Упырь

Тиражом в шестьсот экземпляров разошёлся первый выпуск журнала «Вместе» под редакцией загадочного Птицы и был встречен в Петербурге овациями.  Игорь Гром, владелец журнала, на момент выхода первого выпуска живущий при монастыре, сделался фигурой мистической. В обществе известно было лишь то, что делами его заведует верный друг – Дмитрий Дубин, а главным редактором является никому неизвестный Птица. Подозревали, что под этим псевдонимом скрывается сам Игорь Гром, однако, близкие его друзья и соученики всячески это оспаривали, потому как завершал дебютный выпуск поэтический перевод отрывка из трагедии «Юлий Цезарь» авторства Шекспира, который, по мнению лицеистов, никак не мог быть выполнен Громом.

Что ж, тема повести моей – о чести Я не скажу, что ты иль кто другой О жизни думают, но предпочёл бы Я для себя жить жизнью не такой, Чтоб в страхе трепетать пред мне подобным. С тобой свободными мы родили́сь, Как Цезарь. Вскормлены, как он, и можем Как он, сносить зимою холода: Вот, как-то раз, в день ливневый и шквальный, Когда Тибр бурный берега терзал, Сказал мне Цезарь: «А дерзнёшь ли, Кассий, Со мною прыгнуть в гневный сей поток И выплыть вон туда?». По его слову, Как был одет, я бросился в волну, Велев ему: «За мной!», что он и сделал. Поток ревел, но мы справлялись с ним, На крепких мышцах в сторону бросая, И пресекая вызовом сердец. Но прежде, чем смогли доплыть до цели, Как Цезарь крикнул: «Кассий, помоги!». Как наш Эней, великий предок, вынес Из пекла Трои на своих плечах Анхиза старого, так из волн Тибра Мной вынесен усталый Цезарь был. И вот теперь он богом стал, а Кассий — Ничтожество, и должен спину гнуть, Когда ему кивнёт небрежно Цезарь. В Испании болел горячкой он, Когда случался приступ, замечал я, Как он дрожал, да, этот бог дрожал. С его трусливых губ сбегал окрас их, А взор, прищур, чей, держит в страхе мир, Терял свой блеск. Как он стонал, я слушал: Да, тот язык, что ри́млянам велел Записывать его все речи в книги, Увы, кричал: «Титиний, дай мне пить!», Как слабая девчонка. Поражает, О, боги, как сей муж, чей нрав столь хил, Смог преуспеть в величественном мире И первым стать

Прочитав этот монолог, Игорь пришёл в бешенство и уже велел закладывать, потому как на утверждение Дмитрий привозил ему довольно безобидный отрывок из «Илиады», а в печать пошло, без малого, политическое воззвание. Едва покинув монастырь, Игорь поник, вспышка ярости угасла, он хотел броситься к Дубиным, Серёжу схватить и увезти в родное поместье, но осознал вдруг очень остро, что более не мог, из любви своей, влиять на него, властвовать над ним, потому как был ему нелюб и постыл. Совершенно, к тому же, заслужено. Он готов был вымаливать прощения, но наверняка знал, что Серёжа этим мольбам не внемлет. Приезжал к нему почтенный человек, без малого, из Особой канцелярии. Звали его Сергей Бенгальский, как всякий сыскной, будь то квартальный или чиновник из министерства полиции, был он на руку не чист и увёртлив. Поначалу расспрашивал о журнале, о целях его, в конце концов, напомнил, что прозаический перевод «Юлия Цезаря» был подан русскому читателю ещё в прошлом веке и принят был, как он выразился, «недоброжелательно». Тут Бенгальский, желая, видно, создать впечатление человека образованного, сам себя перехитрил, упомянув, что перевод был выполнен с французского. Это дало возможность Игорю ответить, что новый перевод осуществляется непосредственно с оригинала и может значительно разниться, но чистосердечно обещал, что отныне не допустит под редакцией своей ничего «недоброжелательного». Бенгальский ушёл разочарованным, потому как, очевидно, рассчитывал на взятку. Игорь же, по опыту своему рассудил, что ежели кормить – то рыбу покрупней. Меж тем крепчал его страх, что Серёжа погубит себя этим журналом. Тягостней всего было Игорю думать, что пройдет, может, пара-тройка месяцев, и Сергей Разумовский станет известен всей России – не как таинственная Птица, а именно как Сергей