Упырь

Как страшно множился в те годы Петербург. В двенадцатом году Игорь Гром, большую часть своего детства проведший в Геттингене, увидел этот город впервые и ужаснулся его гулу: без устали били молоты каменотесов, стучали топоры, моряки с барж грузили брёвна и гранитные глыбы. Город был полон уродливых аграрных построек – кривых бараков, бездушных фабрик, складов. Отец писал ему, что северная столица выросла из тёмного леса и тёмной всегда пребудет её душа. Леса Игорь уже не застал, но вот заболоченные луга, где паслась скотина, и заросшие пустыри в Коломне видеть ему довелось. Игорь думал, что Россия из него изъята, потому что помнил её смутно, как лицо матери, как лицо матери видел её лишь во сне, издалека, как и свою мать полагал её чем–то неисправным, провинившимся перед ним. Вернувшись, он осознал вдруг, что жил все эти годы в перевёрнутой картине, что всё близкое ему, всё, чем он в действительности являлся, было здесь и отсюда брало своё начало. Что он – часть этого неупорядоченного хаоса. На похоронах отца крёстный Игоря, Фёдор Иванович, спрашивал у него, не желает ли тот вместе с Сергеем учиться в имперском лицее. Игоря этот вопрос застал врасплох, потому как никакого Сергея он не знал. Тогда стали ему рассказывать о внуке Хмуровой, которого отец привёз из Лондона, за которого хлопотал, пока жил с ним в Петербурге. Игорю вдруг сделалось как–то люто, совсем по–детски зло, чуть ли не до слёз, потому что за последние четыре года отец только писал ему письма, а приехать времени так и не нашёл. Игорь решил немедленно сделаться учеником императорского лицея, будто там, с этого безвестного мальчишки, мог спросить ответы на свои вопросы, но так с ним и не встретился. В ту пору, куда бы он ни шёл, получал только весть о смерти. И всё же именно здесь, в лицее, впервые обрёл он семью, которой был лишён. Уже здесь узнал он о смерти дядюшки от рук мародеров в сданной Наполеону Москве и делил с друзьями горечь поражения, здесь радовался победе в Бородинском сражении и спасению России. Летом четырнадцатого года в сопровождении преподавателей у Нарвской заставы встречали они войска, торжественным маршем входящие в город через триумфальные ворота. Люди из толпы часто нарушали эти стройные ряды, кидаясь обнимать родных – уцелевших – выживших. Любое знакомое лицо вызывало радость воскрешения, попранной смерти. Из окон бросали цветы. Лицеисты, мимо которых два года назад через Царское Село уходили гвардейские полки, кричали от радости, узнавая чьи–то лица, но всё же взглядом искали они своего героя и товарища, Олега Волкова, оставившего лицей, чтобы уйти на войну. Может, не разглядели, может и не было его среди парада, хотя по слухам Волков был жив и даже получил Георгия. Он стал их первой ласточкой, пусть и разорвал всякую связь с товарищами. В те годы их всех закружил вихрь свободомыслия, все они, эти мальчики, жили тем, чтобы, едва сделав шаг за порог родного лицея, одним этим изменить судьбу России. Игорю, однако, сразу же по выпуску своему пришлось отвлечься от судеб мира и заняться собственным спасением. Пока он получал образование, а второй его дядюшка от хандры пустился в путешествие по Европе – всё отцовское наследство улетучилось. Железные заводы были разорены, и, едва сдав экзамены, Игорь получил требование явиться в суд на разбирательство вопроса о передаче их в казну. Из крепостных (больше двух тысяч душ) не досчитывались чуть ли не половины. Московское именье было сожжено, спившийся управляющий  божился, что спасти хоть какие–то ценности не представлялось возможным. Игорь около недели сидел на руинах, перебирая горы бумаг и постепенно принимая скорбную истину: он в шаге от полного разорения. Ещё чуть–чуть, и он станет жить в своей карете, мечась между завтраком, обедом и ужином у друзей, знакомых и просто принимающих гостей. Шагом, отделяющим его от этой роскошной нищеты, были крепостные. Ключом к родовому богатству всегда были люди, значит, и начинать следовало с них. Начальным капиталом послужил один нетронутый счёт в банке, который, исходя из записей, отец держал для некой Марии Архиповой. Любовные дела отца Игоря не тревожили нисколько. Воспользовавшись этими средствами, обратился он в Сенатскую сыскную экспедицию, и вскоре учреждена была розыскная группа для возвращения его людей. Пропажа отыскалась быстро: земля не плодоносила, барина