Упырь

Благородное собрание размещалось в доме Долгорукого на Охотном ряду. Это был классически-строгий дворец с плоским портиком на шести монументальных колонах и пристроенной ротондой с высоким куполом. При пожаре здание изрядно пострадало и несколько лет простояло в ограждении строительных лесов, которые теперь, наконец, убрали. Как и вся Москва, дворец собрания утратил свою роскошь. Высокий потолок главного зала, где давался бал в честь открытия сезона, некогда украшала великолепная фреска на античные сюжеты. Зал этот был столь величественен и прекрасен, что москвичи сравнивали его прелесть с красотой сикстинской капеллы. Огонь же повредил росписи в такой степени, что сохранить их представлялось невозможным, и потолок попросту забелили. Большой зал разделяли около тридцати мраморных колон, которые чередовались с огромными хрустальными люстрами. На втором ярусе располагались галереи: одну нишу занимал оркестр, другие предназначались для зрителей - многие, прежде чем принять участие на балу, приходили как наблюдатели по визитному билету, чтоб верно подобрать наряд и быть готовым к великосветскому обществу. В сопредельных залах мужчины играли в карты и читали газеты. Сегодня же публика была особенно взбудораженной. Дамы из ложи пересказывали реплики дамам из партера, дамы из партера спорили с дамами из бельэтажа, мужчины ругали, юноши хвалили, и всё случившееся делалось притчей во языцех, обрастая новыми и новыми подробностями. Разница была лишь в том, что левая половина зала обсуждала представление в театре на французском, говорили с достоинством и сдержанно. Одеты эти дамы и господа были на петербургский лад, в однотонные туалеты и лайковые перчатки, здесь собрались благороднейшие из благородных – богатые отставники с семьями, заезжие из Петербурга офицеры и московские сенаторы. Справа – ближе к оркестру, держалась публика попроще, провинциальные помещики с семьями и разночинцы. Случившийся скандал обсуждали они на языке, которая публика слева именовала не иначе как «смесь французского с нижегородским». Однако все знали, что стоит начаться танцу – и различия будут сведены на нет. Когда играла музыка, представители столь разных пород неизменно смешивались: блестящий гвардейский офицер уже танцевал со смешливой девицей в замшевых перчатках и клетчатом платье, забывал о всяком стыде и танец за танцем посвящал её очаровательному румянцу. После таких балов начинались обеды, визиты, частные балы и, в конечном счёте, свадьбы. Войдя в зал, Игорь несколько оторопел, не зная, к кому примкнуть. Слева, в кресле, сидела Ксения Зайцева – девица, в доме которой бывал он этой осенью на званых обедах и вёл дела с отцом её об продаже угля. Граф-отец радушно приветствовал и Грома, и Дубина, взялся представлять их своим знакомцам, те выказали почтенье его смелости и стали рассказывать о подвигах своих на службе и о гусарском бунтарстве своём, с годами утихшем. Заезжие офицеры-петербуржцы были искренне вдохновлены его речью, его человеколюбием. Меж тем, Игорь явственно ощущал, что состояние его прощало ему некоторые причуды в глазах света. Глаза же Ксении застыли, едва он появился. Это была девица весьма обыкновенной наружности, она влюбилась в Игоря при их знакомстве, он для неё был исключителен, и всё, что делал он, было заведомо правильным и великолепным. Она хотела разделить и поддержать всякую его мысль, идею, как будто смысл жизни своей теперь видела в служении ему. Поначалу Игорь решил, что благословлён, что только этого ему и надо, что такая женщина легко залечит его раны. Потом стал жалеть Ксению, потому как ей придётся всю эту свою безраздельную любовь посвящать человеку, неспособному её хоть сколько-нибудь оценить. Он не хотел жениться, чтоб