Разумовский. Сергей Разумовский, который учился вместе со светлейшими умами современности, испытал на себе груз крепостничества, которого, как чистейшую свободу, писал талантливый художник Дмитрий Дубин... Он станет открыт миру, станет этот мир менять, а мир не захочет меняться, мир захочет его уничтожить, изжить. Игорь убеждал себя, что хочет только сберечь его. Продумывал условия, которые может Серёже выдвинуть, потому как по-прежнему владеет типографией, какие требования предъявить, но горчайшей из мыслей его была о том, что стоит Серёже получить вольную – и ничто уже не будет ему препятствием, не помогут никакие условия, никакие требования. Вообще ничего уже не поможет. Он заиграется в Наполеона, и дело кончится, в самом лучшем случае, каторгой. Игорь обманывался этими тревогами. В самый тёмный час, почти деревенея и переставая дышать, он понимал, что, обретя свободу и славу, Сергей Разумовский никогда не станет только его Серёжей. Не захочет стать. И мысль, что Игорь сам подарил ему такую возможность, мучила его беспрестанно. Когда б не монастырь, размышления эти свели бы его с ума. Щедрое пожертвование, несомненно, отличало его быт от быта послушников или трудников, но соблюдать устав обители приходилось. Он пытался работать, смирить свои страсти и более всего пытался забыть. Приезжал к нему Костя Филатов, предложил печатать приложение с новостями Европы. Игорь отправил его к Дубину. Когда Дмитрий явился со образцом второго выпуска, Гром, не глядя, пролистал его до Серёжиного перевода, но его не обнаружил. Однако, было множество хвалебных статей, а ещё «Юлий Цезарь» в переводе Птицы уже вошёл в библиографию. - Не таскай мне их каждый раз, - попросил Игорь, отдавая ему журнал. – Просто присылай перечень статей, а так... Пусть делает, как знает.  Дмитрий старался хотя бы пару раз в месяц приезжать в монастырь. Они беседовали, выезжали верхом, говорили о журнале, о том, как встречает его публика, о достижениях Дмитрия в Академии Художеств, где получил он звание академика, о Серёже – никогда. Они будто бы стремились делать вид, что того отвратительного происшествия не было, что всё рассыпалось просто так, без причины. При этом Игорь каждый его визит надеялся услышать от Дмитрия, что Серёжа вспоминал о нём, спрашивал. Меж тем наступила осень. Берёзовые леса стояли обнаженные, над макушками их роем золотых светлячков трепетала листва, изредка в этом сиянии мелькала изумрудная жилка зелени. Ясная погода держалась недолго, потом начались дожди и распутица, день сделался тускней и короче.  Свинцовые облака висели низко над монастырём, а на Покров погода стала такая, что хороший хозяин собаку не выгонит. Игорь отстоял вечернюю службу и как раз выходил из храма, голова у него гудела от церковных хореев и беспрестанного ливня, когда увидел он мокрого насквозь, взъерошенного Фомина. - Геня? – позвал он, быстро спускаясь к нему. – Ты чего здесь? Фомин поглядел на него изумлённо. - Могу спросить о том же самом, дорогой друг, – удивился он. – Дмитрий неделю тому послал к тебе лакея... Мужик вернулся, отвечал, что ты из монастыря уехал. - А ты здесь зачем? – Игорь насторожился. - Да за попом, - несколько неуверенно ответил Евгений и вздохнул шумно: – Супруге, будь она неладна, взбрело по такой погоде ехать в гости к брату... Мы приехали, а Серёжа в горячке мечется, почитай, третью неделю. Заболел тяжело, кровью кашляет. Похоже, не выберется. Фомин, видно, имел некоторое представление о непростых отношениях между Громом и Серёжей, потому смотрел сейчас виновато, как гонец, принесший дурную весть, но вместе с тем и любопытствовал, и желал проверить свои догадки. Игорю показалось, что церковный колокол ударил прямо у него над головой или даже в голове, он поглядел на Фомина, будто тот явился ему во сне, будто не могло его здесь быть.  - И ты, вместо того, чтоб посылать за врачом, едешь за попом? – Игорь спросил оторопело. - Да приходил дубинский фельдшер, - Фомин недоуменно развёл руками, - но, признаться, там такой фельдшер, что от девки этой лесной больше проку. Она при нём день и ночь, но лучше... Лучше вот не становится. Да и сама она, кажется, теперь не здорова. Игорь велел, чтоб запрягали и повёл Фомина за собой в келью, сунул ему три сотенных. - Отправляйся в Москву, - велел он. – Найди лучшего доктора и вези к Дубиным. Цену пусть назначает любую. Игорь краем глаза заметил, как Фомин смотрит на деньги у себя в руке. Гром поглядел на него прямо, не задавая вопроса, который повис в воздухе. За его спиной, в углу, сурово глядел на Фомина Спаситель, и голова молодого картёжника, кажется, на мгновение прояснилась под тяжестью двух этих взглядов. Евгений ясно понимал, что ежели сейчас не поможет первому, то в скором времени за грехи свои тяжкие предстанет перед вторым. - Поезжай, я всё исполню, - твёрдо пообещал Евгений. Игорь верхом на рысаке бросился в усадьбу Дубиных. Всё казалось ему, что это жестокая шутка, лихорадочный сон, что сейчас явится он, а Серёжа пляшет под дождем со своими девками и хохочет над ним. Прежде такое живое и уютное поместье встретило его мрачной тишиной, мелькнули встревоженные лица Дубиных и злое Лили, она, кажется, вцепилась в руку его, как кошка, и Гром попросту протащил её следом, пока Дима не оттащил от него девку. Игорь ворвался в потемневший флигель, но оказался в белой просторной комнате, и вовсе не осень стояла, а жаркое лето, и сквозь летящий тюль увидел он, что на узкой софе лежало истощенное чудовище с пергаментной кожей. Оно заходилось грудным кашлем, узкая грудь его сотрясалась, в ней клокотало нечто, будто в котле, с губ летели пенистые розовые сгустки. - Зачем привёл его? – прохрипело неузнаваемое оно. – Зачем теперь привёл... Зачем? Зачем? - Зачем пришёл? – только этот вопрос был реален, задавала его бледная девка, с заколотыми спицей рыжими вихрами. Голос её скрипел, но это был вовсе не тот удушливый хрип издыхающего чудища. Во флигеле стоял полумрак. Серёжа был в беспамятстве, дышал тяжело, со свистом, и заходился в приступах кашля. - Серёжа... – Игорь проговорил обессилено и, сокрушенный, рухнул перед его постелью, будто перед ним был Гроб Господень. Трепетно коснулся обжигающего лба, убирая в стороны влажные медные пряди. - Ты его щупать притащился? – откашлявшись, зло спросила Ульяна, оттянув его плечо. Игорь не обратил внимания на её слова, только скользнул ладонью по простыням. - Постель вся мокрая, - сказал он будто бы сам себе. – Перестелить нужно. Гром обернулся к Уле, глядя словно бы сквозь неё. - Кликни девку. Ульяна только помолчала немного. - Подними его, - хмуро велела она. – Сама перестелю. Гром очень осторожно, как ребёнка, поднял Серёжу на руки и держал так, пока Ульяна стелила постель, а как закончила, колко глянула на Игоря, и тот бережно опустил Серёжу на кровать, поправил подушку и разгладил одеяло. - Ты от него заразилась? - Бог его знает, - прогнусавила Уля. – Только шёл бы ты отсюда подобру-поздорову. Игорь поглядел на туалетный столик, поставленный Улей вплотную к постели, на нём теснились фарфоровые чашки с пахучими отварами. - Что это? – притуплённо спросил Игорь, кивнув на пиалу с бурой кашицей. - Брусника с мёдом тёртая, - недружелюбно отозвалась Уля. С час они молчали. Игорь сидел, как истукан, глаз, не спуская с Серёжи.  Потом раздались громкие шаги и без стука вошёл строгий немецкий доктор. - Окна отворите, голубушка, - сходу распорядился он. – И свечу запалите. Уля поторопилась исполнить приказание. - Рассказывайте, - велел немец, устроив свой чемоданчик на стол и достав странный инструмент, похожий на деревянную флейту. Уля прищурилась, разглядывая его с любопытством, прежде чем поняла, что рассказывать придётся ей. - За грибами пошли, под дождь попали, промёрзли сильно. Вроде всё здоровы были, Серёжа только подкашливать начал. А потом барин с Петербурга вернулся, погода ясная была, вот они весь вечер на террасе просидели на сквозняке, а на утро у него жар начался, кашель