Земле поклонись

Андрей никогда не думал, что ему понравится быть под землёй. Сначала ему и не нравилось. У подземного укрытия была и своя атмосфера, и свои правила – и вместе с тем исчерпывающий список того, что может произойти. С правилами было сложнее всего. Всё, что происходит в укрытии, должно оставаться в укрытии. Это было негласное правило, принятое ещё в первый день. А ниже уровня земли может случиться что угодно. Максим может биться кулаками о стены, Богдан – курить, а Игорь с Денисом – сидеть на бетоне и, отбивая ритм берцами, петь протяжно “Червону калину”. Иван может снова и снова глядеть на фотографию родившейся недавно дочери, гадая, сможет ли когда-нибудь подержать её на руках. Олег – перекладывать нож из одной руки в другую, раздумывая, пригодится ли он сегодня. Под землёй всякое может случиться. Особенно с Вовой. Андрей был уверен – в укрытии, что находилось метров на десять ниже земли, исчезали все условности. Исчезали привычные “пан президент” и “Владимир Александрович”, не было никаких начальников, шефов или боссов. Ничего не было. Чем ниже они спускались, тем меньше оставалось ярлыков. Медали спадали по мере спуска. Когда после первой воздушной тревоги они шли вниз, Андрей совсем иначе представлял себе расстановку фигур на доске. Вся президентская охрана должна была остаться на верхнем уровне. Спуститься ниже должен был только Максим. Предполагалось, что он останется у дверей на нулевом уровне, а сам Андрей, будто верный Цербер с глоком наперевес, остановится у самого входа в укрытие. В комнату имел право зайти только Владимир. Из всех них он был самым ценным. Для него – несколько ящиков с водой и консервированной еды.      Для него – два баллона с кислородом под койкой, для него – очистители для воды и воздуха в аптечке. Одна его жизнь стоила всего. Однако же, Зеленский не был бы Зеленским, если б не потащил всех за собой. Никто, конечно, не претендовал на президентскую комнату – охранники расположились вдоль коридоров нулевого уровня, а Максим с Богдан стояли у дверей в укрытие. Но вот Ермака Вова потянул за собой в комнату. Когда это случилось впервые, Андрей не смог возразить. Президент сжал его предплечье мёртвой хваткой, и с этим невозможно было бороться. С решимостью во взгляде он сказал, обрывая невысказанное ещё возражение: – Нет, ты со мной. С этих слов всё и началось.