не было, и крепостные ушли, обосновавших на рубежах его дальних, почти бесхозных владений. Когда же им было велено возвращаться в прежние деревни, народ возмутился, но возмущение это быстро подавили батоги и посулы каторги. Крепостных в цепях доставили к заводам, но те упрямо разбежались и вернулись обратно к своим домам. Тогда Игорь, которому приказные посоветовали сжечь деревни, рассудил иначе: землю оформил по–новому, укрепил деревеньки беглых за собой, над деревеньками этими отстроил помещичье имение, тюрьму и комендантскую канцелярию, сделавшись сызнова их барином и назначил такой оброк, что мужики сами просились на его заводы, только было это уже не якорное и кричное производство, а оружейное. Дела его теперь шли в гору, и Игорь понимал, что настала пора думать о женитьбе. Невестою своей видел он Веру Дубину, сестру ближайшего друга. Отец Дубиных оказался игрок, пока сын получал образование, он проиграл немалое своё состояние и застрелился от позора. Близнецы остались беднее церковных мышей и жили теперь приживалами у дядюшки - тот поселил их в загородном именье, дав понять, что более ничем помогать не намерен. Так же как и он, Дубины остались одни, и Игорь считал, что породниться, создать свою семью – будет лучшим решением для всех. Однако ж Вера позволила себе такую роскошь, как влюбиться в такого же повесу, как отец. Евгений Фомин вместе с ними учился в лицее, в своих бунташных стремлениях он часто шёл наперекор родителям и симпатию Веры разделял, что Игоря и Диму несколько тревожило. Дмитрий был более рассудителен, чем сестра. Ему повезло стать интересом совсем молодой, но очень состоятельной вдовы Екатерины Хохолковой. Женщина имела ожог у глаза на правой части лица, и редко выходила на люди. Дима, однажды столкнувшись с нею, тонкой душой художника несчастную пожалел и вскоре отправил ей рисунок, со всею нежностью изображающий её красавицей, невзирая на дефект. Дима, спокойный и созерцательный, не имел намеренья вдову к себе расположить, а лишь хотел порадовать, но вот спустя несколько встреч, к нему наведался полковой друг её почившего супруга и намекнул, что Екатерина Михайловна ещё совсем молода, здорова и была бы счастлива снова выйти замуж. Со стыдом вынужденный просить у Игоря в долг, чтоб пошить новый костюм, Дима решился просить руки Хохолковой. Игорь направился в эту уездную глушь за тем, чтоб поддержать его, справить мальчишник и, по случаю, как–то разрешить вопрос с Верой. Она обожала езду верхом, и Игорь решил, что, если въедет верхом на роскошном белом жеребце, юная девица, читающая ночи напролёт французские романы, сочтёт это красивым. Он вступил уже в Дубинские леса. Май стоял, пьяный своим цветением. Ранним утром средь высокой травы тёк туман, густой как молоко, поднимался над прудами. Чуть покачивались обманчиво–хрупкие берёзы, а впереди скрипели медные сосны. Он решил проехать через луг, весь красный от мака, только ближе к лесу стал этот цвет тускнеть, будто перетекая в коралловые бутоны иван–чая. Он прошёл через хвойник, усыпанный ржавыми иглами, ему казалось, что направление он знает точно, но лес всё густел и густел, пока не вывел его к небольшой запруде, окруженной приземистыми деревцами. Здесь, под парящими белыми шарами зацветшей калины, полулежал в траве юноша с книгой. Рядом небрежно валялся серый, с искрой, фрак, белая рубаха, кажется, была ему чуть узка и неприлично расстегнута. Рыжие волосы отпущены вольнодумно, а читал он, кажется, «Ад» Данте. – Не слишком ли мрачное у вас чтение для такого приятного дня? – неловко усмехнулся Игорь, спешиваясь, и тут же добавил: – Прошу прощения, что нарушаю вашу идиллию. Юноша прищурился на солнце, улыбнулся. – Вы знаете, нет страшнее ада, чем душа человеческая, – как–то совершенно непринужденно ответил он, поднимаясь. – Вы, наверное, заплутали? «А вы, – подумал Игорь, – русалка, что топит таких нерадивых путников, как я». Эту мысль он немедленно от себя прогнал, нахмурившись. – Да... – отозвался он, отвернувшись. – Я направляюсь в усадьбу Дубиных. Вы, должно быть, их сосед... Юноша не ответил ничего, только прищурился хитро и кивнул. – У вас очень знакомое лицо, – ответил он. Игорь спохватился: – Простите, не представился, – он подал незнакомцу руку. – Гром Игорь Константинович. Юноша как–то замер вдруг и руки не пожал. Кажется, даже дыхание его сделалось неслышным. Он молча вернулся к воде, открыл книгу на прежнем месте. – Сын Константина Игоревича, стало быть, – хмыкнул он. – Верно, – ответил твёрдо Игорь, уже за меньшее бросавший перчатку. – А с кем имею честь?  