усилился. Барину вроде бы тоже подурнело сначала, но соплями дня три погремел, да и всё. Немец задрал Серёже рубашку, прислонил к его груди флейту и стал слушать. Уля поглядела на него с таким восхищением, что даже раскрыла рот. - Ну, а вы голубушка? – не отвлекаясь, продолжал расспрашивать врач. - Тоже вот, как за ним ходить стала, - хрипловато ответила Уля. Врач покивал чему-то, потом снова нырнул в свой чемоданчик. - Ваш барин, похоже, с дороги притащил так называемый «грипп», - констатировал немец. – Сам покрепче, вот и не разболелся, а юноша, так сказать, подхватил. Никого более во флигель не допускайте, а то по всей округе эта инфлюэнца разойдётся. Он заглянул в фарфоровые чашечки.  - Белой ивой поите? – спросил. - Пою, - с готовностью кивнула Ульяна. - Надобно бы ему ещё капли от кашля попить, - советовал врач, доставая склянку. – Здесь нашатырный спирт, анис и корень солодки. Облегчит кашель. - Солодка никогда не повредит, - задумчиво проговорила Уля. Доктор кивнул одобрительно. - Давайте по сорок капель три раза в день, - назначил он, поставив ещё одну склянку с белым порошком. Теперь глядел он на Игоря и говорил, более, как торговец, нежели эскулап: – Это средство весьма особое, но хорошо снимает жар и воспаление. Не думаю, что можно без него сейчас обойтись. Цена, однако, соответствует... - Что за зелье? – недоверчиво перебила Уля, схватила склянку, открыла и понюхала. – На соль похоже. - Голубушка! – доктор суеверно выхватил у неё драгоценный пузырёк, прижав к груди, но, вздохнув, всё же взялся объяснить: – Салицин. Так сказать, в чистом виде вещество, которое содержит в себе кора ивы и благодаря которому отвар её помогает побороть лихорадку. Только ивовым чаем, голубушка, вы его уже не отпоите. Ульяна не всё поняла, но оживилась. Доктор глянул на Игоря и тот только кивнул. - Пол чайной ложки растворяйте в кипятке и поите раз-два в день, пока жар не спадёт, - снова объяснил доктор, передавая ему заветный пузырёк. - Останьтесь с постоем пока он не придёт в себя, - попросил Гром. – И скажите, как вы его находите? Тут немец несколько задумался. - Ну, ежели успеем горячку усмирить, а после станете соблюдать все рекомендации, будете хорошо кормить и дадите отлежаться – то выздоровление вероятно, - предположил он, собираясь. - Простаивать же я у вас не смогу, не желаю оставлять своих пациентов, да и вас разорить. К тому же не вижу в том надобности. Навещу вас повторно через три дня, тогда будет уже ясно. Врач взял свой чемоданчик и обратился снова к Уле. - Поите как можно больше, через силу, водой кипяченой – не чаем, голубушка, непременно кипяченой водой. И окна три раза в день открывайте проветривать. Лечить сухим теплом продолжайте... Когда немец ушёл, Ульяна вышла за двери и крикнула, чтоб поставили самовар. Потом растолкала Грома, чтобы тот принёс ведро, Серёжу обтирать. Как он всё исполнил, послала его на кухню за мёдом, а когда Игорь вышел из комнаты, захлопнула дверь. - Благодарю, - крикнула ему Уля. - Открой сама, иначе я эту дверь высажу, - устало и беззлобно предупредил Игорь. – Прояви своё дружеское участие и разреши ему помочь. Я сам уйду, как только буду уверен, что здоровью его ничего не угрожает. - Ты сам ему угроза, - упрямо ответила Ульяна. – Позаботился, доктора привёз – спасибо тебе, добрый барин, а теперь пора и честь знать. - Ты сама больна, - напомнил Игорь спокойно. – Если сляжешь, кто за тобой ходить будет – Лиля? Ты доктора слышала, заразишь её, а та, непременно, Диму... Меня-то тебе всяко меньше жалко? Какое-то время Игорь молча стоял в тёмном коридоре, прежде чем дверь отперлась. - Ничуть не жалко, - призналась Уля. Сама она забралась в вольтеровское кресло и вытянула ноги на пуфик, кутаясь в лоскутное покрывало. - Я дала всё, как доктор повелел, - предупредила она, прикрывая глаза от усталости. – Отдохну малость и погляжу... Игорь снова сел на край постели. После посещения врача сделалось ему чуть спокойней, он невесомо касался