***

Когда Зеленский затащил их обоих за двери, его пальцы всё ещё сжимали руку Андрея, а взгляд взволнованно бегал по лицу друга в поисках поддержки. В тот момент Ермак понял – не каждому этот десяток метров под землёй даёт “зелёный свет”. Богдан действительно может курить сейчас “последнюю” сигарету, а Макс – спускать всех собак на подчинённых. Но Андрей не может себе позволить проявить слабость. Для того, чтобы её мог проявить Владимир. Он выглядел так, будто бы на него упал камень размером с целую Вселенную. Зеленский рвано выпустил воздух сквозь зубы и резко прижался к Ермаку. В этом жесте было так много интимности – Андрей был уверен, что не заслуживает этого. Создавалось впечатление, что Вова просто перепутал человека, которому хотел бы открыться и подарить свою нежность. С другой стороны, они могут прямо сейчас погибнуть тут, под завалами. Может, прицельный удар по Банковой сотрёт Офис с лица земли. А может, вражеские группы перебьют всю охрану и они вдвоём останутся тут, за бронированным дверьми, и будут на месяцы растягивать доступные запасы. Может, это и вправду их последняя ночь. Поэтому, когда напряжённый и взволнованный Зеленский привстал на носки и несмело уткнулся ртом в уголок Андреевых губ, Ермак решил – все потери допустимы. Пусть так. Он мог дать Володе всё, что нужно, и это не усложняло их отношения. Выражение лица у Зеленского было совсем беспомощное. Он подавался вперёд с плотно зажмуренными веками и задыхался – будто утопающий, ища хоть какую-нибудь опору. Его окутало явное бессилие и не менее явное отчаяние. Андрею порой казалось, что он слышит чужие всхлипы. Так что Ермак замер, словно статуя, и ничего не предпринял в ответ, когда Зеленский поцеловал его в первый раз. Будто пугаясь собственного неясного порыва, тот сразу отстранился и стал похож на загнанного зверя. Мол, всё и без того совсем плохо, а он ещё и добавляет неприятностей своими глупостями. Андрей тут же ощутил острую потребность успокоить друга, а потому прижал к себе в крепком объятии и не сказал ничего. Зеленский уткнулся лицом ему в плечо, водил ладонями по спине и звучно выдыхал воздух. Через несколько минут он расслабился и отстранился уже немного отдохнувшим. Услышав оповещение про отбой тревоги, Владимир отошёл, спешно проводя языком по губам и открывая двери. И всё на этом. После первой тревоги 24 числа Андрей решил, что дело в случайности. Что Вова потянул бы за собой в комнату любого, кто стоял бы рядом. Дело не в том, кто находится рядом – дело в том, что есть хоть кто-то. В тот день в Киев прилетело несколько ракет. Было несколько воздушных тревог, и каждую из них Зеленский ощущал как первую. Потирал виски, устало качал головой и дрожал. И каждый раз тянул Андрея за собой в комнату, дышал ему в плечо и после выходил, успокоившись хоть немного. И вот это обстоятельство уже добавляло некоторую неловкость положению. Не сказать, что они не были близки до войны – они обнимались, поздравляя друг друга с днём Рождения; сидя в ресторанах, иногда соприкасались коленями. Конечно, в их отношениях было место прикосновениям. Но теперь ситуация была… иной. Возможно, иным теперь был смысл. Жар тела больше не казался природным или случайным, а приобретал почти сакральное значение: вот он, Зеленский, на пороге смерти жмётся к его рукам. И зимой, на глубине десятка метров под землёй, Ермаку было слишком жарко. Такого не было даже во время отпуска в Италии, чтоб от близости Зеленского потели ладони. Если в первые два дня Ермак просто стоял, позволяя Вове касаться так, как хочется, то позднее он научился несмело касаться в ответ. Мог, к примеру, положить ладони на чужую спину, греть руки на чужой шее или даже зарыться пальцами в жёсткие волосы. Каждое прикосновение не было похоже на предыдущее. Иногда Вова обвивал ему шею руками, а иногда по-дружески стискивал плечи. Но чаще всего он обнимал Ермака со всех сторон, ласково блуждая по спине ладонями. Иногда такие объятия были лёгкими и воздушными, а иногда пальцы на плечах сжимались так сильно, что прикосновения балансировали на грани между “приятно” и “больно”. Такая связь заставляла их чувствовать себя неловко. Когда они поднимались наверх, то нелегко было думать – а что дальше? Под землёй они касались друг друга плечами, локтями или щиколотками. Они были настолько близко, что чувствовали, как мурашки бегут по чужой коже. И каждый раз между ними безмолвно повисал вопрос: что дальше? Стоило только оказаться наверху, и Вова снова становился Владимиром Александровичем. Зеленский шёл впереди, и Ермаку казалось, что он наблюдает за чудом сотворения мира – того момента, когда первый живой организм выходит из воды и встаёт на ноги. Страх сменяется злостью, неуверенность – решимостью. У Вовы на лице снова маска, а на теле – деловой костюм. Охранники, что идут за ними, снова спокойны. Они уже не прощаются мысленно с родными и близкими. На поверхности всё вставало на свои места. Только вот для Ермака ничего не меняется. Однако же он старается не зацикливаться на этом. Андрей думает: раз объятия помогают Вове чувствовать себя лучше, значит, так и должно быть. Всё это ничего не стоит. Ничего личного.

