Золотая удавка

Вечер в отеля тянулся, как раскалённый мёд — густой, липкий, обволакивающе-бесцельный. Воздух был насыщен немой музыкой совместного безделья: лёгким скрежетом, приглушённым дыханием, тихим шуршанием страниц. Это был редкий момент кажущегося затишья, примечательный своей неестественной полнотой. Даже Хаск, чьё присутствие здесь обычно угадывалось лишь по пустой барной стойке или чуть сдвинутой книге, пребывал здесь во плоти. Он вжался в угол дивана, словно стараясь занять как можно меньше места в материальном мире, а его стеклянный, ни на чём не фокусирующийся взгляд был направлен в пространство где-то между диванной ножкой и плинтусом. Энджел, развалясь рядом, ритмично постукивал ногтем по спинке дивана, выводя беззвучную дробь, и его многозначительные взгляды, которые он бросал в сторону Хаска, разбивались об эту непробиваемую апатию, как волны о скалу. Аластор восседал на другом диване, и его поза была образцом изысканной скуки. Рядом Нифти что-то шипела себе под нос, вязая крючком что-то агрессивно-розовое и колючее. Аластор время от времени бросал беглый взгляд на её работу, и угол его неподвижной улыбы чуть дрожал — то ли от усмешки, то ли от тихого раздражения. У его ног, словно у подножия безразличного идола, Бакстер возился с каким-то сложным механизмом. Металлические частицы тинькали о паркет, а его сосредоточенное, лишённое эмоций лицо было освещено холодным, техногенным сиянием маленькой лампы, прикрепленной к его же собственному ободу. Он был островком целенаправленного действия в море стагнации. Рядом, в огромном, похожем на трон кресле, разливался Люцифер. Ноги были закинуты на резной подлокотник, а в руках, поднятых перед самым лицом, он держал раскрытый том. Но взгляд его скользил поверх строк, неподвижный и мутный. Он казался самым громким пятном тишины во всей комнате. Чуть ближе к центру, на диване, образовали сонный дуэт Вегги и Черри. Черри посапывала, уткнувшись лицом в подушку. Вегги, напротив, сидела с неестественно прямой спиной, уставившись в стену горящими глазами — её энергия, не находя выхода, копилась внутри, грозя вот-вот вырваться нервным взрывом. А над всем этим парила Чарли. Она стояла у огромной грифельной доски, испещрённой безумными схемами, стрелочками и надписями вроде «Театр доверия!» или «Кружок взаимного прощения (без сарказма?)». Стопка бумаг в её руках казалась таким же естественным атрибутом, как скипетр у короля. Её улыбка, широкая и искренняя, мягко скользила по собравшимся, пытаясь — и безуспешно — найти точку опоры, зацепиться за чей-то встречный взгляд. Она смотрела на это собрание душ, эту коллекцию отдельных, герметичных вселенных, и в её глазах, помимо надежды, читалась тень вопроса: как же собрать этот разрозненный, скрипучий механизм в нечто целое? Воздух был густ от невысказанного. Каждый был в своем, и только тихий скрежет шестерёнок у ног Аласторс да бессмысленная дробь пальцев Энджела нарушали тяжёлое, почти осязаемое молчание. Сцена была готова. Не хватало лишь искры, которая должна была упасть в эту бочку пороха вежливого безразличия. Тишину разорвал звук — не громкий, но настолько нелепый и человеческий в этой атмосфере застывшей театральности, что он прозвучал как выстрел. Люцифер чихнул, резко и беспомощно, как котёнок. Резкое движение сбросило баланс. Тяжёлый, богато украшенный том о вечных муках соскользнул с его пальцев и с глухим, сочным «шлёпком» приземлился ему прямо на лицо, закрыв его целиком. На мгновение воцарилась мертвая тишина, нарушаемая лишь тихим «тиньком» детальки, выпавшей из рук Бакстера. Потом — прорвало. Сначала это было сдавленное фырканье с дивана, где сидели Хаск и Энджел. Хаск вдруг издал странный звук, похожий на лопнувший паровой клапан, и тут же зажал морду лапами, но плечи его затряслись. Энджел, не стесняясь, прыснул громким, визгливым смехом, закатившись на спинку дивана и схватившись за живот. Заливистый, неконтролируемый смех Нифти подхватил эстафету. Она хохотала так, что розовое вязание выпало у неё из рук, а крючок покатился под диван. Она буквально задыхалась, указывая дрожащим пальцем на короля, чьи короткие ноги беспомощно дёргались в воздухе из-под книги. Аластор лишь усмехнулся — одинокий, резкий звук, похожий на щелчок ножниц. Он медленно откинул голову на спинку дивана, и его взгляд, полный ядовитого