Серёжи и чувствовал, что тот уже не такой горячий. Каждые полчаса старался он влить в побелевшие губы хотя бы несколько глотков воды. За полночь снова начался у Серёжи жар, Игорь снова заваривал ему порошковое варево и поил. Жар не спадал, через четверть часа начался у него страшный рвотный кашель с кровяными сгустками. Серёжа коротко открыл глаза, поглядел на Игоря, не узнавая, и снова провалился в беспамятство, задыхаясь от кашля. Уля тоже во сне заходилось кашлем и металась, коротко проснувшись, она залпом выпила что-то из отставленной в сторону чашки и снова провалилась в сон. Игорь в одиночку сменил Серёже постель, снова отёр, напоил и опустил на грудь чулок с разогретой крупой. К утру жар стал слабее, Серёжа перестал метаться. Проснулась Ульяна, порозовевшая, потянулась и размяла спину, ойкнула, увидев рассвет. - Как он? – спросила. - Кажется, лучше, - ответил Игорь негромко. Уля стала разбираться с отварами, какие разбавила, какие слила и выбросила травы. Игорь продолжал сидеть у края постели. Уля поглядела на него исподлобья и, боясь показаться услужливой, коротко сказала: - Поспи. - Не хочу, спасибо, - просто отказался Гром. К обеду опять началась у Серёжи рвота, и Уля предположила, что так влияет на него порошок.  - От травок тоже так бывает, ежели их голодному много выпить, - сказала она и крикнула из флигеля дворовым, чтоб сварили куриный бульон. Перед тем, как снова напоить его отваром ивы, Уля предложила попробовать его накормить, как стали его ворочать, Серёжа приоткрыл глаза, видно, слабо понимая, где он, приподнялся, шатаясь и глядя с поволокой. Игорь вздрогнул, Серёжа весь сжался от холода, попытался снова забраться под перину, но Уля помогла его удержать. - Попей бульону, мой хороший, - ласково попросила она, поднося к губам его крынку. Серёжа по инерции выпил и снова рухнул на бок, кутаясь. - А теперь ещё, - Игорь снова его приподнял, опаивая каплями. Как стала Уля проветривать, Игорь снова поднял его на руки и вынес из комнаты. К ночи снова стало хуже, но не так, кажется, дурно, как было прошлой. Снова случился жар, однако он больше не откашливал сгустки крови, только кое-где разглядел Гром кровянистые прожилки. Уля засыпала, а Игорь убирал за ним, отирал, поил и давал лекарства. Наутро, когда Серёжа открыл глаза, показалось Игорю, что мелькнуло в них узнавание – мелькнуло злой искрой, и тут же погасло. Серёжа снова закрыл глаза и отвернулся от него. Дыхание его становилось ровнее. Кашель мягче. Проснувшись, значительно ободрившаяся Уля уже настойчиво отогнала Игоря к креслу. - Поспи, - велела она недовольно. – Тебе ночь с ним сидеть. Спать Игорь, всё же, не мог. Накинув лоскутное одеяло, он сидел и глядел на Серёжу. - А что за мужика посылали? – вдруг спросил он негромко. - Чего? – не поняла Ульяна, обернувшись к нему. - Что за мужика в монастырь посылали? – переспросил Игорь. - А мне почем знать, - фыркнула она. – Барина спроси. Эта мысль теперь засела в нём занозой. Он хотел было выйти и расспросить Диму, но понял вдруг, что стоило сделать несколько шагов к двери, как ноги его начинали отниматься, тело его сковывал удушающий страх. Страх оторваться, отвернуться, что-то упустить. С четверть часа тревожно понаблюдав за Серёжей из кресла, он снова занял своё место на краю его постели. К полудню Серёжа открыл глаза. Игорь подавился собственным сердцем. Он забылся, потянулся к белой руке, но Серёжа вдруг хрипло, едва слышно прошелестел: - Убирайся. Столько ярости было в этом коротком слове, столько отвращения, что Игорь, словно сам себе не хозяин, попятился и вышел вон. Тело его теперь била дрожь, опустошительная беспомощность. Он вышел на двор, под ногами его пружинила палая листва. Под липами, у мольберта, сидел Дмитрий, завидев друга он взволнованно поднялся, двинулся ему навстречу, хотел было что-то спросить, но не смог, только кивнул вопросительно. - Лучше, - севшим голосом ответил Игорь, заставляя себя сделать вдох полной грудью. Он