а бодрости нет. У Маринетт болит голова, нет никакого настроения, желания что-либо делать. Кажется, что если бы кто-то попался ей под руку, то Мари непременно убила бы его. —Садись есть, я панкейки приготовила. И твои любимые круассаны с топингом оставили. Чай сейчас остынет, иди скорее! Том, принеси, пожалуйста, поднос с фруктами. Я его на столе оставила, — на кухне хлопотала Сабин, переживающая за дочь и ее завтрак. Маринетт остановилась. Слишком приятно чувствовать, как за тобой заботятся. Оставив плохое настроение, она подошла ближе к матери и прижалась к ней: —Спасибо. Сабин улыбнулась, почти не слышно, но тепло: —Ну вот, моя маленькая спящая красавица наконец проснулась. Завтрак уже ждет, и после него можно будет прогуляться по саду или по городу. Или просто остаться дома и смотреть старые фильмы. Маринетт кивнула, впервые за утро почувствовав легкость. Может, день все-таки получится хорошим, если начать с заботы, которую дарят близкие. Том аккуратно поставил поднос на стол, и запах свежих фруктов с хрустящими круассанами заполнил кухню. —Пойдем, Мари, — мягко подала руку Сабин. —Сегодня твой день. Маринетт взяла руку матери и улыбнулась. И, несмотря на утреннюю головную боль и усталость, она поняла: иногда счастье — это просто быть здесь, рядом с теми, кто любит тебя, не требуя ничего взамен. Они сели за стол. Панкейки были ещё тёплые, хрустели корочкой, а внутри были мягкие и ароматные. Том налил свежевыжатый апельсиновый сок в высокий стакан, который отражал солнечные лучи, пробивающиеся через окно. Маринетт взяла вилку, но сначала просто смотрела на еду, ощущая тишину и покой кухни. —Ты помнишь, как мы с тобой пекли панкейки прошлым летом? — спросила Сабин. — Ты тогда устроила целую битву с мукой и сахаром… —Помню, — засмеялась Маринетт, — мама, я вся была как муравей в сахаре! —Ага, — Том добавил, — они все равно получились вкусные. Смех наполнил кухню. И хотя день только начинался, Маринетт почувствовала, что все тяжести ночи и утренней головной боли начинают растворяться. Сегодня, возможно, действительно будет её день.

***

Пару лет назад.

Гостиная была наполнена солнечным светом и запахом ванили — Амели снова испекла пирог, потому что «мир держится на сладком и дружбе». Эмили осторожно уселась на диван, поправляя подушку под поясницей. Сабин, смеясь, последовала за ней — обе с круглыми животами, каждая на своём сроке. — Не завидуй, — подмигнула Сабин. — Твоя очередь нести торт, когда родишь. — Если я успею дойти до кухни, — простонала Эмили, притворно катая глаза. Амели, стоя у кресла, покачивала на руках Феликса. Малыш мирно посапывал, сжимая крошечный кулачок. — Глядите, он уже узнаёт вас, — улыбнулась она. — Стоит Сабин заговорить, сразу улыбается. Феликс чихнул. Девушки рассмеялись. В углу, у окна, трое мужчин наблюдали за ними с мягкими улыбками: Алан держал чашку кофе, Габриэль листал журнал, Том чинно проверял детскую погремушку, будто это сложный механизм. — Нам остаётся только уступить власть, — заметил Габриэль. — И таскать пироги, — добавил Том. — И не спорить, — закончил Алан, глядя на Амели так, будто она была всем его миром.

***

Пару лет назад.

Солнце садилось. Амели сидела на ковре, держа Феликса, а Эмили и Сабин тискали малыша, будто это их общее чудо. — Я не верю, что через пару месяцев у нас будут такие же, — сказала Сабин тихо. — Маленькие, настоящие… — И шумные, — подхватила Эмили. — Представь, трое таких! Амели рассмеялась, но глаза её смягчились. — Тогда придётся устраивать детский сад прямо у меня. Феликс открыл глаза и уставился на маму. Эмили наклонилась к нему: — Вот ведь, копия Алана! Даже брови такие же. — Не говори, — вздохнула Сабин. — Том уже мечтает, чтобы наша малышка была как он, но я-то знаю — выйдет характером в меня. — Тогда мир обречён, — засмеялась Амели. За дверью послышались мужские голоса — кто-то спорил, кто-то смеялся. Мир казался простым и правильным: они все были здесь, вместе.

***

Пару лет назад.

Три коляски стояли у окна. Амели махала официанту, пытаясь одновременно держать ложку, телефон и подгузник. — Я всего на минуту отвернулась, — возмущалась она, — и этот гений размазал кашу по всему одеялу! Феликс в коляске весело хохотал, будто гордился своим творением. Эмили спокойно перемешивала чай. — Амели, он же ребёнок. — Он — вулкан! — возразила та. — Я только стирала! Сабин, сдерживая смех, поправила одеяльце своей малышке. — Ну, по крайней мере, он творческий. Том бы сказал — талант с рождения. Амели театрально закатила глаза, но через минуту уже целовала сына в щёку. — Ладно, художник мой… Но в следующий раз рисуй хотя бы не на мне. За соседним столиком мужчины наблюдали за этим спектаклем. — Думаю, нам стоит открыть клуб «Выжившие отцовства», — пробормотал Габриэль. — Только если со страховкой, — ответил Алан, вытирая со щеки след от яблочного пюре.

***

Пару лет назад.

В гостиной царит тёплая, почти домашняя тишина. За большим столом, покрытым мягкой скатертью, сидит Габриэль, перед ним идеально выстроенная шахматная доска — фигуры стоят строго по местам, как солдаты на параде. Напротив — трое заговорщиков: Феликс, Мари и Адриан, каждый со своей тактикой (или отсутствием тактики). На диване, неподалёку, сидят взрослые — Сабин, Амели и Эмили, наблюдая за сценой с тихими улыбками. — Если мы втроём, мы точно выиграем! — уверенно заявляет Феликс, потирая руки. — Да! — подхватывает Адриан, кивая. Мари кивает чуть менее уверенно, но глаза у неё блестят: — Мы — команда! Габриэль кивает, задумчиво переставляя очки. — Ваш энтузиазм… впечатляет. Посмотрим, как насчёт стратегии. Он делает первый ход — белая пешка мягко скользит вперёд. — Ваш ход. Дети наклоняются над доской. — Так… если мы двинем вот эту… — Адриан показывает на коня. — Нет, нет! Конь — потом. Сначала ладья! — горячо возражает Феликс. — А как ходит конь? — шепчет Мари, хмуря брови. Габриэль едва заметно улыбается. — Буквой Г. Помнишь? — мягко подсказывает он. — А… ну да! Г! Я вас проверяла.— быстро выкручивается она, чем вызывает сдержанные смешки у всех. Феликс берёт фигуру и с важным видом переставляет коня. Габриэль наблюдает внимательно. — Интересный выбор… но необдуманный. — и делает ответный ход. — Эй, это нечестно! Ты слишком быстро! — возмущается Феликс. — Просто я много практиковался. — спокойно отвечает Габриэль. Следующие минуты превращаются в бурю шепота и хаоса. Феликс даёт команды, Адриан пытается рассчитать шаги, Мари старательно пересчитывает клетки, но всё равно теряется. — Подожди, а если пешка дойдёт до конца, она превращается… в короля? — спрашивает она. — Нет, в ферзя! — уверенно отвечает Адриан. Проходит несколько ходов. На доске — полный хаос: фигуры стоят вразнобой, а один конь загадочным образом оказывается за пределами поля. — Куда он делся? — удивляется Феликс. — Он убежал от твоей стратегии, — спокойно говорит Габриэль, переставляя ферзя и объявляя: — Шах. Дети замирают. — Что?! Уже?! — возмущается Феликс. — Мы отвлеклись, потому что Мари придумывала принцессу! — жалуется Адриан. — А ты сказал неправильно! — парирует Мари. С дивана доносится тихий смех. Эмили наклоняется к Сабин и шепчет: — По-моему, Габриэль впервые проиграл в логике трём детям одновременно. Сабин улыбается: — Главное — не в терпении. Габриэль наконец отклоняется на спинку стула, сцепив пальцы: — Ладно. Предлагаю ничью. Дети тут же переглядываются и радостно кивают. — Да! Мы почти выиграли! — заявляет Феликс. — Ну… почти. — добавляет Адриан, задумчиво глядя на доску. Мари тянет руку и аккуратно ставит убежавшего коня обратно: — Теперь всё честно! Габриэль тихо рассмеялся— редким, тёплым смехом. — Кажется, это была самая необычная партия в моей жизни.

***

В каждой компании друзей есть кто-то, кто неизменно берет всё на себя: звонки, списки, билеты, подарки. В их дружбе из трёх семей такой всегда была Амели. Прошло уже почти тринадцать лет. Дежурные «как ты? всё хорошо?» давно стали утомительным ритуалом для мадам Грэм де Ванили. И вот, вечером 15 декабря, сидя в большом, немного пустом особняке своего мужа в Лондоне, Амели вдруг ощутила тоску по тем временам, когда всё казалось простым — когда друзья были рядом, смех звенел над чашками кофе, а зима пахла корицей, апельсинами и Парижем. Решение пришло мгновенно. Она отложила чашку с жасминовым чаем, потянулась за телефоном и набрала номер Сабин.

***

— Дорогая, мы просто обязаны собраться, — решительно произнесла Амели, даже не дав подруге толком поздороваться. — Мел, — протянула Сабин, устало улыбаясь, — это как-то неожиданно. Сабин почти не изменилась. Разве что теперь в уголках глаз появились тонкие морщинки, а в волосах — серебряные нити. Зато уверенность, с которой она управляла своей мастерской и делами мужа, стала еще сильнее. Том стоял рядом, прислушиваясь к разговору. Он кивнул, словно соглашаясь сам с собой. Эти бухгалтеры, собрания, контракты — всё это давно ему наскучило. Хотелось чего-то простого, настоящего. Хотелось вернуться в то время, когда их дружба казалась бесконечной. — Дюпены, — прозвенел в трубке голос Амели. — Давайте встретимся двадцатого декабря. В кафе. Все порешаем.

