Упырь

А война всё же началась. И гуляя по паркам, где можно было встретить государя, они, как и все, гадали, куда идёт Наполеон – в Петербург ли, в Москву ли? Полководцы обещали французам обратить Неман в Стикс, а к Олегу в воскресенье приезжал отец, проститься. Он едва успел к сыну в утренние часы до прогулки, и в маленькой комнатке, отведенной для личных встреч питомцев с родней, был только Гречкин со своим шумным папенькой, затмевающим всё пространство. Говорить открыто Олег не мог, но передал отцу записку, где изложил суть дела. Они простились скупо, по-мужски, оба надеялись ещё встретиться, и всё же отец вручил ему семейную реликвию – старый серебряный оберег в виде когтя с волчьей головой. Олег теперь носил его под одеждой, где другие носили нательный крест. Он видел, как пугает Серёжу война, её неизвестность и стремительность. Лишившись уже одного дома, он боялся потерять и новообретенный.  – Мне кажется, новой разлуки я не вынесу, – признался он однажды в глубокой ночи, когда знойный день завершился бурею с градом и ливнем. Гроза трещиной разошлась по чёрному небу, сверкнула в окне, навсегда запечатлев в памяти Олега его лицо и синие глаза. На мгновение овладело им что-то сродни этой бури, он был готов склониться к нему, ручаясь, что они чуют друг друга, как чуют только звери, нутром, но в длинном коридоре вдруг раздался грохот. Дерево в саду повалилось и выбило окно. Проснулись дядьки, воспитанники повыскакивали из своих комнатушек, и Волков, в суматохе, проскользнул к себе. Наполеон наступал. Лицей грозились перевезти в Ревель. Олег волновался, как может это сказаться на Серёже, но понимал, что главное для них – не расстаться. Он метался, то чувствовал себя обманщиком и лихоимцем, казалось ему, что крадёт он то, что Серёжа так чисто, так невинно ему вверяет, то вдруг вновь ощущал эту волчью их тягу, их сходство, принадлежность к одному виду и друг другу, тогда он делался уверен, непоколебим и способен на всё. Он так и маялся, пока не облёк простую истину в мысль – да, это чувства. И чувства эти, скорее всего, взаимны. Оставалось облечь их в слова. – Я тебя прошу, – шепнул он Разумовскому в классной комнате. – Выберись после полуночи к греческой беседке. Серёжа только кивнул. Безопасней было идти по отдельности, тогда же была надежда, что, ежели кого-то одного поймают, смогут отговориться, отделаться наказанием. Олега снова мучали сомнения, больше всего боялся он Серёжу обидеть, оскорбить, поставить в зависимость от себя, но более молчать не мог, потому как был мужчиной. Он слышал, как Серёжа ушёл. Сам выбрался чуть позже, почти нырнул в эту свежую ночь. Дни стояли мучительно-душные, и дядьки их говорили, что после такого знойного лета зимой обязательно станется лютый мороз. Края луны холодным светом обожгли тёмные облака. В густой зелени показалась беседка, собранная из древних камней, в очередной войне отнятых у турков. Серёжа стоял, такой тихий, спокойный. Олег подступил к нему, снял с шеи волчий коготь. Он думал, что Серёжа спросит его, для чего эта встреча, но тот молчал, только глядел этими своими чистыми глазами, глядел так, как будто всё уже знал. – Прости меня, – решился Олег. – Я испытываю к тебе чувства, которые нельзя назвать ни товарищескими, ни братскими. То чувство, что я испытываю к тебе, может быть только любовью... Серёжа вздрогнул, вскинул руки, а Олег был так взволнован, что лишь поймал их сжал у своей груди, где сердце ныне проигрывало самый тяжелый бой. Он вложил в Серёжины ладони оберег. – Я желаю всю жизнь свою провести с тобою рядом, – продолжал он. – И если ты... Если ты не можешь или не хочешь моей любви разделить, то позволь мне всё же это желание исполнить, остаться тебе другом или братом, да