That never-ending

– В тот вечер... ты бы действительно сделал это? – тяжелый выдох моментально пронёсся по комнате, как меч. И Драко пожалел о том, что осмелился это спросить. Гарри пропал. Пропал из этого момента в пучину своего раздробленного сознания того дня. Его плечи были напряжены. Он не смотрел в глаза. Не искал, за что зацепиться взглядом, просто уставился в пол. Это была та рана, ворошить которую было нельзя. Та защитная корочка, что сдерживала кровь. Что не давала выйти наружу разрывающейся на куски плоти и разрушала чувство фальшивой безопасности. Та ночь должна была остаться лишь той ночью. Тот несделанный шаг обязан был остаться забытым. Это не те чувства, что можно ворошить. Это не то прошлое, о котором можно просто напомнить. Это не то, что позволено трогать простым смертным. Боль — чистая и рушащая всё естество. Вера — треснувшая и режущая изнутри. Ненависть к себе — съедающая. Ядовитая. Не позволяющая трезво мыслить. Желание исчезнуть — то, что ломает представление о возможной спокойной жизни. Секунды растягивались в вечность. Тишина наполнилась гулом, заглушающим всё. Гарри чувствовал, как горло сжимается, а воздух становится густым, словно патока, не дающая дышать. Образ того края, той бездны, что манила и обещала покой, обещала встречи с теми, кого уже невозможно было вернуть, с кем не было счастливых моментов. Глаза разъедало, словно самым ядерным луком. Он не мог ответить. Слова застряли где-то глубоко, перекрытые судорожным спазмом, не дающим воспользоваться кислородом... Это было запретной зоной. Местом, куда нельзя пускать даже того, кто спас. Особенно того, кто спас. Потому что признать это вслух означало снова окунуться в ту бездну, снова почувствовать каждый атом той боли, которая чуть не лишила его всего. Под этой коркой обнажалась та мерзость, та самая гниющая рана, которая вызывала отвращение к самому себе. Это не было забыто. Никогда не было. Просто старалось быть нетронутым, прикрытым тонким слоем самосохранения. Драко, кажется, слышал это внутреннее сражение. Его подбородок медленно поднялся, и Гарри почувствовал, как на него лег тревожный, почти болезненный взгляд. Но не мог встретиться с ним глазами. Не мог позволить ему увидеть эту пропасть, это дно, эту самоненависть, которая так легко топила его ниже, чем вообще было возможно. Потому что в тот дождливый вечер он видел не лицо Драко, а свою дрожащую руку, протянутую в пустоту, и чужую, крепкую ладонь, что вцепилась в него, не давая сорваться. И тогда, на краю астрономической башни, он чувствовал себя мерзко, что так и не смог сделать этот шаг. А сейчас, после вопроса, чувство было ещё острее. Мерзко. От себя. Что он был там. Что вообще допустил это. Драко, кажется, понял это, не услышав ответа. Его плечи опустились ещё ниже, он протянул руку, но уже не останавливался. В тот момент, когда Гарри почувствовал, как внутри него окончательно что-то ломается. Когда понял, что нервная система дала сбой. Всё, что держалось в нём так долго, рассыпалось в прах. Горячие, обжигающие слезы, которые он уже не чувствовал, хлынули враз неконтролируемым потоком. Они текли по щекам, капали на одежду, смывали остатки притворной невозмутимости. А он дрожал, обхватив себя руками, и чувствуя разрушение. Своё разрушение. Драко шагнул к нему, не спрашивая, не колеблясь. Он притянул дрожащее тело к себе, крепко, но осторожно, обхватывая его руками. Это был не вопрос, не просьба – это было убежище. Грудь Драко была твёрдой, его запах – знакомый, успокаивающий, позволяющий дать волю этому сбою. Гарри уткнулся ему в плечо, и слёзы хлынули сильнее, теперь уже без попыток сдерживания. Это было отвратительно. Мерзко. Он чувствовал себя самым жалким существом на свете, но в то же время, в этих объятиях, появилось что-то, что позволяло ему дышать. Крошечное, хрупкое разрешение быть слабым. Быть тем, кто был почти сломлен, а теперь просто рыдал, обнимая того, кто вытащил его из бездны. Драко просто держал. Крепко. Не отпуская. И это было всё, что нужно.