***

Мадам Грэм де Ванили уже купила билеты. Её муж Алан , известный архитектор, только усмехнулся, когда она объявила, что они летят во Францию. Он знал, что спорить с Амели — бесполезно. А в глубине души радовался: старые друзья, тёплые разговоры у камина — то, чего не хватало всем им в последние годы. — Феликс, — позвала Амели, когда их сын, названный в честь деда, сел за ужин. Шеф-повара она отпустила ещё днём: готовить самой было для неё отдыхом. — Мы летим двадцатого в Париж. Увидим Адриана, Маринетт, Сабин, Тома… При имени «Маринетт» сын чуть не поперхнулся водой. Нет, не ненавидел — просто что-то в нём всегда сопротивлялось её имени. Может, воспоминания, может, юношеское уязвлённое самолюбие. Родители же, напротив, всегда восхищались той девочкой с открытой улыбкой и нескончаемой энергией. Феликс опустил взгляд, лишь коротко кивнул. Амели поняла, но не сказала ни слова. Время само расставит всё по местам.

***

Когда Адриан Агре́ст узнал, что Рождество и Новый год он проведёт не на съёмках, а в Париже, то почти не поверил продюсеру. Последние годы жизнь шла без остановок — показы, контракты, перелёты. Теперь же впервые за долгое время у него появлялась возможность просто… дышать. Мать, Эмили Агре́ст, только улыбнулась, услышав новость от старой подруги Амели. Они поддерживали связь все эти годы — короткие письма, поздравления, редкие звонки. Между ними всегда была особая связь: теплая, немного сестринская. — Амели собирает всех? — уточнила Эмили, отставив бокал вина. — Да, — кивнул Габриэль, сидевший рядом. — Кажется, она решила вернуть прошлое на несколько вечеров. — Тогда, — сказала Эмили мягко, — нам стоит помочь ей в этом. И, может быть, напомнить всем, как это — быть счастливыми без повода.

***

20 декабря

Все собрались в небольшом, на первый взгляд неприметном кафе с названием «Cigogne» — «Аист». Название показалось Амели символичным: аисты приносят что-то новое, не правда ли? За круглым столом на двенадцать персон расположились три семьи: чета Агре́стов, Дюпен-Ченов и Грэм-де-Ванили. Встреча не была праздничной в привычном смысле. Это была скорее репетиция — выбор места, где они проведут Рождество и Новый год. Кофе принесли быстро, и разговор начался тихо, с улыбок и вежливых фраз. Снаружи лениво падал снег, окна затягивались лёгким паром, а внутри воздух наполнялся ароматом свежей выпечки и чуть слышного джаза. — Мне кажется, праздновать в кафе — не лучший вариант, — первой заговорила Эмили. Её голос, мягкий и уверенный, сразу притянул внимание всех. За столом зашумели. Начались возражения, предложения, споры. Маринетт и Феликс не вмешивались. Каждый был погружён в свои мысли. Она рассматривала ложку, машинально рисуя узоры на запотевшем столе, он лениво прокручивал телефон в руках, будто не слышал обсуждения. Не трогают — и хорошо, подумали оба почти одновременно. А вот Адриан, напротив, оживился. Он поддерживал разговор, шутил, умел смягчить даже сухие реплики отца — за что неизменно вызывал одобрительные взгляды Эмили. — А зачем куда-то ехать? — удивилась Амели, приподняв брови. — Давайте отпразднуем у нас, в Лондоне. Феликс-младший поперхнулся кофе. — Мам, — сказал он, откладывая телефон, — у нас же там… это… Филипп. (Филипп, толстый серебристый кот, был любимцем всей семьи, кроме Феликса.) — А если я не ошибаюсь, у Тома (всем детям было разрешено называть старших по именам) и Адриана аллергия на кошек. — Да, — хмыкнул Габриэль, не отрываясь от чашки эспрессо. Молчание затянулось. — Может, тогда у нас? — предложил Адриан, пытаясь вернуть разговор в русло. Но тут же поймал взгляд отца. Не осуждающий, скорее предупреждающий. Нет, Габриэль был не против. Просто он знал: если Том примется за горячее, в какой-то момент обязательно появится бокал вина, потом второй… и понесётся. — Сынок, — мягко произнёс он, — мы сами решим. — А может, тогда у нас? — вмешалась Сабин, словно стараясь спасти неловкую паузу. Маринетт вздрогнула. К ним? Она, конечно, скучала по всем, особенно по Амели и Эмили. Но неделю вместе? Семь дней? Достаточно было и двух часов, чтобы разговоры о “как жизнь” снова стали вязкими, как густой сироп. Она подняла глаза и поспешно вмешалась: — Мамочка, я тут видела один загородный дом — недалеко от Парижа. Уютный, с камином, большим садом и озером. Может, там? В столовой повисла тишина. Все переглянулись. Снаружи мимо окна пролетела снежинка и растворилась в свете фонаря. — Дом, говоришь? — протянула Амели. — Интересно. Очень по-семейному. — И… без котов, — добавил Том, рассмеявшись. Эмили кивнула. — Мне нравится. Вдали от города, без суеты. Габриэль, как всегда, промолчал. Но уголки его губ едва заметно дрогнули. А Маринетт, впервые за вечер, позволила себе улыбнуться. Пусть будет дом. Пусть будет просто. Она еще не знала, что этот дом будет ключом к воспоминаниям. Не знала, что вспомнятся детские шалости, беззаботная пора, заливной смех, наполненный счастьем и наивностью. Не догадывалась, что с этого дома у нее начнется новая история: история, полная любви, нежности, доверия.

***

Вечер в уютном кафе, как из песни, подходил к концу. Семьи расходились по домам, крепко обнявшись, будто что-то могло сорваться. Тепло света от уличных фонарей растекалось по мокрым плиткам тротуара, отражаясь в снежных каплях, что медленно таяли под ногами. В воздухе витал запах кофе, корицы и какого-то неуловимого ожидания — словно город готовился к чуду, но пока молчал. Спокойная Эмили скользила по заснеженным дорожкам Парижа под руку с Габриэлем. Они спокойно беседовали, размышляли о предложенной идее, взвешивали все «за» и «против», заранее зная, что придут в любом случае — слишком уж это важная встреча. Казалось, что так они смогут вернуться в прошлое: исправить ошибки, прожить какие-то моменты заново, а главное — вернуться в самое заветное время жизни — молодость. Габриэль слушал внимательно, с тем выражением лица, где спокойствие и лёгкая грусть сливались в одно целое. Его шаги были размеренны, как и мысли. — Всё-таки время странная вещь, — тихо произнёс он, глядя на снежинки, падающие на руку Эмили. — Оно не отпускает, даже если кажется, что ты отпустил. Она улыбнулась, немного задумчиво. — Может, и не надо отпускать. Может, прошлое живёт в нас именно для того, чтобы мы иногда вспоминали. Не ради сожалений, а ради тепла. Они оба помолчали. Париж будто прислушивался к ним — редкие машины проезжали по мостовой, где-то на другом конце улицы тихо играл уличный музыкант, выводя на гитаре старую мелодию. Их тихий смех прервал радостный и счастливый голос Адриана: — Знаете, а я так рад! Ну, что мы будем праздновать все вместе, знаете почему? Он оглянулся с таким огнем в глазах, что у Эмили не осталось другого выбора, как задать этот простой, но долгожданный и значимый вопрос: — Почему, Адриан? — Потому, что так я вспомню, как было раньше. Я так скучал по Феликсу, тёте Амели и Алану. По Сабин и Тому, Маринетт… хоть мы и иногда видимся с ней вне стен студии. С ней интересно работать, но это другое. В этом доме всё будет так по-родному, как было, когда нам было по пять лет! Я теперь так жду Рождество! На его такие наивные и чистые рассуждения родители мягко улыбнулись и продолжили наслаждаться вечером, перерастающим в ночь. Снег становился гуще. Свет витрин мерцал золотом, а в воздухе пахло мандаринами и приближающимся праздником. Где-то вдали зазвучал рождественский хор — тихий, будто из другой эпохи, как напоминание, что чудеса случаются только тогда, когда в них действительно веришь. Габриэль посмотрел на сына и чуть крепче сжал руку Эмили. — Знаешь, — сказал он негромко, — наверное, он прав. Пора вспомнить, как было раньше. Без всего этого шума, без спешки. Просто быть вместе. Эмили кивнула. В её взгляде отразился мягкий свет фонарей и какая-то особая, почти детская надежда. — Да, — ответила она. — Пора. И в тот момент им обоим показалось, что этот вечер — только начало чего-то нового. Или, может быть, возвращение к самому настоящему.