***

Ему самому становилось горько, стоило только услышать чужой плач. Он понимал, что нервы у Вовы натянуты до предела – в такие моменты безудержно хотелось забрать себе чужую боль. Казалось, что Ермаку будет легче справиться с ней. Он ни единого дня не сомневался в Зеленском. Знал, что тот способен на всё и даже чуточку больше. Но в его руках Вова, хоть и оставался сильным, всё же казался маленьким и мягким. Вовино отчаяние ощущалось в самом воздухе, а в комнате оседало тяжёлым туманом. Иногда от этого чувства так было горько, что Ермак переключался на что-то другое. Взглядом он цеплялся за воду, которую складывали в ящиках возле стены, а слухом – за одинокие отзвуки в коридоре. Однако всё же тактильность одерживала верх над всеми другими чувствами и он, не сдерживаясь, водил носом по Вовиной макушке. Андрей чувствовал себя вором, крадущим чужие глубокие вдохи. Такая близость кружила голову и заглушала разум, но он по-прежнему считал всё происходящее случайностью. Просто они оба боялись погибнуть. Иных причин нет и быть не может.

***

Они проводили в таких объятиях время до весны, пока в первых числах марта Зеленский вновь не прижался к его губам. Этот поцелуй уже не был ни встревоженным, ни неуверенным. Теперь он не спешил отстраняться, а прильнул к чужим губам и замер в ожидании. Андрей решил не думать об этом: хочешь – бери; если тебе это нужно, то я тебе это дам. Он не отвечал на поцелуй, но и не возражал. Не перехватывал инициативу, но отдавал её Вове. В этом невинном касании губ они провели первую неделю марта. Зеленский прижимался к его губам и замирал; немного постояв, отстранялся, тяжело дыша, и прислонялся лбом. Через какое-то время снова касался Андрея губами. И так всю тревогу. А Андрей стоял и позволял. К марту он успел привыкнуть к этой комнате под землёй. Чем дальше, тем чаще тревоги затягивались на несколько часов. Со временем они стали брать с собой в укрытие некоторые рабочие документы – те, которые можно было брать вниз. Они располагались на койке и брались за звонки или переписку. Андрей опирался на стену, а Вова, прислоняясь спиной к изголовью, закидывал на него стопы. И здесь, на твёрдом матрасе, работалось не меньше, чем в просторных залах Мариинского дворца или в технологичных кабинетах Офиса. Переплетая ноги под шерстяными коврами, Ермак думал, что не так уж и плохо находится под землёй. Если, конечно, от этого не прекращается активная работа. И именно тогда в этом укрытии, между потолком и серыми, слегка сырыми коврами, затаилось так много печали и тоски, что находиться там становилось попросту невозможно. Они негласно договорились – в укрытии не говорить ни слова друг другу. Связь между ними сохранилась в жестах и прикосновениях, потому что слов в их общем горе не нашлось. Спускаясь под землю, нужно было готовить себя к тому, что в ближайшие часы они не заговорят. Это был их подземный клуб “Диоген”. И они оба радовались тому, что свои печали не нужно было облачать в слова. А поднимаясь наверх, Ермак понимал: всё остаётся как прежде. По-прежнему кружится вокруг Солнца планета; по-прежнему само солнце встаёт на восходе. На поверхности только особенно заметно было, что в Офисе температура ниже на несколько градусов, чем в укрытии. И гораздо более шумно. Удивительно было – вниз спускалось одновременно почти десять человек, но гула от них не было никакого. Они с Владимиром не говорили в укрытии. Максим же, если и подавал