Юноша обернулся к нему, сверкнул синими глазами. – Волков, – представился он, глаза его коротко метнулись в сторону, и он как–то неуверенно добавил. – Олег. Игорь узнал это имя, а нерешительность юноши принял за раскаянье в грубости. – Мы с вами разминулись в лицее, – произнёс он снисходительно, – знаю, вы прибывали там недолго, но какие–то приличия должны были уяснить. Впрочем, если делает вам удовольствие говорить со мною, глядя снизу вверх... – Вы полагаете, я делаю вам невежливость? – юноша мурлыкнул неожиданно, сделав позу свою совсем уж непринужденной и развязной, он облокотился на локти и сжал зубами колосок. – Ваш батюшка, редчайший самодур, и тот к формальностям относился проще. Да и к тому же, похоже, вам нравится, когда я на вас смотрю... снизу вверх. Игорь вспыхнул: такой порочной наглости ему ещё встречать не приходилось, он немедленно дал бы Волкову пощечину, но будто оцепенел, так глубоко сковал его стыд этих слов, их грязная суть, о которой и знать никогда не стоило. – Вы нанесли мне оскорбление, которое смоете только кровью, – ровно и быстро проговорил он. – Я к вашим услугам, – с готовностью, всё так же мягко и певуче отвечал ему наглец. – Я ныне гощу у Хохолковых, картель отправите туда. – Как вам будет угодно, – стараясь не давать волю ярости, отвечал Игорь. – Так до завтра. – Очень хорошо, Игорь Константинович, – улыбнулся ему юноша. – До завтра.

***

Игорь тут же изменил свои планы и направился в уездный город N. Городок был безвкусно прост и непримечателен, в самом конце широкой улицы, позади одинаково выцветших вывесок, нашёл он жёлтую гостиницу, где кутил Фомин, влетел по узкой лестнице на второй этаж и ворвался в указанный номер. Комнатушка была маленькой, шторы занавешены плотно. Вместо кровати стояла пёстрая оттоманка, на которой, уткнувшись лицом в валик, храпел Евгений. Составив рядом несколько массивных старых стульев с выточенными спинками и укрывшись фраком, спал их друг по лицею Алексей Капустин. На некогда роскошной лежанке–дюшес, позаимствованной, должно быть, в соседних нумерах, устроился лакей Ванька, нежно обнимая гитару. Обойдя круглый стол, под которым валялись разорванные карты и мелкие ассигнации, Игорь распахнул шторы, впуская в комнату поток света. Сразу же раздался общий, разнотонный, но одинаково страдальческий стон. – Доброго дня вам, мои дорогие тираноборцы, – бодро приветствовал он.  – Изверг рода людского... – первым подал голос Евгений. Он сел, зябко поежился и крикнул, сам же от этого крика скривился: – Ванька, квасу неси. – А ты моей дворней не командуй, – театрально возмутился Алексей. – Пили все одинаково, а как за квасом так Ванька... Игорь отыскал ещё недопитую бутыль игристого и, налив остатки в фужер, подал другу. – Вы что же до такого совершенно свинского состояния набрались лафитом и клико? – Не поверил он. – Здесь были цыгане, – опустив на бородатое лицо подушку, отозвался Иван. – Они принесли с собою водки и привели медведя. – Бог мой, что за хамское времяпрепровождение, – процедил Алексей, поднявшись он поморщился болезненно и размял спину, огляделся: – А где Филатов? Ведь вчера с нами был Костя Филатов... Лакей свернулся на лежанке и нехотя промычал: – Его вчера цыгане с собой увели, когда господа за развлечения платить не изволили... Евгений глядел перед собой пустыми глазами. – Мне снилось, что я женился на медведице, – признался он шепотом, но Ванька, должно быть самый крепкий в их ученом собрании, тут же отвечал: – Так то не сон, ваша светлость. С нами вчера ещё поп был... Он барину Константину Михайловичу приход проиграл. Чтоб приход не отдавать, предложил Константин Михайлович ему обвенчать вас с медведицею. Вот он и благословил этот... как его бишь, батюшка Алексей Петрович? Мыз...мис... – Мезальянс, – хмуро подсказал Алексей.  