***

Феликс, в отличие от Адриана, шел чуть позади родителей, кутаясь в шарф почти до самых глаз. Мороз пронизывал до костей, дыхание превращалось в прозрачный пар, мгновенно исчезающий в холодном воздухе. Снег под ногами тихо поскрипывал, а сам он будто бы тонул в собственных мыслях. Может, это и к лучшему, размышлял он. Наконец-то будет возможность отдохнуть, выдохнуть. Провести Рождество не в одиночестве, а среди семьи. Неделя в доме тети Эмили — с Габриэлем, Томом, Сабин, Адрианом и… Маринетт. От этой мысли внутри появилось странное, неясное чувство. У них с Маринетт всегда были какие-то непонятные отношения: не враги, но и не друзья. Без ссор и без нежности. Просто… расстояние. Тонкая, невидимая граница, через которую ни он, ни она не спешили переступать. Он уже почти утонул в своих тягостных раздумьях, когда вдруг раздался звонкий женский смех. Феликс поднял взгляд и увидел мать — Амели смеялась так искренне, так заразительно, что даже зимний холод, казалось, становился мягче. Ее глаза сияли, щеки розовели от мороза, а голос звенел в морозном воздухе, словно колокольчик. — Я так рада! — говорила она, не скрывая восторга. — Маринеттушка предложила просто замечательную идею! Соберемся все вместе, как раньше — большая, крепкая семья! Проведем праздничную неделю в уютном доме. Говорят, там неподалеку лес, чистейший воздух… природа красивая, душевная! А ты как, Феликс? Она повернулась к сыну, улыбаясь так тепло, что ему невольно пришлось ответить ей тем же. Амели умела освещать всё вокруг собой. В ней было столько света, что, казалось, она могла растопить любой лед. Для Фела мама всегда была как солнце — то самое, что пробивается сквозь плотные тучи, не позволяя им окончательно поглотить небо. — Я тоже очень рад, мам, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Прекрасно! — радостно воскликнула она и, улыбаясь, пошла дальше, всё еще болтая с Аланом. Но путь оказался коварен: под ногами хрустел снег, перемешанный с прозрачным льдом. В какой-то момент Амели, ступив неловко, оступилась — подошва ботинка скользнула, и она, взмахнув руками, почти потеряла равновесие. — Осторожно! — мгновенно среагировал Алан, подхватив жену за руки и прижав к себе. Амели коротко вскрикнула, потом, осознав, что не упала, снова засмеялась — уже тише, с облегчением. — Ой, Феликс, — обратилась она к сыну, — а ты ведь помнишь, как мы с твоим отцом познакомились? Это был такой же холодный декабрь! Я тогда шла с тетей Эмили и Сабин в общежитие. Мы смеялись, болтали без умолку, катались по заледенелым дорожкам, и тогда… — И тогда на повороте ты поскользнулась и начала падать, — с легкой улыбкой перебил её Феликс. — Но в самый последний момент тебя поймал молодой человек. После этого вы познакомились, влюбились, и появился я. Сказка с хэппиэндом. Мам, ты это уже рассказывала… раз, наверное, в тысячу. Амели фыркнула и, не удержавшись, рассмеялась: — И еще тысячу раз расскажу, — сказала она с озорством, подмигнув мужу. Вспышка. Феликс плакал второй час. Амели бегала по комнате с растрёпанными волосами и мятой футболкой. — Он не спит! Почему он не спит?! Алан держал бутылочку, стараясь не дышать громко. — Может, зубки? — Может, Луна не так светит! — вспыхнула Амели. — Или подушка не того цвета! Она села прямо на пол, устало глядя на сына. Тот наконец зевнул. Алан тихо присел рядом и обнял её за плечи. — Эй… ты же справляешься. Смотри, он уже почти уснул. Амели посмотрела на мужа, потом на малыша — и вдруг рассмеялась сквозь усталость. — Я похожа на ведьму, да? — На самую красивую ведьму, — шепнул Алан, — с чарующей силой усыплять даже шторм. Вспышка. — И не забудь добавить, что тот молодой человек был очень симпатичный, — лениво протянул Алан, притягивая ее ближе. — Ага, и невероятно скромный, — закатила глаза Амели, но улыбку скрыть так и не смогла. Феликс лишь покачал головой и снова опустил взгляд на заснеженную дорогу. Но на губах его появилась едва заметная, почти невольная улыбка. Несмотря на всё, рядом с ними было… спокойно. Тепло. Почти по-домашнему.

***

— Маринетт, ты идёшь?! — послышался родной материнский голос где-то совсем рядом, почти растворяясь в завывании ветра и мягком шелесте падающего снега. — Да-да, мам! — отозвалась Мари, сипло, будто от усталости после долгого дня. — У меня шнурки развязались. Вы идите, я вас догоню! Но она, как оказалось, переоценила собственные силы — пальцы окоченели, не слушались, а тонкие шнурки упорно скользили из рук. Присев на одно колено, Маринетт тщетно пыталась завязать их, пока дыхание не стало вырываться с паром, оседая инеем на шарфе. Когда, наконец, она поднялась, то поняла — родители уже скрылись из виду. Белая пелена снега съела их силуэты, оставив лишь бесконечное кружево снежинок и шепот ветра. Она глубоко вдохнула морозный воздух, от которого свело грудь, и шагнула вперёд, зарываясь носом в ворот куртки. Снег под ногами тихо поскрипывал, дыхание сливалось с холодным воздухом, а мысли уносились далеко — за пределы парижских улиц. Сердце Маринетт было неспокойно. Она ждала этой поездки — скучала по всем из «большой семьи»: по добродушной тёте Амели, с которой можно было часами хихикать над пустяками, по утончённой тёте Эмили, чьи вечера у камина превращались в маленькие киносеансы. Хотелось вновь увидеть Габриэля и Адриана — без делового тона, без напряжения студии, просто как родных. Хотелось слушать истории дяди Алана о том, какими все они были когда-то, юными и дерзкими. Но… внутри что-то настойчиво сжималось при одной лишь мысли о Феликсе. С ним всё было сложно. Слишком. Ещё с детства. Он мог неделями делать вид, что её не существует, холодно кивать на приветствия — а потом внезапно оказаться рядом, когда она падала с велосипеда и разбивала коленку. Серьёзный, сосредоточенный, но именно он первым дул на ранку и приносил платок. Вспышка. День тёплый и солнечный. Во дворе — смех, беготня, детские голоса. На траве стоят трое: Мари, Адриан и Феликс. Амели, наблюдая за ними из окна кухни, улыбается, вытирает руки от муки и выходит к ним. — Так, — говорит она с мягкой улыбкой. — Сегодня у нас важная миссия. Дети сразу замирают, будто ждут тайного поручения. — Мари — принцесса, — объявляет Амели торжественно. — А вы, Адриан и Феликс, должны её защищать. Мари расправляет плечи, немного смущённо, но гордо. — Я принцесса? Правда? — Конечно, — отвечает Амели. — Самая настоящая. Адриан улыбается и делает лёгкий поклон: — Ваше Высочество, приказывайте! Феликс, скрестив руки, усмехается: — Да ну, какая из неё принцесса? Она даже в футбол играть не умеет. Улыбка Мари гаснет. Её глаза наполняются слезами, губы дрожат. — Я… умею… просто не хочу, — тихо говорит она, отворачиваясь. — Эй, я пошутил! — тут же говорит Феликс, но Мари уже шмыгает носом и уходит к дереву, садясь под ним. Амели строго смотрит на Феликса. — Ну вот, рыцарь, принцессу обидел. Феликс опускает голову. — Я не хотел… Адриан кивает в сторону Мари: — Иди, скажи ей. А то потом неделю смотреть не будет. — Ладно, ладно… — бурчит Феликс, но всё-таки идёт. Он подходит к Мари, чешет затылок, не зная, с чего начать. — Эй… слушай… я не хотел. Просто… ну, я не понял, что это так важно для тебя. Мари смотрит на него снизу вверх, с упрямо сжатыми губами. — Ты сказал, что я не принцесса. — Ну… — Феликс смущённо чешет нос. — Я ошибся. Ты — принцесса. Даже круче. Настоящая. — Правда? — всхлипывает Мари. — Правда. Просто… принцессы иногда тоже играют в футбол. Мари вдруг улыбается, хотя на ресницах всё ещё блестят слёзы. — Тогда ты будешь моим рыцарем? Феликс делает серьёзное лицо, бьёт себя в грудь и торжественно произносит: — Клянусь защищать Принцессу Мари от всех мячей и злодеев этого двора! Адриан, наблюдая издали, смеётся: — А я буду главным советником при дворе! Амели хлопает в ладоши: — Вот и отлично. Королевство Мари снова в безопасности. Мари счастливо улыбается, а Феликс, чтобы окончательно загладить вину, срывает с дерева маленький цветок и протягивает ей. — Для Вашего Величества. Она принимает его, а потом шепчет: — Спасибо, рыцарь. Вспышка. Прошли годы, а ничего не изменилось. Он по-прежнему мог игнорировать, отстраняться, а потом внезапно стать единственным, кто понимает. Его молчание было громче слов, а редкие взгляды — будто прикосновения, от которых не укрыться. Теперь она не знала, как всё будет. После столь долгого расставания — станет ли он тем же отстранённым Феликсом? Или всё изменилось? И почему сердце так тревожно замирает при мысли о встрече? — Ты так долго поправляла обувь? — вывел её из задумчивости голос отца. Маринетт чуть вздрогнула и покачала головой, будто отгоняя лишние мысли. — Да… просто задумалась, пока шла, — ответила она, стараясь улыбнуться. Они пошли дальше, оставляя за собой следы, которые тут же заметал снег. А где-то в глубине души Маринетт всё ещё не могла разобраться — что же она чувствует к Феликсу. Раздражение? Благодарность? Нежность, спрятанную под слоем недосказанности? Вообщем, не понимает она этого Феликса. Совсем не понимает. И от этого — становится только страшнее ждать встречи.