голос, то коротко и тихо – все распоряжения были понятны с одного кивка головой. А Богдан и вовсе не издавал ни звука. Другие охранники говорили только шёпотом. Поэтому тяжело было примириться с шумом после нескольких часов, проведённых в укрытии. Слух уже стал отвыкать от гула, а зрение – от чрезмерного света. Заново приходилось вспоминать: кто они, где они, что делали сегодня и что стоило сделать завтра. С каждым отбоем тревоги они как будто просыпались после затяжного сна. Если ощущать пребывание в укрытии как крепкий сон – легко закрыть глаза на то, что там происходит. С этим проще мириться; проще убеждать себя в том, что всё хорошо. В конце концов, мало ли, что могло присниться. Один раз Андрею приснилось, что он совсем без зубов и из-за этого стыдится фотографироваться. А в другую ночь ему приснился летящий в воздухе огонь, который никак не хотел тушиться водой. И что с того? Всякая сказка может привидеться. Среди всего происходящего маленькие телесные традиции президента Украины во время воздушных тревог не были чем-то особо удивительным. Была середина марта. Когда посреди привычного обряда Владимир вдруг стал касаться его губами, Ермак сперва удивлённо отшатнулся. Зеленский уже не выглядел таким испуганным, каким был в феврале. Казалось, в его взгляде было намного больше осознанности, чем раньше. В глазах смешались тепло и решимость. Именно так Ермак и понял: Владимир осознаёт, что происходит. Вова постоял ещё несколько мгновений, а затем положил руки ему на плечи и коснулся Андреевых губ настоящим теперь поцелуем. Владимир изумительно целовался. Это больше не было похоже на почти религиозное прикосновение губ. Теперь Зеленский целовал его мокро, желая дотронуться языком до чужого рта. Андрей же вновь всё ему позволил: хочешь – бери, пан Президент. И пан Президент брал. Он целовался столь же изобретательно, сколь и горячо, будто расписывая языком узоры. Зеленский жадно вылизывал его, пробуя на вкус то верхнюю, то нижнюю губу. А в какой-то момент и вовсе недовольно сжимал пальцами Ермаку подбородок, будто бы отдавая немой приказ – раскрой шире губы. Раньше они никогда не занимались ничем подобным, однако же каким-то образом Владимир всё делал слишком умело. Знал, как заставить дрожать и плавиться, чувствуя, как расходится по телу нездоровый жар. И каждый раз, когда раздавался короткий стук Максима, означавший отбой тревоги, Зеленский зачарованно проводил языком по своим губам с короткой усмешкой. И каждый раз Андрей решительно хотел не забывать ничего, прикрывая веки. Но стоило подняться на поверхность – и тут же возвращалась прежняя их жизнь. Владимир Александрович Зеленский был президентом Украины наверху и напуганным Вовой внизу. И Ермак позволял ему эту двойственность. Всегда позволял. В середине того же марта их пребывание в укрытии всё больше напоминало совместный быт. Однажды Владимир на входе стянул с себя ботинки, и по серым коврам укрытия они стали ходить босиком. А ещё через несколько дней после этого случая он взялся вытирать шваброй разлитую воду. Андрей никогда и не задумывался, кто из них должен поддерживать порядок и чистоту в комнате. При каждом спуске он чувствовал запах озона, словно после кварцевания, но вид швабры в руках президента… Это было одновременно и самой привычной, и самой неожиданной картиной из всех, что Ермаку доводилось лицезреть. И никто под землёй не предупреждал его об этом чуде. Всё это просто случалось.