Евгений перекрестился. – Прости, Боже милостивый, – попросил он, целуя нательный крестик. – Причаститься мне надо. – А у меня назавтра назначена дуэль, – осведомил всех Игорь. Ответом ему служил однородный измученный возглас. Алексей засобирался, шлепнул лакея по плечу. – Ванька, – позвал сердито. – Ну–ка идём Филатова у цыган выкупать. Лакей послушно поднялся и ушёл распоряжаться о бричке для барина. – Ваше бретерство переходит всякие границы, – Алексей, тщетно пытаясь привести себя в порядок, раздраженно высказал своё недовольство. – Вы образованный человек, оставьте эти пошлости хрипунам. Нельзя на каждое свиное хрюканье отвечать вызовом. Удача неизбежно отвернётся от вас и тогда... – Умоляю, Алексей, позвольте мне погибнуть на дуэли, а не от ваших увещеваний, – взмолился Игорь. Евгений рассмеялся, поддерживая товарища: – Я полагаю, Алексис, на должность секунданта вы не претендуете? Тогда, Игорь Константинович, я неизменно к вашим услугам. Алексей лишь закатил глаза и ушёл, не простившись. – Итак, – Евгений сел за стол. – Кто же тот счастливец, кому я направлю картель? – Олег Волков, – ответил Игорь. Евгений был удивлен. – И что же за обиду он нанёс вам? – Он глубоко оскорбил честь моей семьи, – равнодушно отвечал Игорь, глядя перед собой. – Потому окончится этот поединок только с гибелью одного из нас. Он вспомнил синие глаза, глубокие и искристые, пожелав вдруг в одночасье, чтоб глаза эти боле не смотрели на мир, но вместе с тем - глядеть в них снова, с тем же опьянением, что в первые мгновения, когда увидел он этого юношу в буйстве пьяных маков и цветущей калины. Евгений был удивлён. – И где же вы с ним повстречались? В Петербурге? – Да вот повстречал на узкой дорожке, – усмехнулся Игорь. – Я как ваш давний друг, – Евгений заговорил тихо, воровато, вплотную сев к товарищу, – желаю рассказать вам кое–что об этом господине. К тому же рекомендую вам пока сохранить в тайне, что стреляться вы намереваетесь именно с Волковым. Наш Алексис окажется до глубины души расстроен, ведь он его почти что превозносит... Ещё в лицее знали эту черту Фомина, присущую всем мелкопоместным дворянам: без сплетен и скандалов жизнь ему делалась немила. Игорь был уверен, что, прося не раскрывать другу имя противника, опасался он, что Алексей возьмётся уладить дело миром, и не выйдет такого хорошего развлечения. – Чем же так восхищает его этот нахал? – мрачно спрашивал Гром. – Он де вольную дал всем своим крепостным и выдал по наделу, к тому же на маслобойне у него все вольные... Игорь и сам восхитился такой самоотверженности, граничившей со слабоумием. – То пустяки, – отмахнулся Евгений, продолжая говорить ещё тише и быстрее: – Я расскажу тебе другое, нрава–то он, говорят, мирного, однако ж прошлою зимой четверых положил и всех тихонько за оградою похоронили. И всё, говорят, в один вечер, когда метель стояла, что ни зги... – А причина? – живо поинтересовался Игорь. – Так женщина, – щёки Евгения сделались пунцовыми от возбуждения. – Говорят, часто навещает он в Петербурге дворянку Марию Архипову, даму, что в матери ему годится. Так, вот, даму эту в юности украл бедный гусар, венчался с нею тайно, а после... Евгений оглянулся, словно опасаясь, что у разговора этого будут свидетели: – Так что после–то? – поторопил Игорь. – Проиграл её в карты, – отозвался Евгений. – А тот, которому проиграл, забавы ради продал её в Тобольск, где каторжане жили с нею, как с ясыркой... – Какая мерзость, – Игорю сделалось брезгливо. – Любой дворянин, считающий себя мужчиной, услышав эту историю, обязан бросить подлецу вызов. И не только ему, но и мерзавцу–рассказчику... – Вот Волков и бросил, – ничуть не оскорбившись, продолжал Евгений. – Говорят, так было дело: якобы, объявился этот гусар в Петербурге, пошли сплетни да домыслы... Вот он и вступился за честь любовницы. К слову, говорят, был и пятый дуэлянт, но тот сбежал со страху... – Какая низость, – Игорю сделалось неприятно, что он участвовал в этом разговоре, – предпочесть жизнь бесчестью. Гром, однако, не мог или не хотел представить себе того наглого юноши, влюбленным в немолодую порочную женщину. Он виделся Игорю околдованным и совращенным, подумалось Грому, что причиной его невежливости была всё та же Мессалина, некогда, наверняка, состоявшая в связи с отцом Игоря. Он хотел было смягчиться, сказать Фомину, что готов стреляться до первой крови, но в памяти его всплыла картина, как бесстыдно этот негодяй глядел на него, лежа в траве и опершись на локти. – Поспеши к Хохолковым, – попросил Игорь. – Ежели встретишься там с Димой, лишнего ему не говори. Если будет ему уже известно о дуэли и станет спрашивать, ответь, что обменяюсь парой выстрелов со старым другом...