Упырь

Свадьбу сыграли они сразу после Рождества, шумную, весёлую и расточительную. В Московском именье Грома вскрыли специально лёд на пруду, чтоб с лодок, над водою, играл роговой оркестр. Вторая столица гуляла как встарь, до пожара, вспоминая былое величие московского дворянства. Увы, уже через неделю беззаботную радость молодой семьи омрачила болезнь Валерия Пчёлкина. Игорь Гром позволил супруге остаться при больном отце, а сам отправился на Смоленщину, заняться делами поместья. По выздоровлению родителя своего Юлия должна была отправиться в петербургское именье мужа, куда тот обещался прибыть весной. Однако девичье сердце рано затосковало по возлюбленному. Отпраздновав в отчем доме Крещение, Юлия, тайно от мужа, выехала в его родовые именья, и чем больше приближалась она к Громовке, тем звонче, живее пело её сердце. Всюду в церквях молились о здравии её супруга, в эту зиму переведшего в вольные хлебопашцы сверх четырех сотен душ. В деревнях его попы обучали крестьянских детей грамоте, всюду находился фельдшер или умудрённая старуха в помощь больным. Старосты благодарили, хвастали, что зерна хватит им до самого Сретенья, а там уж пушным хлебом до нови дотянут. Лишь в Громовке встретила Юлию печальная картина. Дорогу её каретке перешла траурная процессия. Мужики несли друг за другом три гроба, а следом шли, кутаясь в платки, причитающие бабы, старики да дети. Юлия перекрестилась, велела кучеру остановиться и вышла к крестьянам. - Что стряслось? – встревоженно спросила она людей, которых считала уже своими людьми и надеялась всячески облегчить их горе.  - Да шатун, барышня, - рыдая и завывая, ответила ей краснощекая баба. – Шатун у самой-то деревни мужиков наших подрал... Барин ловчих всех пораспустил, чаво ж нам делать-то? Ей Богу всех позадерёт... Юлия посочувствовала людскому горю, дала попу три рубля за отпеванье и пообещала, что в скорости зверя затравят. Только об этом и думала она оставшийся путь, но как въехали они на двор, как увидела у портика Игоря – всё разом забыла, распахнула дверцу кареты, едва ли ни на ходу выпрыгнула, маша ему рукой. - Игорь! – крикнула радостно, подхватила подол платья и бросилась к супругу. Гром, растерянный, точно только разбуженный, двинулся ей навстречу и подхватил на руки, когда она кинулась ему на шею. - Как ты...? – оторопело спросил он, оглядываясь. – Юля... Ничего не готово ведь... Он опустил её на землю, Юлия проморгалась, точно от снежной этой белизны, поглядела на мужа, улыбаясь. - Не тревожься ни о чём, - попросила она, расправляя его рубаху у ворота. – Я заскучала. Решила, что смогу и здесь быть тебе полезной. Ты спокойно закончишь все дела и ни к чему тебе будет торопиться ко мне в Петербург. - Но, право... – Игорь смутился. – Я думал, тебе здесь будет скучно. Общества почти никакого... - Разве может быть общество, лучше твоего? – рассмеялась она, и Гром, наконец, улыбнулся ей, но как-то натянуто и скупо. На портике столпились уже дворовые, Игорь обернулся к ним и крикнул, махнув рукой: - Чего стали? А ну, встречайте барыню! Даже слуг у её мужа было совсем немного. Юля сразу прониклась нянечкой Игоря, Еленой Львовной, и супругом её, Фёдором Иванычем. В горничные себе она выбрала обходительную их невестку, Софушку. Люди эти, кажется, с первого взгляда полюбили её, как родную. Радость их тем честнее и искренней казалась Юле от того, что были они вольными и сами выбрали для себя службу её супругу. Лишь единожды почувствовала она на себе недобрый взгляд. Обернулась и у конюшни увидела девку-чернавку, улыбнулась ей, но та продолжила глядеть на неё прямым, волчьим взглядом, разве что ни скалилась. - А кто это? – смущённо спросила Юлия Елену Львовну. - Да скотница наша, - отвечала та, отмахнувшись. – Вы, барыня, на неё не серчайте, юродивая она. - Да, - с готовностью поддержала Софушка. – Только со зверьём всяким и ладит.

***

К вечеру целое пиршество устроили в честь Юлиного прибытия. Подавали бульон-консоме с пирогами, галантин, солёные грибки, бекасов с английскими устрицами, соус из дичины и цветной капусты, но более всего поразили Юлю персики и виноград в самый разгар зимы. Они с Игорем весело вспоминали бабушку Ксении Цветковой, которая гостям дома предлагала пять-шесть разнообразных каш и строго следила, чтобы гости всё съели. - Помню-помню, - кивал Игорь. – Она ещё угрожала, что, если я не отведаю манки с мозгами, мне откажут от дома. Вечер был лёгким. Перед сном зашла Юля на кухню, чтоб распорядиться об простом завтраке, и застала там скотницу, собирающую объедки. Девка как раз схватила не выпитую устрицу, испачкала в ней пальцы и, скривившись, брезгливо отбросила в сторону, торопливо вытирая руку об подол. Юлия рассмеялась добродушно. Девка глянула на неё дико и поторопилась завернуть объедки в полотенце. - А ну, - как на собаку прикрикнула на неё Софушка, заходя на кухню. Она со звоном опустила на стол горку тарелок и схватила скотницу за рукав сарафана. - Ну ка выкладывай давай, что наворовала, - возмутилась горничная, вырывая у скотницы узелок.  - Софушка! – Юлия пришла в недоумение. – Вы чего? На всех же хватает, пусть поест... Скотница юрко, точно кошка лапой, вырвала у Софушки узелок, пятясь и пряча его за спину. - Ей барин не велит! – обиженно выкрикнула горничная. Юля оторопела. Софушка поняла, видно, что сказала что-то неверное, но на выручку ей резво пришёл муж. - Она, барыня, этим скотину закармливает, - вмешался он несмело. – Потому ей и не можно. - Скотину? – девка переспросила неожиданно, и поглядела на лакея так, что он вдруг опустил голову, точно пристыженный. - Уж какая ты скотина, - кивнула она спокойно, - такую ещё сыскать надо. - Лиля... – промямлил он. На кухню тихо вошла Елена Львовна. - Бери да ступай, чего ждёшь-то? – бросила она спокойно, начиная разбирать грязную посуду. – Пока все на вопли набегут? Лиля глянула снова по-волчьи и юркнула со своим узелком за дверь. Юлю сцена эта расстроила до глубины души. Она не понимала ещё, чем именно, но вдруг страшно разозлилась на эту девушку, похожую на озлобленную дворнягу среди холёных охотничьих псов.