***

До конца марта они целовались. Иногда горячо и неаккуратно стукаясь зубами, иногда – лениво сминая чужие губы. Иногда Владимир был совсем тихим, иногда – звучно выдыхал воздух с тяжёлым стоном. Поцелуи всегда были разными. Андрей думал: я отдам всё, что у меня есть и всё, чего у меня нет. Он позволит что угодно, если только Зеленскому это нужно. И в этом не было ничего личного. Это его прямая обязанность: осуществлять общее управление Офисом, направлять его деятельность на эффективное исполнение Президентом Украины обязанностей, возложенных на него Конституцией. Если для эффективности Зеленскому нужно немного позажиматься при воздушной тревоге, то почему бы и нет? Андрей мог это устроить. Вова кусался, лизал, пробовал на вкус припухшие губы, касался, стискивал, царапал ногтями плечи, водил ладонями по спине, гладил пальцами щёки. Вова. Владимир Александрович злился, кидал телефон в стену после особо трудных переговоров, скидывал со стола все папки, в обиде стучал вилкой по тарелке и задумчиво клацал ручкой, слушая отчёты. Владимир Александрович. Чёткая последовательность рождала привычку. Вова всегда был уверен в своих желаниях, и потому неуместное вначале чувство стыда было после похоронено волнительным предвкушением. Владимир Александрович следовал за Максимом в укрытие и с каждым шагом всё больше становился Вовой. И после этой метаморфозы, за закрытыми дверьми, он целовал Андрея в шею, чуть выше края футболки. Ермака колотило и било дрожью. Сложно было заставлять себя двигаться даже на миллиметр. Оставалось лишь стоять столбом и разрешать делать с собою всё, чего хотелось Зеленскому. Он чувствовал себя одновременно и камнем, и глиной. Чего не сделаешь ради надлежащей работы президента Украины? В этом всё ещё не было ничего личного. Намного сложнее было не выносить это на поверхность. Весь этот трудный март Андрею приходилось прикладывать всё больше и больше усилий, чтобы сохранять ледяное спокойствие. Он не мог сразу опомниться, стоило Зеленскому передать ему папку или спросить буднично, всё ли у него, Ермака, в порядке. Как рождественская ель, обычные совсем вещи обвешались глубоким смыслом и Андрей, ожидая увидеть на поверхности Вову, а не Владимира Александровича, понимал: когда-то замигают огоньки на гирлянде вокруг этой ели. Он стал украдкой смотреть на Владимира Александровича, пытаясь застать того врасплох. Ермак смотрел пристально, ожидая, когда Зеленский оступится и выдаст себя. Может, проведёт вдруг пальцами по его руке, передавая ручку? Или усмехнётся ободряюще, заметив грусть или гнев во взгляде Андрея? Ермак всё не мог перестать ждать – ждать, сам не зная, чего ждёт. Ель должна была загореться.

***

А в начале апреля Вова впервые потёрся своим стояком о бедро Андрея. Неведомая волна накрыла всё тело. Зеленский был ощутимо возбуждён, и от этого становилось неловко до чёртиков. От неожиданности из груди будто вышибло весь воздух. Всё остальное было уже привычно: Вова ошалело водил ладонями по его плечам, а Ермак скромно грел руки на чужом поясе. Это стало уже традицией. Но чувствовать бедром чужое возбуждение было ошеломительно дико. Ермак даже, не будучи в силах сдержать интерес, глянул вниз, чтобы быть совсем уверенным в том, что почувствовал. Ощущение было верным: штаны у Вовы недвусмысленно выпирали в конкретном месте, и ошибки здесь быть не могло. Внезапная паника едва не сбила его с ног. Он застыл, чувствуя, как сердце учащённо гоняет по венам кровь, а в затылке нарастало боль, словно у него была горячка. Голова нервно дёрнулась. Зеленский не был глуп и потому сразу понял чужое беспокойство и, видимо, заметил взгляд Андрея. Где-то минуту он оставался на расстоянии и затем сделал на пробу шаг вперёд, ожидая хоть какой-нибудь реакции. Ермак провёл рукой по лицу и, отважившись, шагнул навстречу, прижимаясь губами в новом поцелуе. В этом всё ещё не было ничего личного. Обниматься, целоваться, тереться – всё, что угодно. Всё, что происходит под землёй, под землёй и остаётся. Так что если его друг, товарищ и начальник хочет немного выпустить пар, то почему бы и не позволить этому случиться? Зеленский полез руками под футболку, проводя по животу огрубевшими ладонями и продолжая выцеловывать горячий рот. В одежде было жарко и липко; острее чувствовалась нехватка воздуха в укрытии. Между желанием хрипеть, скулить и выть Андрей успел даже сделать себе пометку: обновить бы здесь систему вентиляции. Он искренне пытался думать о трубах и вентиляционные шахты, пока Зеленский, не смущаясь ни капли, почти седлает его через одежду. Он чувствовал, как Вова резко и теперь уже точно нарочно тёрся об него, слыша всё больше и больше непристойных звуков. У Ермака впервые появился шанс ощутить, как рождаются стоны в груди Зеленского. Андрей чувствовал эти стоны на уровне вибрации, чувствовал, как поднимается звук по горлу и как остаётся он на языке.