разъехаться с женой – жена в глазах общества была ему необходима. Однако, жена, что будет занята только им – такой ему было не надо, потому как дать ей взамен, кроме статуса и средств, было нечего. Наследника, разве что. Потому теперь Игорь стал приглядываться к её подруге, Анне Теребкиной – эта была полная противоположность Ксении, красивая, но какой-то слишком правильной, бездушной красотой. Она, должно быть, тоже понимала, что Игорь, как партия, имеет немало достоинств, потому пока семья её отказала нескольким весьма перспективным кандидатам. Игорь чувствовал в этой женщине какую-то великосветскую смекалку в противовес открытой и бесхитростной Ксении. Вечер начинался неторопливо. Петербургские офицеры рассказывали о своих старших братьях и об их прибывании в Европе. Дамы откровенно скучали. Старики-отцы поминали сначала Кутузова, потом принялись говорить о Суворове и об его несчастном браке. Дмитрий, как перебежчик, метался между двумя ещё необъединенными батареями дворян и менее светских дворян, когда в зал вошли Фомины. В то мгновение лица благородного собрания обратились к ним, дамы стали фыркать, точно строптивые лошади, перешептываться. Фомин привёл жену в зал, отпустил руку супруги и радостно отправился к Игорю. Его приветствовали мальчишки-офицеры, отечески-строго здоровались с ним московские отставники, а Вера стояла одна посреди зала, и никто к ней не подходил, покуда брат ещё не заметил её появления. - Венчались без креста круг ракитова куста, - легко, словно морской бриз над волной, пронёсся тихий и певучий голос Теребкиной. И волны всколыхнулись, послушные её голосу, и куда с большею охотой стали шептаться об Вере и её свадьбе, о старике-Фомине, который вовсе отказался от младшего сына. Евгений, кажется, этими сплетнями был только воодушевлен, он стоял рядом с Игорем, как с равным, и улыбался, снисходительный к их общей славе. Прежде, чем начал он говорить, Игорь коротко произнёс: - Нет. - Что «нет»? – удивленный, переспросил Евгений. - Денег не ссужу, - негромко предупредил Игорь, уже по одному лицу его угадавший, о чём пойдёт разговор. – Так и быть, забуду те три сотни, что должен был ты передать доктору, а положил в свой карман. Заканчивай играть, Геня. - Бог мой, как ты мелочен, - скривился Фомин. – Я-то всего лишь хотел поговорить с тобой о Серёже. Я считаю, что эти его переводы... - Не понимаю, о каких переводах речь, - сухо перебил его Игорь. - Не дурачься, дорогой друг, - ласково попросил Евгений, вздохнув. – Переводы эти ещё ничего, ежели осуществлял их кто-то... Ну, скажем, кто-то их наших наперсников, но никак не крепостной, который такой скандал учинил в театре. Тут уже восстанием попахивает, бунтом... - Дорогой друг, - так же легко отвечал ему Игорь, глянув лишь вскользь. – Ежели кому-то преждевременно станет известно о некоторых обстоятельствах моего сотрудничества с этим талантом, я выкуплю все долги этого пустобрёха, отправлюсь в суд, после чего заставлю его чистить себе сапоги, но прежде задамся целью и распущу об нём такую славу, что даже в самом последнем кабаке с ним никто не сядет играть... - Кстати, о славе, - Евгений чуть склонился, улыбаясь вежливо. – Ведь может статься, совершенно случайно, пойдёт слух, что дело здесь, не в одном, скажем, таланте. - Ежели услышу такую сплетню, буду знать, чей больной ум её породил, - предупредил Игорь всё так же ровно. – И немедля вызову клеветника на дуэль. - Но слово всё же не воробей, - улыбнулся Фомин. - Как и пуля, - просто отвечал ему Игорь. Тут Фомин, наконец, отступил от него, и сделалась Игорю ясно главное преимущество Анны Теребкиной – положение в свете скуёт такую супругу по рукам и ногам, она вынуждена будет отстаивать его честь и беречь