поморщился. - А что там... – поморщился он, пытаясь забыть те два голубых омута на измученном лице и гнев непрощения. – Что с мужиком, которого ты в монастырь посылал? Дмитрий поджал губы. - Не дошёл, - признался он к собственному стыду. – По дороге к куме свернул и загулял, как протрезвел так вернулся в поместье и соврал. Я отправил его в полицию с просьбой, чтоб его выпороли. Игорь усмехнулся зло. - В полицию он, видать, тоже через куму пойдёт. Он вернулся во флигель. Серёжа спал, и Игорь тихо сидел подле него. Теперь, когда начал он понемногу приходить в себя, Грому делалось спокойней, он сам задремал ненадолго у его постели. Когда Ульяна будила Серёжу принимать лекарства, Игорь предусмотрительно выходил из комнаты, чтобы не раздражать его лишний раз. Потом возвращался. Наутро приехал доктор и больным остался доволен. Серёжа всё ещё спал большую часть дня, но дышал свободней. - Шёл бы ты отсюда, - беззлобно посоветовала Игорю Уля. Игорь и сам понимал, что уехать придётся. Теперь он с тревогой ждал Серёжиного пробуждения, тревогу эту он пытался смирить тем, что изучал его записи и переводы. После перевода «Цезаря», Серёжа взялся переводить «Антония и Клеопатру». Записи эти были ещё черновые, полные пометок, ремарок и вариаций перевода. Перевод «Цезаря» был закончен и выполнен великолепно, Игорь, однако, невыносимо-долго глядел на один побочный, совершенно не важный диалог Кассия и Брута. Глядел и ухмылялся горько. Кассий: Иль нет в тебе любви ко мне настолько, Чтобы сносить ту вспыльчивость, что мать Передала мне? Брут: Да, отныне, Кассий, Когда вспылишь на Брута, знать он будет, Что мать твоя бранится с ним, и только. Игорь не хотел думать о ней. Он предпочёл бы, чтоб её вообще не было. Однако, мать была началом вероломного Кассия. Мать была трусливой, распутной Клеопатрой, раз за разом предающей Антония и обрекшей собственных детей на гибель. Игорь снова вспомнил умирающее чудовище. Он хотел забыть это навсегда. Он думал, что у него получилось, но это было ложью. Остался его крик ей вослед и осталось разъяренное чудовище, даже на пороге смерти не желавшее видеть собственное дитя. Игорь вдруг снова почувствовал на себе её беспомощный, полный ненависти взгляд. Только теперь глядел на него проснувшийся Серёжа. Сгущались ранние осенние сумерки. Ульяны во флигеле не было. - Убирайся, - просипел Серёжа. Игорь опустил свою ладонь рядом с его. - Послушай, - почти взмолился он. – Я не прошу тебя о прощении. Мне нет прощения. Но я умоляю тебя, ты серьёзно болен, позволь мне позаботиться о тебе. Сжалься надо мной и разреши остаться. Я не оскорблю тебя ни словом, ни даже взглядом... Я рассудка лишусь, если сейчас буду вдали от тебя. Прошу, Серёжа. Пока не вернётся голос. - Только если... – Серёжа прохрипел снова, но закашлялся, Игорь дёрнулся к нему, но тот скривился, уходя от его близости и слабо толкнул в плечо. Игорь послушно отстранился, вернулся на край постели. Серёжа взял со столика лист бумаги с переводом и написал что-то, передал Игорю. На листе значилось: «Только если больше никогда тебя не увижу». Игорь горько усмехнулся, потому как фраза эта летела поверх четверостишья из «Антония и Клеопатры». Как? Ты умрёшь, славнейший из мужей? А я? Меня оставишь прозябать В постылом этом мире? Без тебя Он – хлев свиной. Он понял вдруг, что жизнь его без Серёжи – это склеп. Ему сделалось жутко от того, какую страшную власть получило над ним это насмешливое, жестокосердное существо с глазами чистыми и безжалостными, как вечная мерзлота. То, чем жаждал он обладать, завладело им полностью, стреножило, сковало, подчинило, а взамен... А взамен оставило неутолимую, неиссякаемую жажду. Игорь снова, как в первую их встречу, понял, что должен бежать. Что должен скрыться, иначе разрушен будет, верней, чем Карфаген, потому как грезил под лавою этих волос лечь прахом, как Помпеи. - Да, - искренне пообещал он Серёже, спасая их обоих. – Как только к тебе вернётся голос – мы расстанемся навсегда.