хоть собакой, но я хочу хранить тебя, хочу и горе, и радость делить с тобою, даже если радость твоя будет предназначена другим... – Ты моя радость, – вдруг перебил Серёжа горячо, склонился к нему, лбом касаясь лба, опустил ресницы, шепча: – Мой свет, моя отрада, мой восторг. Не бойся, нет ничего преступного в твоей любви, она взаимна. Он улыбался, и Олегу всё это показалось сном в летней ночи. Он обнимал его, впервые касался огненных волос, он любовался и млел. – Подари мне поцелуй, – попросил он. Раздался чеканный шаг караульных. Серёжа отпрянул, но Олег удержал его руку. – Пообещай, – попросил насмешливо, в глазах его искрилось веселье. – Обещаю, – шепнул Серёжа, и они разбежались.  Разумовский и не заметил, что волчий коготь так с ним и остался. Он надел его на шею, решив вернуть при следующем свидании, но следующего свидания их больше не случилось. Ранним утром прибыла коляска, в лицей направился быстрым шагом молодой мужчина с мальчиком лет четырнадцати. Ещё до того, как ударил церковный колокол, Серёжу разбудил Лахтионов и проводил к директору. Вениамин Самуилович сидел мрачный, глядел на маятник английских часов, гость его беспокойно мерил шагами кабинет. Когда привели Серёжу, он глянул на него почти брезгливо. Серёжа уже тогда понял, что всему конец. Его раскрыли, но, впрочем, это может быть и не столь страшно, если Константин Игоревич отпустит его, как обещал. – Серёжа, – проговорил Рубинштейн. – Вот, Юрий Данилович Смирнов с дурными вестями. В Тифлисе побоище, убит твой хозяин... – Он не хозяин мне, – вдруг перебил его Разумовский, подняв глаза упрямо. – Я не собака. – Да что вы говорите, милостивый государь, – обескуражено произнёс Смирнов, глянув на Рубинштейна. – Вы их чему тут обучаете? Огрызаться? – Я всё ещё прошу вас уладить это дело миром, – сердечно просил директор. – Пусть мальчик продолжает обучение по подложным документам. Пусть продолжает свою жизнь, как внук Хмуровой. – Вы слышите себя? – Смирнов взглянул на него почти с суеверным ужасом. – Да, пусть бы продолжал, и жил, но, когда б ответ за это держать пришлось моему кузену. А я не желаю лишиться службы и положения из-за его сомнительного чувства юмора. Потому мальчишку я немедленно сбуду, чтоб даже тень его потерялась. Или вам угоден скандал? Тогда я немедленно обращусь к государю, раскрою всё, а вы уж... Крутитесь, как хотите! Вы этого желаете? Вениамин Самуилович опустился обратно в кресло. Он молчал. – Уведите мальчика тихо, – сказал он, не поднимая головы. – Я сообщу, что известие о смерти опекуна его разбило, он болен и пару суток спустя скончается в лазарете. Серёжа поднял на него глаза, вспомнил все их дебаты, все их беседы и уроки, он качал головой, словно не верил в случившееся. – Не надо, – попросил он едва слышно. – Вениамин Самуилович, помогите... Директор поглядел на него, в глазах его не было стыда, лишь горькое признание. – Мне жаль, – ответил он. – Мне очень жаль, Серёжа. Всё скоро изменится. Закончится война и рабство с нею, но я сейчас не имею сил тебе помочь. Я права не имею. Серёжа выдохнул, пытаясь собраться, унимая дрожь. – Меня... – вздохнул он. – Меня могут купить... Волковы. Они дворяне... – Как скажете, милостивый государь, – отмахнулся Смирнов, взяв его за локоть и уводя за собой. Серёжа скривился, уперся. – Дайте мне поговорить с Олегом. – От этого никому из вас не станет лучше, - негромко ответил ему директор. – Дайте поговорить... – кричал Серёжа, пока новый барин волочил его за локоть. – Проститься дайте... Смирнов встряхнул его, поглядел сурово, поглядел так, что страх, который Серёжа так старался искоренить в себе, страх раба, вновь сковал его. – Молчи, не то розгами отхожу, – предупредил его Смирнов. И Серёжа замолчал.