его тайну, как собственную. Глядя на одинокую Веру среди зала, Игорь представить не мог, что ожидает его самого, в том случае, если люди эти узнают... Впрочем, не пойман не вор, а общество хочет знать лишь то, что выгодно ему знать. Только Игорь отчаянно не желал становиться уязвим. Не желал вновь стоять, окруженный осуждением, не за свои грехи даже, а за распутство матери. И ежели пойдут толки о его склонностях, то снова падёт на него тень её грехов, извлекут её из гроба на свет божий и станут говорить, что всё, верно, её дурная кровь. Неожиданно из провинциального кружка вышла девица, всё та же девица в изумрудном платье, что решились говорить в театре. Она улыбнулась Вере и совсем по-детски взяла её за обе руки. - Я так рада видеть вас, дорогая, - искренне улыбнулась она. – Вы назавтра ещё в Москве? Не согласитесь ли погулять по Александровскому саду? Вера стояла, оторопевшая, и не могла сказать ни слова. - Вы, должно быть, не помните меня? Я Юлия Пчёлкина, - подсказала ей девица. - Мы с вами танцевали на детских балах. - Ах, Юлия, - улыбнулась Вера неловко, точно только поверила в происходящее. – Как я могу не помнить вас? Вы были лучшей выпускницей... Игорь был поражен этой смелостью и чистотой, которые встречал он лишь в одном человеке, но в нём эти качества сплетались иначе, являли себя страшной разрушающей силой. То, что в Серёже билось ураганом, в Юле явило себя спокойной рекой. Заиграли вальс, открывающий собрание, и Гром решительно шагнул вперёд, к девушкам. - Разрешите просить у лучшей выпускницы тур вальса, - обратился он к Юле. Та, видно, несколько растерялась, но передала Вере свой веер и позволила Игорю увести себя в зал. Рука её плавно опустилась чуть ниже его плеча, а его - накрыла её лопатки. Юля вложила в его широкую ладонь свою узкую ручку в перчатке, и Игорь повёл её кружиться в вальсе. Ксения Цветкова едва не лишилась чувств. Отец её оторопело глядел на танцующую пару, тогда как мать требовала немедленно увести дочь. Теребкина непринужденно танцевала с молодым офицером, но взгляд её, холодный и яростный, то и дело впивался в спину Юли. - Я восхищаюсь вашим журналом, - неожиданно призналась Игорю партнёрша, лучисто глядя на него. Игорь растерялся на мгновенье, но взялся держать оборону. - Я восхищаюсь вашей смелостью и добротой, - парировал он. Игорь заметил, что волосы её отдавали медным оттенком, глубоким, тёмным, он посмотрел ей в лицо, заглянул в нежные чайные глаза и не увидел в них ничего. Ничего. Он мчался с ней по быстрым нотам вальса, глядел в неё, в чистую, лёгкую, невесомую, и невесомость эта делала её почти прозрачной, делала её несуществующей, незначительной. Он с ужасом осознал, что мечтает держать в руках пылкого, живого Серёжу. Серёжу, у которого ладони сделались грубы от мозолей, у которого волосы – живое пламя, а глаза молнии, который кусает губу, когда задумается, который пахнет всегда луговой травой, который весь живой, весь его Серёжа. - Не вам хвалить меня за смелость, - неожиданно укоризненно сказала ему Юлия, - ваша собственная граничит с безумием. Игорь улыбнулся ей, будто сам был с ней согласен. - Вы о Цезаре? – уточнил он, продолжая вести её в танце. - Верно, - ответила Юля. – Я знаю, в моде нынче тайные общества, где много говорят о восстании патрициев... - Вы находите это неверным? – спросил Игорь, кивнув ей. – Я в этом вижу единственный шанс сохранить отечество. Раз уж революция неизбежна – остаётся только её возглавить. - Смерть Цезаря не принесла Риму процветания, - уверенно ответила ему девица. - Я в том с вами полностью согласен, - прямодушно подтвердил Игорь. – Подобное кощунство недопустимо. Юля удивилась, но улыбнулась ему, ещё больше потеплели её карие глаза. - Скажите... – неуверенно