***

— И ещё вот этот пакетик! — крикнула Амели, выскочив из дома с очередной грудой вещей в руках. Она спешно подбежала к машине, и без того доверху набитой всевозможными мелочами: коробками, корзинами, подушками и парой подозрительно нарядных коробок, перевязанных лентами. Феликс обречённо закатил глаза. — Мам, ну серьёзно… — он указал на гору вещей, — мы едем на неделю в дом. В дом, где уже всё есть! Там — пледы, сервизы, гирлянды… — он выудил из пакета стеклянную банку и воздел её вверх, как улику. — И свечи. Свеча, мама? Там же и так каждая полка утыкана ароматическими свечами! Амели недоумённо моргнула, как будто Фел сказал нечто совершенно нелепое. — Ну как же, Фел! Это другое. Это наше, родное, с нашим запахом, атмосферой… — она поправила шарф, делая вид, что вопрос закрыт. — И потом, милый, декора, как и уюта, много не бывает. Феликс что-то невнятно пробормотал, но всё-таки послушно запихал сумки обратно в багажник, аккуратно утрамбовывая их между коробками. Машина хрустнула подвеской, как будто тоже хотела возразить. Алан, который всё это время наблюдал из-за руля, наконец вышел и помог сыну, а потом мягко, почти заговорщицки, обратился к жене: — Дорогая, может, уже поедем? А то, если будем ждать ещё минут десять, нам придётся оправдываться не только перед Томом и Сабин, но и перед всеми остальными. Он подчеркнул последнее слово, намекая. — Ты же не хочешь, чтобы Том, Сабин, Маринетт, Эмили, Габриэль и Адриан ждали нас к ужину? — добавил он уже громче. — И Адриан… — тихо повторила Амели, словно только сейчас вспомнив что-то крайне важное. — О боже! Я же совсем забыла! Мы не взяли подарки для каждого члена нашей большой семьи! — Я пытался, — устало шепнул Алан Фелу. Тот закрыл глаза и с глухим стуком прислонился лбом к холодной двери машины. — Отлично. Новый круг. Амели тем временем уже снова исчезла в доме, оставив за собой облачко зимнего воздуха и аромат духов. Алан и Феликс стояли на морозе, молча глядя на открытую дверь багажника, где пакеты выглядывали наружу, как нетерпеливые свидетели семейных сборов. — Ставлю десять евро, — пробормотал Феликс, — что через пять минут она вспомнит про сервировочные кольца. — Ставлю двадцать, — вздохнул Алан, — что она вспомнит про них и решит испечь печенье в дорогу. Они стояли так ещё долго — двое мужчин, замерзшие, но смирившиеся с судьбой, — споря вполголоса, кто из «членов большой семьи» дождётся их первым: терпеливая Сабин с горячим глинтвейном или раздражённый Габриэль, проверяющий часы уже в третий раз.

***

Блондинка стояла у окна, сквозь которое утреннее солнце щедро заливало её комнату золотыми лучами, растекаясь по кровати, по аккуратно сложенным вещам и по её светлым волосам. Эмили проверяла, не забыла ли чего. В отличие от своей старшей сестры, она была человеком практичным — собрала лишь одну походную сумку, ту самую, с которой они когда-то всей семьёй выезжали за город. Всё лежало на своих местах: одежда аккуратными стопками, косметичка в боковом кармане, подарки уложены в мягкую ткань, чтобы не повредились в дороге. — Эмили! Ты готова? — позвал из коридора Габриэль. Его голос звучал привычно собранно, но в нём слышалось лёгкое нетерпение. — Так… одежду взяла, пижаму взяла… косметичку положила? — пробормотала она себе под нос, проверяя каждый отсек сумки. — Положила. Подарки — на месте, ключи — в кармашке, остальное… остальное они возьмут сами. Она кивнула самой себе и ответила громче: — Да, готова! Уже спускаюсь! Стоило каблукам застучать по холодному мрамору лестницы, как воздух наполнился лёгким звоном её шагов и запахом свежего кофе, доносящимся из кухни. Адриан, стоявший у подножия лестницы, обернулся первым. Он улыбнулся — той своей светлой, немного ностальгической улыбкой, — и тут же подхватил её сумку. — Я возьму, — сказал он, легко закинув её на плечо. — Не могу поверить, что мы все снова собираемся вместе. Это… — он замялся, будто подбирая слово, — это важно. Для всех нас. Эмили посмотрела на него чуть теплее, чем собиралась. — Знаю, — тихо ответила она. — Для некоторых — даже слишком.

***

Спустя сорок минут.

— А я говорю, что нас там будут ждать час! — не отступал от своего Фел, споря с отцом, с каждым словом всё больше раздражаясь. — Фееликс, ну какой час?! — в голосе отца уже слышалось усталое недоумение. — Нас будут там ждать два, а то и три часа после приезда всех, — он бросил короткий взгляд в зеркало заднего вида, будто ища там подтверждение своим словам. — Час, — упрямо повторил Фел, глядя в окно, где редкие снежинки лениво прилипали к стеклу и тут же таяли. — Теперь всё! Можем ехать! — перебила их «дискуссию» звонкий, довольный голос Амели. Отец, вздохнув, завёл мотор. Машина плавно тронулась с места, колёса поскрипели по влажному асфальту. В салоне на секунду воцарилась тишина — та самая, неловкая, когда никто не хочет первым признать, что спор был бессмысленным. Фел устроился поудобнее, скрестив руки на груди, а Амели, сияя, принялась напевать себе под нос что-то весёлое, словно и не замечая недавнего напряжения. За окном медленно проплывали дома, огни которых отражались на стекле, как будто город провожал их молчаливым светом.

***

И вот, последняя коробка была аккуратно уложена в багажник машины. — Поехали! — с воодушевлением произнёс Том, хлопнув дверцей. — Да, но, Том, — с мягкой улыбкой сказала Сабин, — ты можешь не спешить. Уверена, что приедем не последними, — она хихикнула в ладонь, тонко намекая на вечно опаздывающих Грэмов. Том усмехнулся, покачал головой и посмотрел в зеркало заднего вида. В отражении — его дочь, притихшая, задумчивая, с подбородком, уткнувшимся в ворот пуховика. За всё утро Маринетт не вымолвила ни слова. — Всё хорошо, принцесса? — хотел было спросить он, но передумал, лишь чуть тронул педаль газа. Дорога была длинной, но удивительно громкой. Родители оживлённо болтали, шутили, вспоминали прошлые поездки — как однажды забыли подарки дома, как Том случайно спутал муку с сахарной пудрой и испортил тесто. Они смеялись, а Маринетт просто смотрела в окно. Снег ложился ровным покрывалом на ветви, редкие огоньки домов пробивались сквозь серые сумерки, и чем ближе они подъезжали к дому, тем сильнее внизу живота сжимался нервный ком.

***

Эти два часа пути показались ей вечностью. Когда машина наконец остановилась у ворот, Маринетт с облегчением выдохнула, хотя сердце всё ещё билось неровно. Она вышла наружу, вдохнула морозный воздух, наполненный запахом хвои и дыма, и невольно улыбнулась. Вытащив свою сумку и пару пакетов, девушка направилась к дому. Он был восхитителен. Будто сошёл со страницы рождественского журнала. Двухэтажный дом цвета тёмного шоколада с деревянной отделкой и снежными шапками на подоконниках выглядел как пряничный. Белые резные ставни, золотистые фонари по обе стороны входной двери, венок из еловых ветвей и красных лент, мерцающие гирлянды, свисающие с крыши — всё словно дышало теплом и уютом. Из трубы поднимался дымок, а за окнами мелькал мягкий свет камина. Стоило войти внутрь, как воздух наполнился ароматом ванили, апельсиновых корок и горячего шоколада. — Ох… — выдохнула Сабин, восхищённо оглядываясь. В прихожей пахло деревом и корицей. Под ногами лежал пушистый ковёр с орнаментом, на стенах — венки из сухих апельсинов и корицы, а в углу стояла высокая ель, усыпанная игрушками в золотых и бордовых тонах. На каждой веточке поблёскивали крошечные лампочки, словно светлячки. Гостиная была просторной — стены в тёплых кофейных оттенках, широкие диваны, пледы, подушки, и огромный камин, вокруг которого уже стояли свечи, корзины с еловыми ветками и коробки с украшениями. На столе у окна лежали подарки, ещё не упакованные, а рядом — недопитая чашка какао. — Они всё-таки начали готовиться! — с улыбкой сказала Сабин, помогая мужу поставить пакеты у лестницы. Маринетт не могла отвести взгляд. В каждом углу чувствовалась забота, внимание, тепло. Она прошлась по дому, пальцем провела по гладкой поверхности деревянных перил. На втором этаже пахло свежим бельём и духами тёти Эмили. Двери комнат были украшены венками, где-то играла тихая рождественская мелодия. Всё было таким… правильным. Тёплым. Домашним. Но всё же — где-то глубоко внутри Мари не отпускало чувство, будто воздух здесь другой. Слишком плотный от ожиданий. Слишком насыщенный предчувствием. Она замерла у окна, глядя, как медленно падают снежинки, и шёпотом произнесла: — Кажется, Рождество началось…

***

— Привет, Маринетт! — Адриан буквально набросился на неё, едва не сшибая с ног, ещё не дав девушке снять пальто. — Я так рад тебя видеть! — Хаха, Адриан! — рассмеялась Мари, стараясь удержаться на ногах. — Мы же не виделись целую неделю! Следом за дочерью в комнату вошла Сабин, расплывшись в умилительной улыбке: — Здравствуй, Адриан! А где остальные? — Тетя Амели, Алан и Феликс ещё не приехали, — проговорил он, заметив настороженный взгляд Мари на имени Феликса. — Родители уже в гостиной, идёмте к нам!

***

Когда семья Грэм де Ванили наконец-то приехала, было около шести вечера. Спальня Феликса находилась рядом с комнатой Маринетт. Она лежала на кровати и что-то усердно рисовала, аккуратно стирая линии ластиком. — Привет, Мари, — тихо сказал Адриан, заглядывая в комнату. — Хочешь прогуляться по территории? Вечер свежий, а воздух такой… волшебный. — Ммм… — Маринетт подняла глаза от блокнота, улыбаясь. — Ладно, пойдем. Они вышли на улицу. Холодный вечерний ветер играл с волосами Мари, а огоньки в саду мерцали, как маленькие звёзды. Снежный лес вокруг тянулся словно бесконечное белое море. Ветки деревьев были покрыты толстым слоем снега, а редкие солнечные лучи пробивались сквозь кроны, переливаясь золотыми искрами на белоснежной поверхности. Под ногами скрипел свежий снег — каждый шаг оставлял четкий отпечаток, словно маленький секрет, который лес хранит только для тех, кто здесь оказался. В воздухе витал холодный, свежий запах хвои и морозного ветра. Тонкая корка льда блестела на замерзших ручейках, отражая серое зимнее небо. Лёгкий ветер колыхал еловые ветви, и снежинки тихо сыпались, тихо падая на землю. Каждое дерево казалось замершим, будто лес сам затаил дыхание, наблюдая за зимним спокойствием. Также стояло пару фонарей и лавочек, но кто в здравом уме захочет на них посидеть? Особенно зимой. Через некоторое время они вернулись в гостиную. У камина сидели Амели, Эмили, Сабин, Том и Алан. На столе была готовая «Монополия». — Эй, только фигурок не хватает! — проговорила Амели, делая недовольное лицо, как маленькая девочка. Маринетт поспешила к ним: — Я сейчас приду! — крикнула она, перебегая по лестнице. В руках у неё были разноцветные ластики, игрушка из-под киндер-сюрприза, игольница и пара бумажных фигурок, которые она когда-то сделала сама. — Ммм, похоже, кто-то тащит в игру целый арсенал! — усмехнулся Том. — Просто маленькие хитрости для большого выигрыша, — с серьёзным видом ответила Мари, раскладывая свои вещи на столе. — Ладно, тогда начнем! — предложил Алан. — Кто первый бросает кубики? — Я! — выпалила Амели, хватая кубики, но они соскользнули у неё из рук и покатились по столу. — Ой… Ну, кто скажет, что я не энергичная? — Эй, ты почти сбила мою фигурку! — рассмеялась Сабин. — Расслабьтесь, я профессиональный «разрушитель игр», — с широкой улыбкой прокомментировал Том, поднимая кубики. Маринетт тихо усмехнулась, глядя на хаос вокруг. Она чувствовала, что эта игра станет чем-то гораздо большим, чем просто «Монополией». Смех, шутки и дружеское поддразнивание уже сделали вечер живым и тёплым.