***

Со временем Андрей научился быть честным хотя бы с самим собою. Он уже признавался себе в том, что ему нравится эта чувственность. Он, конечно, не видел в этом никакой романтики, но то, как Владимир сходил с ума, всё активнее двигаясь на его коленях, не могло не льстить и не тешить Ермаку самолюбие. Оглядываясь назад, он смеялся над прошлым собой – над Андреем, который был уверен: Зеленский неосознанно тянет именно его за собой в комнату при каждой тревоге. Весной уже сложно было представить, чтобы кто-то другой был на его месте. Невозможно, чтобы Зеленский мог так неистово седлать чужие бедра. Невозможно, чтобы он так жадно вылизывал чужой рот. Ермак понимал всю глупость собственных мыслей. Однако же, представляя Зеленского с другим, Андрей чувствовал необъяснимую дыру в груди, чувствовал, как ему становится дурно. Но честность с самим собой оказала ему медвежью услугу: Андрей понял, что ему нравится его положение и не мог не воспользоваться этим. Он перестал отказывать себе в желании смотреть на президента безотрывно на каждом совещании и в перерывах между ними. Позволял себе даже напоминать Зеленскому о необходимости есть и спать. Если президент сделал его своим приближённым, то почему бы не брать по максимуму из этой близости? Почему бы не раствориться в ней? Почему бы не вплести в себя эту близость? Иногда он задумывался о том, как всё выглядит со стороны. Эта самоотверженность приводила к всеобъемлющему внутреннему отчаянию. Ему казалось, что каждый раз, когда он смотрит на Владимира, в его взгляде есть что-то такое жалобно-щенячье, что невозможно было не ощущать физически все его невысказанные просьбы. Ермак не был безумцем и не считал всё происходящее в укрытии выражением каких-то высоких чувств или, того хуже, любви. Конечно, речь шла про удовлетворение базовых физических потребностей. А в условиях стресса гормоны играли и тело просило… То есть он, конечно, ни капли не ощущал себя героем чужого романа, однако представить на своём месте, к примеру, того же Максима было… больно? Столь же больно было бы представить кого-либо ещё на посту главы Офиса президента. Хотелось просто верить – существует то, что можно доверить только ему, Андрею. Владимир Александрович доверил ему Офис. Хотелось, чтобы Владимир доверил ему и свои страхи. Если лекарством от напряжения были касания, то Андрей готов подарить их. И теперь уже сам выучился понимать, как именно Владимир хочет коснуться его сегодня. Это происходило по-разному. Иногда Андрей зажимал Владимира между собой и стеной и тот отчаянно выгибался, не имея сил остановиться. Иногда сам Владимир останавливал Ермака у стены и остервенело касался везде, где только мог дотянуться. Но вот чаще всего Андрей располагался на койке, опираясь спиной на холодную стену, а Владимир садился ему на бёдра. Он часто облизывал губы, не переставая плавно двигаться на коленях Андрея. Его стоны отбивались от серых бетонных стен и громом отдавались в ушах Ермака. Сложно было отвести взгляд от поблёскивающих Володиных губ. Становилось особенно трудно, когда Вова начинал двигаться нарочито медленно, будто бы пытаясь притвориться невидимым. Когда он приподнялся, почти обрывая любую связь, а затем снова сел на колени, Андрей понял: его неожиданно сильно раздражает одежда, ставшая теперь преградой. Еще большей неожиданностью стало то удовольствие, которое Ермак получал от всего происходящего. Вову хотелось теснее прижать к себе – руки Андрея касались его, то ли желая остановить, то ли прося о чём-то большем. Принять решение было невозможно: ладони крепко сжимали поясницу Зеленского, направляя теснее и ближе. Андрей и не заметил, как сам стал слишком чувствительным к этой связи. Всё сложнее становилось держать себя в руках, не выпускать из укрытия эту тайну. Он поймал себя на мысли: он ждёт каждого спуска в подвал. В этом было невозможно признаться даже самому себе – но только там, на глубине десяти метров под землёй, он мог обрести всё, чего так болезненно искал. Он теперь чаще вспоминал маленького себя. Вспоминал, как нетерпеливо ждал Рождества. Вот он: дома, ёлка уже украшена, подарки празднично расставлены под ней. Но ни один подарок не может быть открыт, пока не наступит то мгновение. И вдруг Андрей понял, что ждёт. Того мгновения.