позвала она, должно быть, все свои силы собрав для этого вопроса: – Один из ваших авторов носит псевдоним. Могли бы вы ещё одного журналиста печатать анонимно? - Зависит от того, хорош ли журналист. Если пишет остро и умно, то почему не напечатать? – подмигнул ей Игорь, вскинув голову и добавил серьёзно: - Вы только назовитесь не «Пчела», а «Шмель». Юля рассмеялась так искренне и радостно, что вальс этот показался невозможным без её смеха. Игорь согрелся её лёгкостью и весельем и захотелось, чтобы она... чтоб все мысли её и чувства, принадлежали Серёже. Чтобы он был так же нежно, доверчиво восхищён им, чтоб перестал видеть в нём врага и просто плыл с ним по течению вальса. Ему хотелось здесь, в этом танце, вести его и от совершенной дикости, невозможности этого разбивалось его сердце. Он всё же хотел, чтобы она была им, а не он - ею. Вальс растворился. Какой-то удалец зацепился шпорой о платье своей дамы и обрёк её на злые насмешки. Прислушавшись, Игорь понял, что удальцом этим был Фомин, а несчастной – его супруга. Игорь подвёл Юлю к родителям, у которых не спросил разрешения на танец. - Прошу простить мою бестактность, - он передал Юлию отцу, это был невысокий худощавый мужчина в выцветшем фраке, и Грому показалось, что Валерий Пчёлкин теряется и не может смотреть на него, как на равного. Женщина рядом с ним оказалась совершенно иной масти, в бессовестно-красном платье, она глядела на Игоря прямо, своими опасными светлыми глазами, лицо её при этом было учтиво-вежливым, но, вместе с тем, безучастным ко всему. - Позвольте вам представить, - неуверенно проговорил Пчёлкин, поклонившись. – Графиня Архипова, Мария Андреевна. Она легко вскинула руку и Игорь, поклонившись ей, поцеловал. Женщина, которую принял он за мать Юлии, очевидно, ей не являлась, и Игорь оказался этому рад. Графиня задержала свою лёгкую руку в его ладони и очень мягко, но уверенно сказала: - Мазурка. Игорь, будто бы повинуясь одному её слову, повёл графиню танцевать, хотя, пусть и было это на грани приличья, собирался снова пригласить Юлию, чтоб поговорить с нею уже дольше и обстоятельней, потому как вальс пронёсся над ними слишком стремительно. Теперь же он вынужден был вести долгий танец с женщиной, которая вызывала в нём странные чувства. По возрасту была она, пожалуй, немногим младше его матери, потому Игорь и ощутил вдруг нечто липкое и холодное, словно танцевал именно с ней... При том её, как таковую, он не помнил, помнил только истощенное, хрипящее чудовище. Игорь опустился перед Марией на одно колено, графиня обошла его, танцевала она легко, тело её отзывалось музыке, и она плыла, как пух. Кружа её на правой руке, Игорь вдруг осознал, что это та самая графиня Мария Андреевна Архипова и едва не рассмеялся: - А я, кажется, задолжал вам вексель, - сказал он весело. - Вправду? – слукавила Мария. - Вы о том не знали? – спросил Игорь, бодро пристукивая ногой. - Знала, - с лёгкостью призналась она. Вдруг порвалась какая-то невидимая, тонкая связь между этой женщиной и его покойной матерью, а вместо того создалась совершенно иная.  - Я не в обиде на вас, - сказала ему Архипова. – Я рада, что вы смогли восстановить и приумножить состояние рода своего. - Вы были другом моему отцу? – спросил Игорь, снова кружа её теперь на левой руке. - Только другом, - ответила она. - Раз так, - предложил Гром, сбивая дыхание после очередного пристукивания. – Станьте другом и мне, и примите, всё же, вексель – как последнюю отцовскую волю, пусть и запоздалую. Игорь припал на колено, обводя Архипову вокруг себя. - Приму, - с достоинством ответила Мария, улыбнувшись ему: - И предложение дружбы, и вексель. Мы с вами, Игорь Константинович, делаем одно дело. Я рада, что вы