***

Спустя два дня

24 декабря.

Канун Рождества.

С самого утра на кухне кипела работа. Ароматы мясного пудинга Амели, традиционного блюда их семьи, уже разносились по дому. Не сказать, что это было любимое лакомство всех, но традиции — святое. Правда, сладкий запах шоколада, доносившийся от духовки, перебивал всё вокруг: Мари аккуратно достала свои фирменные брауни, и тут же запах привлёк всех домочадцев. На кухню тихо заглянул Адриан, за ним с любопытством пробрались Алан и Том, облизывая губы: — А что у нас тут такое? — протянул Алан, подойдя к Сабин, которая помешивала деревянной лопаткой жарящиеся овощи. — Ооо, это что, китайская кухня? — Да! — бодро ответила Сабин. — Я приготовлю фунчозу по нашему семейному рецепту. А ещё мы с Мари поставили тесто для закрытого пирога… О боже! Кстати о тесте… — она бросила лопатку и бросилась к дрожжевому тесту, которое уже явно пыталось “убежать” из миски. Мужчины посмеялись, наблюдая за её суетой. — Дорогая, ты всё же решила приготовить это… — начал Алан, но тут же поправился, заметив задумчивый взгляд жены. — Этот мясной пудинг? — Да, вы же с Фелечкой любите! — Амели очаровательно улыбнулась, продолжая нарезать лук, вытирая редкие слезинки счастья. Но как же ей сказать правду — они совсем не любят этот пудинг… В этот момент на кухню вошёл Феликс, чтобы взять салфетки для украшения стола. Его взгляд упал на брауни Мари: хрустящая корочка и манящий шоколадный аромат манили его. — Фу, опять твой кекс! — прозвучал насмешливый голос над ухом Мари. Вспышка. Кухня Сабин превращается в настоящее поле боя. На полу — мука, на столе — сахар, яйца, капли молока и отпечатки детских ладошек. В воздухе пахнет ванилью, тестом и немного приключениями. Дети в фартуках, явно больших им на размер-два, стоят в шеренге, будто на кулинарном фронте. Сабин держит ложку, как дирижёрскую палочку. — Добавляем немного сахара! — командует она с улыбкой. Феликс мгновенно берёт банку, открывает её и высыпает туда половину пакета. Мука взлетает облаком, сахар сыплется по столу, а на лице у Феликса появляется довольное выражение «всё под контролем». — Немного — это не полкило! — восклицает Сабин, отмахиваясь от сахарного снега, но уже смеётся. Феликс виновато пожимает плечами: — Просто я люблю послаще. Мари стоит рядом и старательно месит тесто обеими руками, брови сведены, язык прикушен от сосредоточенности. — Оно прилипает! — жалуется она. — Потому что ты его любишь, — подмигивает Сабин. — А любовь всегда липнет. Феликс под шумок берёт один кусочек шоколада и съедает, делая вид, что его там «и не было». Из духовки уже доносится шипение и сладкий запах карамели. Сабин открывает дверцу, и лёгкий пар окутывает всех. — Осторожно, горячо! — предупреждает она. Феликс вытягивает шею, пытаясь заглянуть внутрь. — А можно уже? — Терпение, юный повар, — смеётся Сабин. — Настоящее печенье требует времени. Через несколько минут противень оказывается на столе. Печенье слегка подрумяненное… и кое-где немного подгоревшее, но выглядит оно с душой. — Главное — с любовью! — говорит Сабин, снимая противень и аккуратно перекладывая печенье на тарелку. Феликс, не дожидаясь разрешения, берёт одно и откусывает. — Вкусно! Даже если немного… хрустяще, — заявляет он, старательно прожёвывая. Мари, попробовав своё, радостно кивает: — Моё с сердечком — самое вкусное! — Потому что ты его делала, — отвечает Сабин. Все смеются. Эмили отряхивает муку с волос Феликса, а Амели украдкой ставит новую порцию печенья на противень — «чтобы было на вечер». Сабин вытирает руки о фартук, вздыхает и с нежностью смотрит на свой «маленький хаос»: — Вот что значит — готовить всей семьёй. Феликс улыбается, облизывая пальцы: — И это только начало! Завтра — торт! Сабин закатывает глаза, но смеётся: — Сначала приберитесь, маленькие шефы. А потом посмотрим, кто доживёт до торта. И кухня снова наполняется смехом, стуком ложек и звоном счастья. Вспышка. — Не кекс, а брауни! — с вызовом ответила она, строя рожицу. — И да, ты его сам есть будешь! — Даже не посмотрю на это, — с подчеркнутым акцентом ответил он. — Тебя как-то не спрашивали, — тихо прошептала она, наклоняясь к нему, и случайно (или нет) испачкала его белую рубашку горстью какао. — Да ты издеваешься! — прошипел Феликс, отряхиваясь. — Ни сколько, — невозмутимо ответила Мари. Позади них раздался звон разбитого стекла. — Так! Мужчины! — раздался звонкий голос Амели. — Мы вас просили поставить столы и украсить их! До Рождества осталось всего пару часов, так что идите! — Она собрала всех одной рукой в охапку, словно детей, и вытолкнула к выходу. — Идите, не мешайте! Закрыв за ними дверь, Амели обернулась к застывшим Мари, Эмили и Сабин: — Девочки! — чуть визгливо произнесла она. — Ну что, мы готовим и готовим… а так ничего и не обсудили толком! Рассказывайте: что нового, что старого, какие планы? — Она подмигнула Мари. — И про личную жизнь не забудьте! Мари почувствовала, как по спине пробежала дрожащая дорожка холода. Если её снова спросят… о боже, она за себя не ручается! Прошлые отношения всё ещё оставляли больные следы, и мысль о том, чтобы обсуждать это сейчас, заставила её сердце учащённо биться. — Эмм… — начала Мари, пытаясь собрать мысли. — Ну, на самом деле… ничего особо нового… — но тут же замялась, заметив, как Амели с любопытством наклонилась ближе. — Ничего особо? — переспросила Амели, чуть наклоняясь. — Ну-ну, это мы ещё посмотрим… Сабин, заметив её растерянность, тихо улыбнулась и положила руку на плечо дочери: — Не переживай, Мари. Всё будет хорошо. Сабин , в свою очередь, вытащила из сумки несколько украшений для пирога: — А давайте лучше обсудим, как мы украсим стол! — предложила она, пытаясь отвлечь Мари от напряжённой темы. Мари кивнула, ещё немного дрожа, но постепенно улыбка начала возвращаться на её лицо. Ведь, несмотря на страхи, Рождество — это время чудес… и кто знает, какие сюрпризы оно ещё приготовит?

***

Амели поставила на стол большой противень с мясным пудингом, ещё теплым, с ароматом специй, от которого текли слюнки. — Ну что, дорогие мои, — сказала она с театральной улыбкой, — у меня тут домочадцы обожают этот пудинг. Прямо до последней крошки! Феликс и Алан переглянулись. — Эм… да, — неуверенно протянул Феликс. — Абсолютно верно, — добавил Алан, стараясь сохранить невозмутимость. Мари, между ними, уже держала ложку. Она не сразу поняла, что пудинг оказался почти как тесто для лепки — густой, липкий и горячий. Когда она попыталась зачерпнуть ложку, масса прилипла к столу и к краям противня, словно живой организм. — Ой, — прошептала Мари Феликсу, пока они втроём старались не разлететься от смеха, — а как вы это любите? Феликс с трудом подавил улыбку. — Мы… мы это не любим. Мы просто коту на пол даём, — тихо сказал он, — и он съедает. Мари не смогла удержаться и рассмеялась, когда ложка снова застряла в пудинге. Адриан присоединился, и вскоре они оба тихо хихикали, скользя глазами к Амели, которая с благородной гордостью наблюдала за их попытками справиться с «домашним деликатесом». Феликс почувствовал, как пудинг прилип к его пальцам, и вздохнул: — Отлично. На неделю хватит… В этот момент мама, проходя мимо, заметила их смех. — А что у вас там смешного? — с любопытством спросила она. Они мгновенно притворились невинными. — Да ничего, — сказал Феликс. — Просто… шутка, ни о чём. Мари, всё ещё сидящая между ними, кивнула и улыбнулась хитро: — Просто пудинг. И родители только пожали плечами, не догадываясь, что вся эта каша на столе — настоящее приключение, где пудинг, кот и трое детей с хитрыми улыбками играют главные роли.