***

Игорь показал ей весь дом и женскую его часть. Светлую диванную с большими окнами, где стоял клавикорд, массивные английские часы и несколько сдвоенных кресел у маленького кофейного столика. Старомодный красный будуар с огромным зеркалом в раме чеканного серебра, ковром, шитым гарусом и большим портретом Екатерины на стене. Женскую спальню, довольно уютную, выполненную в пастельных тонах. Поразила Юлию искусной работы небольшая кровать, имевшая мягкую спинку и пышное резное изножье с фарфоровыми вставками. - Юля, это комнаты моей матери, - точно бы виновато предупредил её Игорь. – Я, признаюсь, даже не поднимался на этот этаж. Поэтому тут всё несколько... устарело. - У твоей матушки был чудесный вкус, - очень светски успокоила его Юлия, тихонько присев на постель и разглядывая лепнину на потолке. - У неё вообще не было вкуса, - усмехнулся Игорь, весёлым взглядом укорив супругу за её обман. – Она была проста, как рубанок. Интерьерами занимался архитектор, приглашённый отцом. - Что ж, двадцать лет назад это едва ли казалось кому-то вычурным, - поддержала мужа Юлия. – Возможно, кто-то сказал бы, что этот будуар достоин императрицы. - Возможно, - лениво повторил Игорь, поглядев на свои руки. – Отец всегда хотел для неё только лучшего. Юля накрыла его ладонь своей. - Мой дед говорил, она была очень красивой, - вспомнила она. – У тебя остался её портрет? - Отец сжёг их, когда она его предала, - негромко ответил Игорь, но вдруг добавил: - Остался один у него в медальоне, вероятно, был при нём в Тифлисе, когда его убили. - Твой отец был достойным человеком, - искренне отозвалась Юля. – Верным сыном отечества. Игорь чуть улыбнулся, сжав маленькую ладонь жены в своей. Взглядом окинул спальню. - Может, чтоб не заскучать, переделаешь здесь всё под себя? – предложил он. – Давно пора было. - Ну, гостиная вполне себе ничего, - призналась Юля, поднявшись и хозяйски уперев руки в бока. – Всё остальное, конечно, пестро... Но спать я в любом случае собиралась в твоей постели. Игорь немного растерялся. - Я мучаюсь бессонницей последнее время, - предупредил он. – Если тебя это не побеспокоит... - Думаю, со мною рядом ты излечишься, - пообещала она, обвив его руку своей и опустив голову на плечо. – Дом великолепен, Игорь. Женской половиной я действительно займусь... Скажи только, а что за закрытые комнаты на втором этаже? Юля почувствовала, как супруг напрягся. - Это старая отцовская спальня и кабинет, - объяснил он. – Не ходи туда, пожалуйста. Я ничего там не трогаю. Сердце Юлино переполнилось нежностью, она приподнялась, поцеловав супруга в висок. Ночью этой он был с ней чуток и нежен, так же как в их брачную ночь. Юля страшно скучала по нему, истосковалась по его ласке. Вся размякшая, почти измождённая его долгой страстью, она, засыпая, подумала вдруг, что он не смог испытать такого же блаженства, которое подарил ей. Эта мысль смутила её, но долгий день и нежная ночь совсем истомили её, и Юлия заснула. Проснулась она затемно, поняла, внезапно, что озябла и что в постели осталась одна. Юлия закуталась в мужнин халат, вышла из спальни, обошла все комнаты и спустилась на второй ярус. Точно поманили её запертые комнаты. Юля едва прикоснулась к изящной ручке, но тут же отшатнулась, услышав со двора странное, нестройное пение. Она шагнула в овальный зал, приоткрыла балкон. Тихо кружились комья снега, лёгкие, как белые перья. Муж её, в рубахе да портах, точно ураган пронёсся мимо остриженной скотницы, которая вела лошадей на водопой и громко, кажется, даже нарочито громко пела:

Пляши, мати, Коль не лень! У нас в хате Велик-день. Меня, ветку, Алый плод, Сокол в женушки берет! — А сказал тебе отколь? — Глаза-волосы как смоль! — А сказал тебе из чьих? — Одно сердце — на двоих! — Твои сласти — срочные, Твое сердце — слепенько. Накинь ему, доченька, На пуговку — петельку. Мое слово верное, Мое сердце зрячее. Иди, сердце сдерживай, Клубок разворачивай.

- Будет тут бессонница, - шикнула Юля себе под нос и поспешила обратно в постель, хоть заснуть больше и не смогла.