***

В середине апреля Вова, уже привычно прикасаясь к чужому бедру, вдруг взял руку Андрея и прижал к своей промежности. Ермак чутко следил за этим жестом, вновь не предпринимая никаких действий. Он наблюдал за собственной рукой. Так непривычно было видеть, как она покоится на чужом паху – но Андрей словно не мог двинуться. Как положили его руку, так она и лежала, будто бы стала мраморной. По крайней мере, до того момента, пока Зеленский не накрыл его ладонь своей, сильнее сжимая. Тогда из его груди вырвался то ли стон, то ли писк – и Андрей сам резко подался вперёд. В спешке он пытался сцеловать чужое удовольствие, будто оно было запретным или даже позорным. Зеленский закинул руки ему на шею, и Ермак уже активнее стал сминать его через штаны. Он слушал, как тяжело дышит Президент. Андрей понимал, что всё происходящее – это почти дрочка. А почти дрочка – это почти гейство. Вскоре Вова совсем уже откровенно выгибался и ломался в Андреевых руках – было видно, что оргазм уже близко. И отчего-то в этот самый момент Ермак решил остановиться. Владимир заскулил разочарованно на одной ноте, смотря на Ермака каким-то тяжёлым взглядом. Андрей же, не разрывая зрительного контакта, смело расстегнул чужие штаны и полез рукой под бельё. Вот этого никто из них не ожидал. Вова раскрыл рот в немом стоне и продолжал смотреть на Андрея. Сердце клокотало в груди. Ермак же ловил неожиданно сильный, неподдельный кайф от ощущения чужого члена в руке. Он резко выдохнул, как только почувствовал под пальцами голую кожу и услышал Вовины всхлипы. Стояк у Зеленского был горячий и пульсирующий. Размер идеально лёг Андрею в руку, а кожа казалась совсем уж бархатной. Ермаку самому хотелось стонать от того, как податливо плавится Вова в его руках. Андрей двигал рукой аккуратно и медленно, слухом ловя стоны и задушенный вой. Он провёл большим пальцем по головке, растирая выступившую смазку. Зеленский опустил голову и вцепился пальцами Ермаку в плечи. Оторваться от Зеленского, все ощущения которого обострились до предела, вынуждая дрожать и подаваться из стороны в сторону, было невозможно. Андрей неотрывно, с каким-то почти эстетическим удовлетворением следил. Смотрел, как его собственная рука скользит по Вовиной коже, как большой палец раз за разом очерчивает головку и плавно ласкает уздечку. Президент вдруг особенно надрывно застонал в его руках. Андрей перевёл на него взгляд, переполненный желанием и бесконечной нежностью. Вдохнуть полной грудью не получалось. И остановиться не получалось тоже. Ермаку совсем снесло голову. Он вдруг начал жарко выцеловывать Вовин кадык и не мог перестать зажимать его между собственным телом и стеной, одновременно ускоряя движения руки. Взгляд у Зеленского был пустым и в то же время разгорячённым. Казалось, что он – такой растерянный и возбуждённый – ходит по краю, и нужно лишь подтолкнуть его к этой пропасти. Оставалось только ещё быстрее двигать рукой. Когда Зеленский кончал, то стискивал зубами Андрею плечо и намертво цеплялся пальцами за чужую рубашку. Он никогда не издавал таких звуков, никогда не дышал так тяжело и не краснел так сильно – до этого самого момента. Ермак даже прижался ближе, только бы эти звуки не растаяли на чужих губах. Вова поднял на него влажный взгляд – и в этих слезах Ермак почувствовал свою власть. И это чувство пьянило его. Он видел наяву покорность Владимира и не мог надышаться этим осознанием. Тут, под землёй, всё происходящее кружило голову, а глаза застилало мутной пеленой. И позже, смывая с руки следы чужой спермы, Андрей вдруг понял, что смыл вместе с ней и последнее “ничего личного”.