***

POV Мари:

Блин, должна признать… мне этого не хватало. Я скучала по ним всем. По Амели, Эмили, Габриэле, Алане, по маме с папой. Когда они рядом — всё другое. Шум, смех, запах вина и корицы, старые истории за столом… даже воздух будто плотнее от воспоминаний. И, черт возьми, даже по Фелу скучала. По нашим руганям, по подколам, которые всегда заходили ровно наполовину. И по Адриану. Хотя его я вижу часто. Может, даже слишком часто. — Когда подарки пойдем открывать? — спрашивает дядя Алан. Все прыскают. Я чуть не давлюсь кусочком курицы из салата. — Ты как маленький, Ал, — подмечает мама, закатывая глаза. — Я всегда ребенок в душе! — невозмутимо отвечает он, поднимая бокал. Смех. Легкий, уютный, искренний. Я улыбаюсь. Почти расслабляюсь. Но Эмили, как всегда, решает добавить перцу: — Маринеттушка, — начинает она тем своим веселым, чуть пьяным голосом, — как у тебя на личном? Парень есть? — хихикает. Я давлюсь. Алан убил, Эмили добила. Адриан хлопает меня по спине, и почему-то от этого становится еще хуже. — Осторожно, Мари, — говорит он, — мы не хотим, чтобы ты умерла до того, как откроешь мой подарок. Я выдавливаю улыбку. — Очень смешно, Адриан. — Так что, — не унимается Эмили, — всё ещё одна? Или кто-то наконец смог покорить нашу прекрасную Маринеттушку? Смеются. Почти все. Кроме меня. — Может, хватит? — говорю я чуть громче, чем хотела. Тишина. Даже посуда перестала звенеть. — Ой, ну прости, — мягко говорит Эмили, — я просто пошутила. Мы же почти как семья. — Да, именно поэтому, — отрезаю я, чувствуя, как внутри всё закипает, — именно поэтому вы все почему-то считаете, что можете лезть, куда не просят. — Мари… — мама пытается остановить, но я уже не слышу. — Вам весело обсуждать мою личную жизнь? Отлично. А может, обсудим, кто из вас последний раз говорил о чем-то настоящем, а не о прошлом, акционерах, политике? Амели опускает взгляд. Алан морщит лоб. Я резко отодвигаю стул. — Простите. Мне нужно воздухом подышать. Стук каблуков. Хлопок двери. Холод. Глубокий вдох. Свежий воздух режет лёгкие.

***

Маринетт взяла из гардероба тёплое пальто, накинула шарф, застегнула пуговицы до горла и сунула ноги в высокие сапоги. На улице стоял тихий зимний вечер — воздух хрустел от мороза, снег мерцал в свете фонаря, будто кто-то рассыпал по лесной тропинке крошечные алмазы. Девушка вдохнула полной грудью и, улыбнувшись, шагнула в мягкую тишину. Дом остался позади, но через минуту в нём снова кто-то заговорил. Сначала гулко, будто из-под воды, потом всё яснее — голоса переплетались, нарастали, превращались в спор. — Фел, а у тебя как на личном? — спросила Эмили тоном, в котором угадывалось и любопытство, и лёгкая насмешка. Феликс едва заметно скривился. — Блять, — выдохнул он себе под нос, но Адриан, сидевший рядом, услышал и, не удержавшись, пихнул его локтем. — Вы серьёзно? — обернулся Феликс, подняв взгляд. — Тётя Эмили, всё замечательно. Что именно вас интересует? Сколько раз я занимался сексом в «серьёзных отношениях»? — Феликс! — рыкнул Алан, но Фел, кажется, уже потерял тормоза. — Или, может, вас больше интересует, сколько раз я целовался? С языком, без? Или сколько раз собирался сделать пре— — Феликс, хватит! — резко крикнула Амели. В голосе — сталь. В гостиной повисла мёртвая тишина. Только где-то в камине потрескивали дрова. Феликс тяжело вдохнул, чувствуя, как саднит горло от резкости. — Кхм, — он прочистил его, глядя куда-то в сторону. — Пойду… прогуляюсь. Он накинул пальто, не глядя ни на кого. Воздух дома вдруг стал душным, тяжелым. Дверь за ним закрылась глухо, почти с укором.

***

Снаружи пахло снегом и хвоей. Холод обжёг лицо, но в голове всё равно пульсировала злость. Феликс сунул руки в карманы и пошёл по следам, оставленным Маринетт. Лес будто звал его — тихий, задумчивый, с белыми ветвями, тянущимися к небу. Ёлки и тропинки укрывал пушистый снег, а под ногами мягко поскрипывало. Он шёл, не разбирая дороги, пока впереди не увидел знакомый силуэт — тёмные волосы, блестящие на лунном свете, лёгкое движение плеч. Маринетт сидела на маленькой лавочке возле старого фонаря и смотрела на звёзды, будто пыталась что-то в них понять. — Ты тоже сбежал? — спросила она, не оборачиваясь. — Они перегнули, — коротко ответил Феликс, останавливаясь рядом. Его взгляд скользнул по её лицу, по влажным ресницам. — Не ной, а то тушь потечёт. — Как ты меня нашёл? — слабо усмехнулась она. — Много чести мне тебя искать, - хмыкнул он, задирая свой острый нос- Я шел не задумываясь куда именно. — Слушай, помолчи, а? Найди себе другую лавочку. Без меня. Не стой тут. — Где хочу, там и стою, — спокойно ответил Феликс, чуть приподняв подбородок. — Феликс Грэм де Ванили, свали отсюда. Заебал уже, — выпалила она, сверкая глазами. — Чего так официально-то? — заметил он, будто равнодушно, хотя внутри его распирало от веселья. Поднял руки в мирном жесте и сделал вид, что уходит. Но стоило ему сделать пару шагов — в воздухе мелькнул комок снега. Шлёп! — снежок попал прямо Маринетт в голову. — Ты… — она замерла, чувствуя, как холод пробрался за шиворот. — Ты совсем ахуел?! Феликс только ухмыльнулся. — Попадание. Точное. Маринетт медленно, с ледяным спокойствием, наклонилась, зачерпнула горсть снега, слепила плотный ком и метнула в него со всей силы. Снежок ударил его прямо в грудь, рассыпавшись белым облаком. — Это объявление войны, — сказала она, прищурившись. — Принято, мадемуазель. Без пленных, — парировал он и тут же швырнул новый снежок. Она пригнулась, снег пролетел мимо, осыпав ветви. В ответ — два быстрых выстрела, оба точные. Один попал ему в плечо, второй — прямо в волосы. — Ай! — Феликс отряхнулся, смеясь. — Так, всё, держись! Он метнулся за дерево, спрятавшись, лепил комки почти наугад. Маринетт смеясь отпрыгивала в сторону, прячась за лавочкой, снег летел во все стороны. Их дыхание парило в холодном воздухе, смех перекрывал зимнюю тишину. — Сдавайся! — крикнула она, кидая сразу три снежка подряд. — Никогда! — ответил он и выскочил из-за ели, попав прямо ей в живот. — Ах ты гад! — выкрикнула Маринетт, зачерпывая целую пригоршню снега и швыряя в него без разбора. Они оба уже не чувствовали холода. Снег летел, искрился, падал им на волосы, на ресницы. Феликс подскользнулся, едва удержался на ногах, а она, смеясь, подошла ближе, готовя новый снежок. — Ну всё, Грэм, последнее слово за мной! — Сомневаюсь, — ухмыльнулся он, и прежде чем она успела бросить, быстро шагнул вперёд, обхватил её за талию и перевернул в снег. Оба упали, снег разлетелся в стороны. Маринетт замерла, глядя в его лицо — дыхание сбилось, щёки розовые, волосы в снегу. — Слезь, — прошептала она, но в голосе не было злости. Феликс усмехнулся, не двигаясь. — Признай, я выиграл. — Во сне. — она ухватила горсть снега и прижала ему к лицу.