идёте по стопам отца, но сегодня в театре видела я в вас искренность и прямодушие матери. Игорь пропустил такт и едва не запнулся, глядя на Архипову, лишь то, что едва не столкнулся он с другим танцором, заставило его снова пуститься вперёд, ведя за собой графиню. - Искренность и прямодушие? – переспросил Игорь. – Вы, сударыня, обознались. Ему снова пришлось опуститься на колено, чтоб дать Марии обойти круг себя. Женщина поглядела на него, изучая. - Вы ничего об ней не знаете? – более утвердила, чем спросила она. Игорь резко, в такт, поднялся, глянув на неё остро и под стук каблуков стремительно повёл вперёд. - Я знаю достаточно, - ответил он, показывая, что не намерен далее продолжать этот разговор. - Семья её была бедна, - как светскую беседу, легко завела Мария. – Она выросла вдали от света и страдала падучей. Отец её был жесток к ней. В возрасте пятнадцати лет выдали её за вашего батюшку. Он проездом был в губернии и влюбился в неё без памяти... - Да, а она оставила его ради утоленья собственной похоти, - закончил за неё Игорь, снова отрывая от пола и кружа на одной руке. Мария вздохнула тихо. - Не было никакой похоти, - отвечала она ему негромко. – Я познакомилась с нею, когда с Константином мы стали соратниками, он оказывал мне помощь в выкупе крепостных. Тогда она написала мне письмо с просьбою повлиять на него, потому как он отправил вас в Геттинген и не дозволяет ей видеть вас. - Она никогда не хотела меня видеть, - усмехнулся Игорь. – Даже на смертном одре. Мария сжала его руку, впившись ногтями. Игорь обернулся к ней, разъяренный этой беседой, и увидел перед собою призрак матери, призрак того самого издыхающего чудовища, что в последние минуты жизни своей требовало гнать его взашей. - Она умоляла его привести вас, - проговорила Мария, будто пытаясь разбудить его. – Я воровала у Константина письма ваших воспитателей и отсылала ей. Она была нездорова, родила вас рано, рассудок её помутился. Детство её прошло с тираном и это оставило свой след... Игорь рассмеялся, продолжая танец какой-то дикою памятью тела. Он летел с Марией по залу, точно с тряпичной куклой. Голова его кружилась. И где-то рядом, здесь, кружился в танце Серёжа со своим безымянным призраком. Бесчестным призраком, который отнял его, завладел им. -  Отец любил её, - сказал Игорь горько, морщась от страшной головной боли, словно бы в тот день, когда крик его, крик, исторгнутый всем его детским телом, летел вслед женщине, чьего лица он уже не помнил. Не помнил, потому как она не обернулась к нему. Мария сделалась близка к нему, так близка, так горяча, как мать, но Игорь всем телом испытал вдруг могильный холод. Чувствовал, что хрусталь, обожжённый бликами свечей, вот-вот вопьётся в его омертвевшее тело, вопьётся осколками искривленных зеркал. Зеркал, в которых он танцевал с призраком чудовища, а рядом с ним кружился Серёжа, обрученный с призраком, обещанный ему.  Но так не будет. Так никогда не будет. Он разобьёт все зеркала, он уничтожит все отражения, он изловит призрака, но Серёжа – Серёжа будет его. - Да, но она отца вашего не любила, - вдруг, как маяк, прозвучал ясный голос Марии, выводя его из пучины нахлынувшего безумия. – Но его, Игорь, не вас. И Костя слишком поздно это понял... Но всё же понял, что лишил вас матери. Игорь, последний раз кружа Марию, опустил её и, стукнув каблуками, поклонился, завершив, наконец, этот страшный танец и, не оборачиваясь, вышел вон.   Сейчас было ему решительно всё равно, что случилось между ними прежде. Игорь знал только, что должен оказаться рядом с ним, чтобы вырваться из этой пляски смерти и почувствовать себя живым. Он велел распрячь коней и галопом отправился к месту, где обещал Дмитрий встретить Серёжу после бала.