веселья, скользнул с комичной фигуры Люцифера на Чарли. Он ждал. Ждал кульминации. И она наступила. — Я кому вообще всё это рассказываю!? — В её глазах, секунду назад полных надежды, бушевала настоящая буря отчаяния и ярости. — Меня одну что ли волнуют эти искупления?! Идеи?! Курсы по социализации?! Она с размаху швырнула на пол стопку бумаг. Листы, испещрённые планами спасения, взметнулись в воздух белой метелью, разлетелись по паркету, задели торшер. Не останавливаясь, Чарли плюхнулась в ближайшее кресло, сгорбилась и взвыла. Смех моментально угас, сменившись гнетущим, виноватым молчанием. Даже Энджел притих. Тогда, медленно, с театральной неловкостью, Люцифер снял книгу со своего лица. На его персиковых щеках отпечатался золотой тиснёный узор с переплёта. Он не смотрел на дочь. Его взгляд, внезапно усталый и не по-королевски мягкий, блуждал по потолку. — Чарли, дорогая… — начал он, и его голос звучал непривычно тихо. Он сел прямо, откашлялся. — Дело не в том, как хорошо ты рассказываешь. И не в том, насколько ты стараешься. — Он наконец посмотрел на неё, и в его глазах была странная смесь отцовской боли и древней, как сам Ад, мудрости. — А в том… кому ты это рассказываешь. Он сделал паузу, дав словам повиснуть в воздухе, тяжёлым, как свинец. Его взгляд, казалось, на мгновение скользнул по Аластору, чья улыбка стала чуть шире, а затем обвёл всех остальных: скучающих, равнодушных, погружённых в себя. — Ты пытаешься накормить изысканным тортом существ, чей желудок переваривает только пепел. И учишь песням тех, кто слышит лишь тиканье собственных часов. Люцифер поднялся с кресла, и движение его было неожиданно естественным, без обычной показной театральности. Он потянулся, словно сбрасывая с себя не только пиджак, но и груз королевской роли. Стянутый пиджак он бросил на спинку кресла, следом полетела шляпа. Маленькая золотая змейка с её тульи ожила, извиваясь, переползла по воздуху и обвилась вокруг его запястья, замерши холодным браслетом. Он встал на то же место у доски, где только что бушевала Чарли. Стоял, глядя на разбросанные листы, и вдруг казался не усталым комиком, а властным монархом. — Знаешь, Чарли, — начал он, и голос его звучал уже не утешительно, а аналитично, почти холодно. — Твоя главная ошибка в том, что ты пытаешься устранить симптомы, а не лечить болезнь. Поливаешь засохшее дерево, вместо того чтобы докопаться до сгнивших корней. Вот, скажем... — Он замялся, щелкая пальцами. Золотая змейка на его руке подняла головку с нефритовыми глазками. — Тот учёный. Змея. Думаешь, он искупился здесь, у нас? Просто так? Люцифер усмехнулся, но в усмешке не было веселья. Он наклонился, подобрал один из ближайших листов с планом «групповой терапии» и, аккуратно сложив остальные стопкой, положил её Чарли на колени. Жест был одновременно заботливым и снисходительным. — Он искупил свой грех ещё при жизни. Осознал. Пожертвовал. Всё было кончено задолго до того, как он сюда попал. А здесь... здесь он просто доживал. Люцифер выпрямился и обвёл взглядом комнату. Его палец с обвившейся вокруг него змейкой указал в сторону Хаска. Тот насторожился, его уши едва заметно дрогнули. — А этот. Ты знаешь, почему он умер? Я почти уверен, что дело в азарте. Я прав? Хаск не ответил. Он лишь глубоко выдохнул, но его молчание было красноречивее любых слов. В комнате повисло напряжённое внимание. Даже Нифти кататься по дивану, а Черри приоткрыла один глаз. Все теперь наблюдали не за Чарли, а за ним. За королём, который расхаживал у доски, играя с живой золотой змейкой, как с безделушкой, и говорил вещи, от которых по коже бежали мурашки. — На самом деле, — продолжил Люцифер, и его тон стал ещё более безжалостно-логичным, — даже не каждый здесь способен на искупление. Пока сам не захочет. А захочет ли? — Он мягко оперся руками о спинку кресла Чарли, нависая над ней, но глядя на остальных. — Но, Чарли, милая... Они же грешники. Их природа, их суть — в этом падении. Им бесполезно что-то доказывать. Это всё равно что пытаться убедить пламя не жечь. И тут его взгляд, холодный и отстранённый, остановился на Аласторе. Тот сидел всё так же непринуждённо, лишь слегка перевалившись на подлокотник, его улыбка была спокойной и всепонимающей. Казалось, он не просто слушал, а проверял каждое слово Люцифера на звук, оценивал тон. Их взгляды встретились на