***

С приездом «членов их большой семьи» этот загородный дом, как с картинки, прописался смехом, звоном приборов о посуду и незабываемым уютом. Ароматические свечи горели слабым, но таким теплым светом, что без них, казалось, этой атмосферы не будет. Все уже почти забыли, как Маринетт и Феликс ушли. Люди вокруг становились все менее трезвыми, смех становился громче, а разговоры — бессвязнее. А шутки все менее и менее смешнее. Атмосфера была теплой, слегка сумбурной, с легким ароматом вина и свежих круассанов, который почему-то висел в воздухе. — А помните, как мы… — Алан внезапно икнул, и все на секунду замерли, ожидая продолжения, — …ключи потеряли и пошли за круассанами? — сказал он, хохоча и прижимая руку к животу от очередного приступа икоты. Вспышка. Это случилось в одну из тех ночей, когда Париж будто не спит, просто молчит. Часы показывали 2:47, когда Эмили с проклятьем ударила кулаком по двери. — Ключи! Я оставила ключи внутри! Амели уже почти засыпала, Том слушал музыку, Алан писал что-то в блокнот. Но на зов Эмили пришли все. — Ну и что теперь? — спросила Сабин, стоя босиком на лестнице. — Мы идём за круассанами, — заявил Том, как будто это решало всё. Через пятнадцать минут шестеро студентов бродили по ночному Парижу — в халатах, свитшотах, с растрёпанными волосами и невероятным чувством свободы. Город был пуст, только жёлтые фонари освещали мокрую мостовую. Они нашли круглосуточную булочную на Монпарнасе. Старый булочник, увидев их компанию, только усмехнулся: — Сдаётся мне, вы не из тех, кто завтра проснётся рано. Они купили шесть горячих круассанов и бутылку дешёвого вина. Сели прямо на тротуаре перед булочной, ели, смеялись, спорили, кто первый влюбился, кто первый поцеловался, кто будет первым взрослым. — Вот увидите, — сказала Сабин, — через десять лет мы будем вспоминать эту ночь и притворяться, что были серьёзными людьми. — Я не собираюсь быть серьёзным, — ответил Том. — Это болезнь, от которой я собираюсь умереть последним. Амели тогда достала телефон и сделала снимок. Размытый, тёплый, с отблеском фонаря. На нём все смеются. И этот смех, кажется, всё ещё где-то живёт между булочной и мостом. Вспышка. Смех снова раздался по комнате, а Том, покачиваясь на стуле, будто пытаясь вспомнить что-то важное, сказал: — А помните, как Маринетт, Феликс и Адриан играли в футбол? — Его глаза искрились от воспоминаний. — Они так увлеклись, что чуть не снесли весь сад! Маринетт отбивала мяч ногами, Феликс что-то постоянно кричал, а Адриан… ну, Адриан пытался выглядеть серьезно, но в итоге весь оказался в цветочной клумбе. Адриан, чувствуя себя неловко, решил спасти ситуацию шуткой: — Знаете, я всегда хотел стать профессиональным футболистом… только в роли полевого цветка, — сказал он, указывая на клумбу, и все снова захохотали. Вспышка. Тёплый летний день. На заднем дворе шумно — слышен смех, крики и стук мяча о каменные плиты. Феликс, вечно озорной и уверенный в себе, ловко ведёт мяч, обводя Адриана. Мари стоит неподалёку, наблюдая с лёгкой завистью. — Ну что, попробуешь? — с усмешкой спрашивает Феликс, покатывая мяч к её ногам. — Я могу! — уверенно говорит Мари, поправляя платье и вздёргивая носик. — О-о, прринцесса решила стать футболисткой? — дразнит он. — Главное — не сломай корону! Мари топает ножкой и с силой бьёт по мячу. Мяч, сделав высокий дугообразный полёт, попадает прямо в цветочную клумбу Сабин. — Ой… — выдыхает она. Адриан замирает, потом смеётся: — Ну… попала! Только не туда! Мари закатывает глаза, но в уголках губ мелькает улыбка. Из окна доносится голос Сабин: — Феликс! Мари! Адриан! Если хоть один цветок пострадает — будете сажать новые! Все трое переглядываются и начинают хихикать, быстро возвращаясь к игре — теперь уже втроем. Вспышка. Смеющаяся Сабин обратилась к Эмили, тихо сидящей с бокалом шампанского и вертящей его в разные стороны: — Эмили, а ты почему такая грустная, отстраненная? — Да не могу я без них праздновать… — начала возмущаться блондинка, но ее сразу же прервала сестра: — Эмили просто не может понять, — тут она повысила голос — что она не виновата в том, что мой сын не может спокойно говорить о себе! — Нееет, я виновата в том, что затронула его больную тему, я виновата, что они ушли, я… — Опять ты за свое! — всплеснула руками эмоциональная Амели — Хватит уже загоняться! Буркнув что-то под нос, Амели отпила из бокала. Посмотрев на нее, Габриэль хитро прищурился: — А мне вот одно интересно, — он подался вперед — а они там вместе или в разных местах? Его намек уловили все, и, хихикнув, Том подхватил: — Нашли, наверное друг друга, иначе вернулись бы от скуки. Хотя… — Не хотя, а так и есть! Тогда им точно нужно побыть наедине, — кивнула Сабин — А то они все время собачатся, может сблизятся…

***

Амели, Эмили, Сабин, Габриэль, Алан, Том и Адриан вышли на улицу, кутаясь в шарфы и смеясь. С собой они прихватили колонку, термос с какао и коробку с бенгальскими огнями. Снег хрустел под ногами, воздух был звеняще свежим, а огни на деревьях отражались в окнах домов, как сотни маленьких звёзд. Колонка заиграла “Snowman” — и в морозном воздухе сразу стало теплее. Сабин засмеялась: — Ну всё, теперь официально — праздник начался. Алан поджёг первый бенгальский огонь, и серебристые искры вспыхнули, словно миниатюрный фейерверк. Эмили и Амели радостно захлопали, а Габриэль, впервые за долгое время, позволил себе лёгкую улыбку. — Пошлите блудников искать, — предложил Адриан, оглядываясь по сторонам. — “Блудников”? — переспросила Амели с притворным ужасом. — Адриан, выражайся приличнее. — А как их ещё назвать? — ухмыльнулся он. — Пропали где-то в парке, уже час как! — Может, им просто нужно время вдвоём, — заметила Сабин, хитро прищурившись. — Время вдвоём на морозе? — хмыкнул Том. — Вот что значит молодость — вместо одеяла снег, вместо ужина сосулька. Все засмеялись. — Ладно, — сказал Адриан, беря в руки фонарик. — Пошли, пока они там не замёрзли. Или не переругались насмерть. — С этими двоими возможны оба варианта, — добавил Габриэль сухо. И вся компания, шумная и весёлая, направилась по следам на снегу — туда, где парк терялся в сумерках. Музыка “Snowman” звучала всё тише, но её мелодия сопровождала их, будто зовя к чему-то большему — к встрече, примирению, или, может быть, к ещё одной ссоре, из тех, после которых всё становится по-настоящему честным.

***

Спустя минут пятнадцать. Феликс и Маринетт сидели на покосившейся лавочке, облепленной остатками снега. Когда-то она стояла ровно, но теперь, после их “снежной войны”, выглядела так, будто прошла через реальную битву. — Замерзла? — спросил Феликс, бросив на неё быстрый взгляд. — Догадайся, — буркнула она, кутаясь в шарф. — Если язвишь, значит, не замерзла, — усмехнулся он. — А кто заставляет меня язвить? — Маринетт подняла бровь. — Я просто спросил, — спокойно ответил он, но взгляд стал чуть холоднее. — Просто спросил… — передразнила она. — Ты всегда так говоришь, когда хочешь казаться безразличным. — Может, я и есть безразличный, — пожал он плечами. — Не все должны прыгать от эмоций при каждой реплике. — Да, конечно. Только вот почему-то именно ты начинаешь спор, когда я говорю хоть слово. — Потому что ты не можешь говорить спокойно. Всё время — слишком эмоциональна. — Может, если бы ты не был таким… ледяным, я бы не повышала голос! Он резко повернулся к ней: — А может, если бы ты хоть раз подумала, прежде чем говорить, нам не пришлось бы ссориться каждые десять минут! Тишина. Только ветер, гоняющий снежинки по парку. Маринетт отвернулась, уставилась в сугробы. — Знаешь… Иногда я не понимаю, зачем ты вообще приходишь, если тебе всё равно. Феликс хотел что-то ответить — но вдруг где-то неподалёку включилась музыка. Старенькая колонка, кто-то вдалеке включил музыку, и над пустынным лесом разлились первые аккорды “Snowman” — Sia. Феликс замер. — Помнишь, когда нам было семь? — тихо сказал он. — Мы танцевали под эту песню. Маринетт повернула голову. В её глазах мелькнуло удивление. — Ты помнишь? Он встал, протянул руку. — Давай. — Феликс, ты серьёзно?.. — Всего один танец. Ради детства, — усмехнулся он. Маринетт поколебалась, но всё же встала. Музыка играла, холодный воздух щипал щёки, а они начали медленно двигаться — неуклюже, как тогда, когда им было семь. Маринетт двигалась в туже сторону, куда подталкивал Феликс слабо, без эмоционально, сухо. Ее запоздалые шажки в стороны не в ритм песни не смогли остаться незамеченными: —Эй, ну ты чего? Ты же прекрасно двигалась… -Двигалась. - резко ответила Мари- Я сегодня не в настроении, тебя в этом предупредила с самого начала. Она отвела свой равнодушный взгляд на заснеженное одинокое дерево в конце аллеи. —Ну что ты как ледышка, в самом деле! Давай, вникни в музыку, ради меня. Его последняя фраза зацепилась в душе Мари, заставив заглянуть в его голубые глаза, полные надежды. Слабо улыбнувшись, она сделала шаг назад протягивая руку. Воодушевленный Феликс повторил ее начал рый жест. I want you to know that I'm never leaving Я хочу, чтобы ты знал, что я никогда не брошу тебя, Без репетиций, без договоров они каким-то чудом танцевали синхронно. Феликс сделал шаг назад, подняв руку вверх, Маринетт прокрутилась плод ней, поднимая слабый вихрь, от которого ее нараспашку надетое пальто вздымалось в стороны, оголяя изящные ножки. Снова шаг навстречу. Cause I'm Mrs. Snow, 'till death we'll be freezing Потому что я миссис Сноу, мы будем замерзать до смерти Напряжение в песни росло также, как и между ними. Ускорялся темп, мелодия, ветер, все вокруг от постоянных поворотов. Вдруг Феликс сократил дистанцию, прижав девушку за талию и резко наклонив ее. От неожиданного движения воздух вырвался из легких одним выдохом, она схватила Фела за руку, чтобы не упасть на скользком льду. Yeah you are my home, my home for all seasons Да, ты мой дом, мой дом в любое время года. Она была настолько близка к рыхлому снегу, что он слегка осел на кончиках ее темных растрепанных волос. Такой же резкий подъем, от которого кружилась голова. Маринетт прижалась к Фелу так близко, что она чувствовала, как бьется его сердце, сквозь плотную ткань пальто. Феликс рассматривал налезшую на лицо челку, на которую осели легкие и мелкие снежинки. Ее румяные щеки и покрасневший нос, капельки на влажных ресницах, слегка потекшая тушь и смазанная помада говорили о усталости девушки, но ее глаза… В них читалась такая детская радость и непередаваемый восторг! —Ты как?- ни сразу спросил Феликс, готовясь к неизбежной смерти. —Это было, - Мари подбирала слово, обхватив парня руками за спину крепче- Прекрасно! Да, это было безумно! Хаха!- ее нежный заливной смех разнесся по округе. So come on let's go Так давай, Let's go below zero and hide from the sun Давай охладимся до температуры ниже нуля и спрячемся от солнца. Песня подошла к концу и сменилась другой- бодрой, энергичной и совершенно неподходящий для этой умиротворенной атмосферы. Мари опомнилась. Они стоят близко, слишком близко во всех пониманиях. Маринетт вдруг отстранилась. — Знаешь, а может, не стоит. — Что не стоит? — нахмурился Феликс. — Делать вид, что всё как раньше. Что мы всё ещё дети, и что мы не изменились…

— Я не делаю вид. Я просто хотел… — — Хотел что? Чтобы я забыла всё, что ты сказал тогда? — её голос дрогнул. — Чтобы я притворилась, будто мне не больно? Он сжал губы. — Может, ты просто слишком всё драматизируешь. — Конечно. Ведь проще сказать, что я “драматизирую”, чем признать, что ты был неправ!

