Кошмары

Они приходили каждую ночь.

Сначала — легкая рябь на краю сознания, будто кто-то провел пальцем по поверхности тёмной воды. Потом — шепот, сотканный из страхов, которые ты даже назвать не можешь. И наконец — они. Маленькие кошмары. Не чудовища из сказок, а что-то более личное, более липкое. Страх, что тебя не поймут. Ужас от собственной неловкости. Тягучее, назойливое чувство, будто ты вечно стоишь за стеклом, а мир гудит за ним без тебя. У каждого человека есть свой монстр: пугающий, ужасный, маленький, большой. Но есть не человек, ни нечто, а просто что-то, что пугает до бешеного стука сердца, до потных ладошек и мысли в голове о том, чтобы это закончилось и побыстрее. Для Сынмина этим «что-то» была пустота. Гулкая, безвоздушная. Но в ней, в этой пустоте сна, он со временем начал находить то, чего ему так не хватало наяву. Лишь во сне Сынмин находил то, что ему нужно — поддержку, дружбу. Во сне можно было представить тепло, смех, плечо рядом. Но с каждым утром реальность, холодная и четкая, вымывала эти образы, как волна — надпись на песке. Но можно ли найти хоть что-то в реальности? Он уже почти не верил. Его мир сузился до размеров комнаты, а главными собеседниками стали тени на стене и тишина, которая звенела в ушах. Иногда монстр — страх одиночества, который понемногу добирается до тебя ночью. А что, если этот монстр не приходит, а просто живет в тебе, тихо и постоянно? Тогда ночь лишь обнажает его. Сынмину не всегда снилась пустота, в детстве так точно. Тогда были просто страшные картинки: темнота со светящимися точками, напоминающими глаза, которые смотрели на него, пытаясь сказать, что он не один. Он просыпался и бежал к родителям, и они прогоняли монстров. Теперь не к кому было бежать. Они стали привычным фоном, частью пейзажа его сознания, были его тягучим повторяющимся фильмом, как карамель, которая прилипает к зубам. От карамели можно избавиться, от монстров нельзя. И Сынмин сдался и настолько привык к монстрам, что даже начинал любить их, ведь пустота ещё хуже. Но легче ли подружиться с монстрами, ведь те скорее всего тоже хотят любви? Однажды, в особенно глубоком и ясном сне, он не побежал. Он повернулся к тем самым светящимся глазам в темноте. Это был не просто страх. Это была фигура — высокая, с острыми контурами, но без четких черт. Монстр. Его монстр. Тот, что пожирал его. Сынмин протянул руку — не в жесте защиты, а в жесте приветствия. И монстр замер. Но, пытаясь подойти к ним поближе, те лишь смотрели на него злобно, показывая свои когти и клыки, пугая своими жуткими улыбками. Он не любил такие улыбки. Этот тоже оскалился, но Сынмин не отступил. Он просто смотрел, признавая его существование. Признавая, что этот ужас — его собственный. И тогда что-то изменилось. Оскал смягчился, острые когти втянулись. Светящиеся глаза прищурились, изучая его. Монстр перестал быть просто воплощением страха. Он обрел имя. Минхо— это имя само появилось в его голове и идеально подходило. Минхо — его личный монстр, который решил остаться с ним. Он не стал добрым. Он был колючим, саркастичным, иногда по-прежнему пугал Сынмина до дрожи. Но он был его. Он не охотился больше. Он просто… находился рядом. В темноте сна он шел рядом, и пустота отступала, потому что ее заполняло это странное, жутковатое присутствие. Понемногу те переставали за ним охотиться, будто потеряли интерес к этой жертве. Потому что Сынмин перестал быть жертвой. Он нашел в самом центре своего кошмара нечто парадоксальное — того, кто останется, когда все остальное уйдет. Друга? Защитника? Возможно, всего понемногу. Минхо стал мостом. Не между кошмаром и реальностью — эта пропасть оставалась слишком широкой. А между абсолютным одиночеством и возможностью вынести его. Сынмин все еще просыпался в тихой комнате. Все еще чувствовал холод реальности. Но теперь, засыпая, он знал, что его там ждут. Не светлые грезы, а его личный, острый, принятый монстр. Его маленький кошмар, который стал его единственной, самой верной и самой странной опорой. И в этом была своя горькая надежда.