***

Теперь, когда лихорадка сошла на нет, Серёжа спал совсем дурно, потому как ещё мучился кашлем. Несколько раз в день он поднимался, чтоб пройтись по комнате. Сам выходил, когда наставала пора проветривать, а потом ненадолго засыпал, пока снова не начинали терзать его удушливые приступы. А осень меж тем стала вдруг нежна и любезна, на багровеющие клёны сусальным золотом ложился блеск луча, перестали дожди, и даже цветы ещё стояли, пьяные от собственных красок, разнуздано, вызывающе яркие. Пусть Игорь каждый день приносил в комнату больного несколько срезанных цветов, ярче от этого флигель не становился. В особенно-тёплый день Гром вернулся к Серёже и обнаружил его одетым. Он поглядел на Игоря колко, опасно. Гром только улыбнулся ему едва. - Идём, - будто бы согласился он. Серёжа фыркнул. В тот день он смог выйти из флигеля, прежде чем ощутил слабость, от которой закружилась голова. В то мгновенье захотелось ему найти опору, чтоб не упасть, он не заметил даже, что едва качнулся в сторону Игоря, как тот закинул его руку себе на плечо и ловко подхватил на руки. Серёжа сопротивляться не стал, думал, Гром отнесёт его в постель, но тот медленно пошёл вперёд по аллее. На руках он вынес его за ворота и двинулся в сторону, где за деревней начинался хвойник. Здесь было темнее. Высокие сосны словно бы макушками попирали солнце, рассеивали его свет. Земля, затканная мхом и выжжеными иголками, была мягкой и влажный. Запах стоял глубокий, пробирающий, еловый. Игорь чуть ушёл по тропе вниз - туда, к ручью, где весной парили белые облака калины, а теперь остались лишь брызги алых ягод. Туда, где повстречались они с Серёжей впервые. Он хотел бы запомнить его испуганным, опороченным, в конце концов, беспомощным и больным, но, как назло, помнил звёздную россыпь веснушек на белом лице и глаза, глаза эти, что ослепили его, как вспышка молнии, такие же безжалостные, совершенные... - А я ведь мог, - сказал Игорь обречённо, чуть склонившись к Серёже, - вот так всю жизнь тебя на руках носить. А Серёжа одной рукой держал его за шею, глядел прямо, без злобы уже, спокойно будто бы, но вдруг сипловато, глухо произнёс: - Голос вернулся.

***

Игорь вернулся с Серёжей во флигель, где оставил его. Прощаться не стал. Всё уже было сказано. Свою решимость боялся он растерять, боялся снова плениться. Даже к Дмитрию перед отъездом заходить не стал – был зол на друга, что тот не выдал ему мужика-гуляку, который не доставил ему послание. Только Ульяна, вездесущая и незаметная, точно кошка, вдруг выскользнула из денника в конюшне, и Гром увидел, что коню его заплела она гриву. - Спасибо, - искренне сказал он. Уля вскинул бровь, удивлённая такой признательности за детскую свою забаву.  - За то, что позаботилась о Серёже, - пояснил Игорь. – Если б не ты, он не дожил бы... - Бог милостив, - усмехнулась Уля, дав коню яблоко. Игорь взялся за поводья, но девица вдруг окликнула его, подошла ближе. - Остеречь хочу, - прямо заявила она, глядя ему в лицо, - как ведьма... Я к Серёже потому тебя пустила, что думала – болезнь его тебя утихомирит. Плоть слаба, все мы люди... Одно дело, на икону молиться, другое дело – человек больной, несовершенный совсем. Как все. Ты же не остыл, и тогда вот что я поняла... Гром только усмехнулся, обернулся к Ульяне, но оказался вдруг ужален ядовитым зелёным взглядом. По спине его пошли мурашки. - Ты любви ищешь, - продолжала говорить она, - такой, которой с молоком матери не насытился... И не насытишься уже никогда. Ежели будешь за ней гнаться – всё потеряешь и ничего не найдёшь. Ты пока не признаешь себя сыном своей матери и не простишься с нею... - Ну хватит, - Игорь неожиданно дёрнул поводья, злой, что учит его какая-то деревенская ворожиха. – Ты что, у меня видишь связку баранок и десяток яиц? С чего взяла, что сдались мне твои советы? Уля только сжала губы упрямо и вскинула бровь, совсем как Серёжа. - Ступай с Богом, барин, - она перекрестила его и пошла прочь.