***

В парке всё так же было тихо. Метель утихала, переходя в плавное, почти ленивое кружение снега. Холодные хлопья ложились на волосы, на пальто, на щёки — и тут же таяли, оставляя после себя лишь лёгкую влагу и ощущение усталого покоя. Маринетт сидела на той же холодной скамейке, откинув голову на спинку и глядя в небо, откуда безостановочно сыпался снег. Рядом стоял Феликс — облокотившись, с руками в карманах. Он не хотел этого признавать, даже самому себе, но взгляд снова и снова возвращался к её профилю — спокойному, чуть усталому, и оттого особенно живому. Неясно почему — то ли от долгой разлуки, то ли просто чтобы услышать её голос — он вдруг заговорил: — Знаешь, ты такая предсказуемая… Маринетт усмехнулась, не меняя позы: — Ты же хочешь, чтобы я спросила «почему», да? — Дааа, — протянул он, с едва заметной улыбкой. — Я жду. — Ну хорошо, всезнающий Феликс, — она повернула к нему лицо, — почему же я «такая предсказуемая»? — Так-то лучше. — Он прочистил горло. — Я знал, что ты будешь здесь. Ты всегда приходишь под деревья, когда тебя что-то тревожит. С детства так. — Ну хоть что-то осталось неизменным… — она чуть приподняла бровь, — Стоп. — Маринетт медленно встала и обернулась к нему, на лице зажглась хитрая, почти ядовитая улыбка. — Ты ведь сказал, что не искал меня. Что, цитирую: «много чести мне тебя искать». А теперь выходит — знал, где я. Попался. «И правда попался», — мысленно выругался Феликс, прикрыв глаза и сжав переносицу. — Ну, пошёл туда же. И что? Он понимал — всё, проиграл. Теперь очередь подколов переходила к ней. И Маринетт уже явно собиралась насладиться моментом. — А зачем? — протянула она, склонив голову и часто моргая. Молчание. — Что, волновался за меня? Волновался, да? — Да, — коротко бросил он, почти с вызовом. — Переживал. Что теперь? Будешь припоминать до конца жизни? Он хотел добавить что-то ещё — но запнулся. Кем она для него была? Сестрой? Нет, не то. Подругой? Тоже нет. Они никогда не были настолько близки. Но ведь он пришёл. Значит, что-то тянуло. — Ты мне, вообще-то, как… — он отвернулся. — Забудь. — Просто ответь, зачем! — вспыхнула Маринетт, вставая. Снег с её пальто осыпался на землю, как маленький взрыв. — Ты сам себе противоречишь! То тебе всё равно, то ты вдруг оказываешься рядом. То говоришь, что я тебе никто, а потом смотришь так, будто… будто я тебе не безразлична! — Хватит, — буркнул он, отводя взгляд. — Всё не так просто. — О, конечно! — Маринетт фыркнула. — У тебя всё «не просто»! Ты прячешься за этой своей ледяной маской, как будто она спасёт тебя от жизни! Феликс вскинул голову, в его взгляде мелькнула злость: — А ты думаешь, легко — быть рядом с тобой? Ты ведь всё чувствуешь, всё видишь! Невозможно ничего скрыть! — Так не скрывай! — выкрикнула она, шагнув к нему. Голос дрогнул. — Просто скажи, что чувствуешь, хоть раз в жизни! Он замер. Молчал. И это молчание было хуже любых слов. Маринетт сжала губы, опустила глаза. Слёзы стояли на ресницах, но она быстро моргнула, не дав им упасть. — Вот и всё, — тихо сказала она, почти шепотом. — Я устала гадать. Она развернулась и пошла прочь. Снег хрустел под ботинками, ветер путался в её волосах. — Мари, — позвал он, но голос прозвучал слишком тихо, чтобы её остановить. Она не обернулась. Феликс остался стоять среди кружившегося снега, глядя ей вслед. Белый холодный воздух обжигал лицо, но он не шевелился. — Маринетт, постой! — выдохнул он и рванул за ней, забыв про лёд. Она обернулась — вся в слезах, ресницы склеились, губы дрожали. Он догнал её, остановился рядом. Пауза. Воздух между ними был горячим от их дыхания и холодным от зимы. — Что, снова будешь молчать? — вскинулась она. — Ну, скажи хоть что-нибудь! — У тебя тушь потекла, — выдохнул он, подходя ближе. — А принцессу не плачут, помнишь? Он не знал , что сказать еще. Если сказать правду — конец всему, что он прятал столько лет. Пока он искал слова, она толкнула его в грудь. — Ненавижу! — сорвалось с её губ. Он пошатнулся, но не ответил. Второй толчок. И вдруг — она сама оступилась. Скользкий лёд, дрожь, короткий вскрик — и Маринетт схватила его за ворот пальто, чтобы не упасть. Он инстинктивно шагнул ближе. И всё. Мир будто замер. Ночь, снег, дыхание. Холод пробирает до костей, но между ними — жара, как пламя. Феликс видел её лицо — побледневшее, с мокрыми ресницами. Снег таял на её щеках, превращаясь в крошечные прозрачные капли. Он осторожно коснулся пальцами её подбородка, убирая мокрые пряди с лица. — Я же говорил… тушь потекла, — тихо произнёс он. Маринетт моргнула, слёзы хлынули снова. — Прекрати, пожалуйста, — прошептала она устало. — Как же я тебя ненавижу… Она смотрела прямо ему в глаза. Слишком близко. Слишком много боли. И вдруг — будто всё внутри сорвалось с цепи — Маринетт резко потянулась вперёд, схватила его за ворот и впилась в его губы. Резко. Неловко. Слепо. Феликс отпрянул, выдохнул — и снова посмотрел на неё. Она стояла, дрожа, губы чуть приоткрыты, взгляд потерянный. Она не понимала — что только что сделала. — Я тоже тебя ненавижу, — тихо сказал он, и прежде чем она успела отреагировать — сам притянул её к себе. Их губы столкнулись снова — на этот раз по-настоящему. Это не был нежный, робкий поцелуй. Это был порыв — голодный, безумный, отчаянный. Он целовал её так, будто через секунду всё исчезнет. Снег, ночь, дыхание — всё стало неважным. Маринетт сжала пальцами его пальто, будто боялась, что он уйдёт. Феликс ответил тем же, прижимая её к себе, чувствуя, как под его ладонями её плечи дрожат — не от холода, а от силы эмоций, прорвавшихся наружу. Мир вокруг будто растворился в белом шуме снега. Только они. Только этот миг. Слишком много всего не сказано — но сейчас слова были лишними. Она отстранилась первой, переводя дыхание. Щёки вспыхнули, взгляд дрожал. — Я… — начала она, но Феликс приложил палец к её губам. — Не говори. — Его голос был тихим, хриплым. — Просто… побудь. Она посмотрела на него — и впервые за вечер не заплакала. Просто стояла, глядя ему в глаза, и молчала. А снег всё падал, ложился на их волосы, таял на коже. Мир вокруг был холоден, но между ними — горело.

***

— Это что они такого делают? — спросили Том и Алан в один голос, замерев на месте. Перед ними, посреди парка, на фоне мерцающих огней и тихо играющей Snowman (которая, к слову играла уже раз двадцатый), стояли Феликс и Маринетт. Точнее, стояли — это громко сказано. Они буквально впились друг в друга так, будто пытались выяснить, кому достанется последний кусочек воздуха. — Ну точно, блять, не в прятки играют, — выдал Габриэль, не отводя взгляда. Амели приложила ладонь к губам, глаза у неё заблестели. — Сабин, Эмили… — голос дрогнул. — Помните, как мы мечтали, чтобы наши дети встречались? — Конечно, помним, — ответила Сабин с доброй улыбкой. — Только я не думала, что это будет выглядеть как сцена из апокалипсиса страсти. Вспышка. На столе — чай, свечи и пирог, который Амели испекла «в знак победы над коликами». — Помните, как мы мечтали о тихих вечерах? — спросила Эмили. — А теперь тишина кажется подозрительной, — ответила Сабин. — Или пугающей, — кивнула Амели. — Если тишина — значит, кто-то уже достал краску. Все рассмеялись. Минуту они просто сидели — редкий момент покоя. — Я иногда думаю, — сказала Амели тише, — что мы растём вместе с ними. — Мы просто стали другими, — ответила Эмили. — Да, — Сабин допила чай. — Но, к счастью, всё ещё мы. Вспышка. — Или как драка с элементами романтики, — добавила Эмили, едва сдерживая смех. Алан прыснул: — Я бы, конечно, вмешался… но боюсь за свою жизнь. Том покачал головой, наблюдая за сценой: — Когда я говорил “пусть они разберутся сами”, я совсем не представлял, что это будет похоже на фильм с экшеном и романтической линией одновременно. Феликс и Маринетт наконец оторвались друг от друга, оба запыхавшиеся, с щеками цвета спелой малины — от холода или от чего-то более интригующего, никто так и не понял. Они медленно обернулись… и замерли. Перед ними стояла целая делегация из родителей и…Адриана , освещённая мерцающими бенгальскими огнями. Лица — от восторга до полного шока. — Эээ… это не то, что вы подумали! — быстро выдохнула Маринетт, смущённо глядя на всех. — Увы, — мягко сказал Феликс, заглядывая в её глаза, — все уже всё подумали. Я люблю тебя. И, словно решив раз и навсегда расставить все точки, он наклонился и поцеловал её прямо на глазах у всех. На улице раздался оглушительный аплодисмент, кто-то свистнул, а кто-то просто захлопал руками, не скрывая улыбок. — Ну, — пробормотала Амели, вытаскивая брауни из пакета, — я знала, что наш десерт вызовет бурю эмоций, но не думала, что настолько!