мгновение — взгляд древней усталой истины и взгляд вечного, голодного к ней интереса. В воздухе запахло не конфликтом, а чем-то более опасным — признанием. Признанием в том, что они оба видят игру, в которую пытается играть Чарли, с одного и того же, безнадёжного ракурса. Люцифер тихо хихикнул — звук был сухим и безрадостным. — Так что, может, хоть кто-то тут готов рассказать, как умер? — Он медленно провёл взглядом по столпившимся. — Давайте. Если хотите измениться, сейчас самое время. Его голова изящно склонилась в сторону Аластора. Золотая змейка на его запястье повторила движение. — Красный? Начнём с самого словоохотливого? Аластор лишь коротко хмыкнул, будто отгонял назойливую муху, и с презрительной усмешкой отвёл взгляд в сторону, уставившись на пылинку, танцующую в луче света от люстры. Его молчание было громче любого монолога — полным пренебрежением к самому вопросу. Люцифер приподнял бровь, ожидая ещё секунду. — Ну? Смелее. Или ваша жажда искупления заканчивается там, где начинается необходимость посмотреть правде в глаза? Но в ответ — лишь потолок, опущенные взгляды, нервное постукивание ногтя Энджела по ткани дивана. Хаск изучал узор на ковре с таким видом, будто видел в нём все тайны мироздания. Нифти внезапно увлеклась починкой своего чулка. Тишина густела, становясь тяжёлой и неловкой. — Ну вот, — наконец развёл руками Люцифер, и в его голосе прозвучала плохо скрываемая усталая победа. — Что и требовалось доказать. Желание быть «лучше» — это одно. Готовность признать, кем ты был — совсем другое. — Он пожал плечами, и этот человечный жест выглядел странно на нём. — Так что, Шарлотта, делай вывод: никому из присутствующих твоё искупление, по большому счёту, и не требуется. Пересмотри… свои амбиции. Он щёлкнул пальцами. Золотая змейка рассыпалась сверкающей пылью. Не дожидаясь ответа, Люцифер сделал небрежный, почти насмешливый жест «салют» двумя пальцами у виска. И исчез. Не растворился в дыме, не ушёл в портал — просто перестал быть в пространстве. Вслед за ним испарились с подлокотника пиджак, шляпа и книга, будто их и не было. От его присутствия осталась лишь оглушительное, давящее безмолвие. Оно заполнила комнату, как вода затопляет трюм. Чарли сидела, сжимая в руках ту самую стопку бумаг, которую он ей вернул. В ее глазах, широко распахнутых, плескалась не ярость, а что-то худшее — холодное, тонущее понимание. В воздухе висели его последние слова, как приговор, и каждый из присутствующих невольно примерял его к себе. Даже Аластор перестал отводить глаза. Его взгляд упал туда, где секунду назад стоял король, стал пристальным и аналитическим. Он не был оскорблён. Он был… заинтригован. Тишина в библиотеке была не пустой, а густой, вязкой, как забродивший сироп. Ее нарушал только едва уловимый шелест — не страниц, а чего-то более эфемерного. Шелест падающей магии. Золотистая пыльца сияния медленно сползала с высоких стеллажей, гасясь в ковре, словно последние искры угасающего фейерверка. Люцифер стоял у огромного витражного окна, но не смотрел в него. Перед ним в воздухе, дрожа, как мыльный пузырь на грани разрыва, висело миниатюрное создание — уточка из переплетенных лучей бледного, больного света. Он не лепил ее, а скорее распускал, давая форме расплыться, потерять очертания. Палец короля адских бездн совершал маленькие, беспомощные круги, а уточка таяла, превращаясь в бесформенное сияние, которое затем гасло, оставляя в воздухе запах озона и одиночества. Он не услышал шагов. Их и не было. Появление Аластора означилось лишь сдвигом тени — длинной, угловатой, которая потянулась по паркету, поглощая рассыпающиеся золотые искры. И потом — голос. Негромкий, звучащий отовсюду и ниоткуда, как звук в ушах после слишком громкой музыки. — Какое трогательное memento mori, ваше величество. Или, простите, memento creari. Наблюдать за тем, как творец разбирает свое творение на запчасти... Это сродни вскрытию. Бесконечно познавательно. Люцифер не вздрогнул. Его плечи лишь чуть ссутулились, будто под незримой тяжестью. Он сжал ладонь в кулак, и остатки светящейся пыли просочились сквозь пальцы, оставив на коже призрачное свечение, которое быстро угасло. — Вежливость предписывала бы постучать, Радиодемон. Или хотя бы воспроизвести соответствующий звуковой эффект, — голос Люцифера звучал плоским, лишенным каких-либо эмоций, как и было пару часов назад в лобби отеля. Он наконец обернулся. Аластор уже стоял в нескольких футах, прислонившись к резному косяку полки с трактатами о средневековой скорби. Его улыбка, широкая и неподвижная, ловила тусклый свет, отбрасывая странные тени на скулы. В руках он вертел трость, кончик которой тихо скреб по полу, выводя невидимые символы. — Но ведь дверь была открыта. Метафорически и буквально. А к открытым дверям, как известно, не стучатся. В них входят. Или наблюдают, — его глаза, эти статические точки радиошума, скользнули по лицу Люцифера, затем по месту в воздухе, где секунду назад трепетала уточка. — Я всегда интересовался процессом угасания. Будь то звезда, надежда или... королевская прихоть. Звуковая волна затухает с таким же изяществом, с каким рождается. Вы не находите? Люцифер резко, почти по-птичьи, дернул головой. На мгновение в его глазах вспыхнул знакомый огонек — обидное, ядовитое пламя былой мощи. — Если ты пришел за новым материалом для своих едких трансляций, то сюжет довольно скучный. "Падший ангел ностальгирует". Выжми из этого что можешь. — О, я никогда не гонюсь за очевидным! — Аластор оттолкнулся от полки и сделал шаг, затем еще один. — Меня интересует... подтекст. Тихий треск в фундаменте. Едва слышный диссонанс в общем хоре. Например — почему здесь, в хранилище знаний о вечных муках, вы пытаетесь создать нечто... мимолетно-прекрасное? Чтобы потом лично наблюдать его хрупкость? Это очень по-человечески. И очень... откровенно. Последнее слово он произнес с таким сладким ядом, что Люцифер фыркнул. Король попытался выпрямиться, отряхнуть несуществующую пыль с рукавов своего обычно безупречного сюртука. Но жест получился суетливым, потерянным. — Ты всё превращаешь в спектакль. Даже тишину. — Потому что тишина — лучший фон для правды, дорогой мой! — Аластор остановился в шаге от него. Аромат озона и статики смешался с едва уловимым запахом яблока и пепла, исходящим от Люцифера. — Я не согласен, — Люцифер выдохнул, и это был усталый, сдавленный звук. Он отвернулся к витражному окну, где стекла изображали сцены вечного осуждения, окрашенные в кроваво-красные и мрачные синие тона. Но он смотрел не на них, а сквозь них, в пустоту за пределами отеля. Через мгновение он резко обернулся обратно, его движение было порывистым, как у загнанного в угол существа, которое решило атаковать. — Тишина — это худшее, что может быть, но только если она не слышима. Если она внутри. Такая тишина... она разъедает всё. Аластор медленно склонил голову набок, словно прислушиваясь к далёкой, искажённой частоте. Его улыбка стала тоньше, более заинтересованной. — Интересная мысль. Люцифер не ответил сразу. Он лишь приподнял бровь, изучая Аластора с каким-то новым, острым любопытством. Затем, спустя несколько томительных секунд тяжёлого молчания, он внезапно рассмеялся. Смех был коротким, резким, лишённым настоящей веселости — скорее, сдавленным нервным выдохом. — И что теперь с Чарли? — выпалил он, будто сбросив с себя груз. И, чуть помедлив, добавил, сделав широкий жест рукой в сторону двери, будто охватывая всё здание отеля: — И со... всеми остальными. Аластор рассмеялся в ответ — но его смех был другим. Чистым, почти музыкальным, отполированным до блеска, как запись на виниле. В нём не было ни капли отцовской горечи Люцифера, только холодное, аналитическое удовольствие от наблюдения. — Находятся в состоянии самого очаровательного шока, дорогой король! Ваш маленький спектакль в лобби был... шедеврально поставлен. Чарли, — он сделал паузу для драматического эффекта, — будто начинает смотреть на мир глазами, в которых наконец треснули розовые стёклышки. Она видит голую проволоку под декоративной штукатуркой. Это болезненно, но чертовски очаровательно. Люцифер закусил нижнюю губу, отвернувшись. Жест выдавал не раскаяние, а досаду — на себя, на ситуацию, на этого невозможного Радиодемона, который видел слишком много. — Я был с ней... слишком резок. Поступил как ужасный отец, — пробормотал он больше самому себе, чем Аластору, глядя на свои пустые ладони, где минуту назад таяла светящаяся уточка. В его голосе прозвучала непривычная нота сомнения, и Аластор уловил её мгновенно, как опытный охотник — шорох в кустах. Его глаза сузились, а улыбка приобрела новый, более целенаправленный оттенок. Воздух между ними сгустился.