Упырь

Пронеслись две недели. Заживали синяки, сходили укусы. Серёжа спал теперь по ночам - беспокойно, но спал. В одну из таких ночей он вдруг поймал себя на мысли, которая напугала его, которая, понял он, может стоить ему жизни и над которой он не властен: он не боялся, что Игорь его найдёт, что придёт за ним. Он хотел бы не верить, но верил, знал - Олег не позволит этому случиться.  Олег не спрашивал ни о чём, ни о чём не просил, не приближался. Только на прогулках шагал рядом. В одну из таких прогулок рассказал ему Серёжа о вурдалаках, о Радове и Нике. - Я попробую найти концы, - сказал ему тогда Олег, - договориться, чтоб её похоронили в Каменке. И дураков двух этих... тоже. Серёжа тогда ничего ему не ответил, но почувствовал вдруг в себе, впервые, робкий свет. Будто бы всё же они обманули тьму, обрели свой последний дом. Следующим утром Серёжа сам, бог весть зачем, прокрался к Волкову в комнату. Олег, голый по пояс, смотрелся в зеркало, опасная бритва ходила по щекам. Рядом лежали чистые бинты для перевязки. Серёжа тогда увидел волка на его плече, шагнул тихо, осторожно, выставил вперёд ладонь и несмело, невесомо тронул зверя кончиками пальцев. Олег порезался. На щеке выступила кровь, но он не произнёс ни слова. Пальцы Серёжи так же легко, будто порхая, коснулись борозды шрама, следующего и ещё одного, а потом стали осторожно разматывать повязку на поясе. - Повернись, - чуть севшим голосом велел он Олегу. Волков вытер лицо, послушно обернулся к нему, чуть вскинув руки. Серёжа, вздрагивая, осторожно снял повязку, посмотрел на заживающую рану, подумал, что, к счастью, не достало ему тогда сил для глубокого удара, а, может, и рука дрогнула. Он взял чистые бинты, стал бережно затягивать в них Олега, будто бы стараясь не касаться, но всё равно касаясь. Всё это время он не дышал почти, стоял мокрый, как мышь, и, когда закончил, без сил рухнул на постель, закрыв глаза. Он думал теперь о том, как хотел бы прижаться щекой к широкой спине, закрыть глаза, ощущая тепло кожи, ощущая биение сердце, напряжение в мышцах, хотел бы стоять так и знать, что ничего ему не угрожает, но сам вдруг стал себе противен.  Он не был даже тем синеглазым мальчишкой, в которого влюбился когда-то Олег – тот был наивен, но светел, переполнен мечтами, верой, решимостью менять мир. Он сейчас и этого не имел. Серёжа обернулся к Олегу – тот теперь был гладко выбрит и казался моложе. Серёжа только сейчас вдруг вспомнил и понял, что Олег очень красивый, и от красоты этой сделалось ему горько. - Нам придётся поговорить о нём, - безжалостно сказал Олег, глядя на Серёжу. – Если сейчас ты будешь молчать, это молчание навсегда придавит тебя к земле. Я не могу этого допустить. Серёжа дёрнулся невольно, снова отвернулся. - Зачем? – хмыкнул он и быстро добавил: - Тебе незачем это знать. Олег помолчал. - Всю твою жизнь, - задумчиво, осторожно, но всё так же честно произнёс он, - тебя хотели скрыть... Потому что всё лучшее в тебе бросало тень на благородных людей, на державу, на власть. Так вокруг тебя выросла стена молчания. Я знаю, что у тебя нет сил её разрушить и не прошу тебя об этом, но я глаз от тебя не отведу и делать вид, что ничего не произошло, не стану. Поэтому, возможно, не сейчас, но, когда ты будешь готов – разговор между нами всё равно состоится. Серёжа понял вдруг, что никогда не будет готов. Боль завелась в нём, ожила. Он хотел забить слова себе поглубже в горло, он хотел переживать их, проглотить, но тело вдруг само сделалось живой крик, открывшаяся рана. Серёжа схватился за живот, испытав острую, пронзающую боль, как при проникновении, но неожиданно почувствовал мягкое прикосновение к плечам, зная наверняка, что это прикосновение Олега. - Я сам ответил на его чувства, дался ему сам, - почти выплюнул, исторг из себя Серёжа, пытаясь сжаться. – Сам, слышишь? И виноват во всём только я сам. Не трогай. Не трогай меня, пожалуйста. Серёжа надеялся, что теперь всё действительно будет кончено. Что Олег этим оскорбится, что, наконец, поймёт всю гнусность, всю мерзость случившегося и безысходность. Он схватил Олега за запястье, но тот так и не отнял руки, глядя на Серёжу пристально. - Ты просил его бить тебя смертным боем? Насиловать и не выпускать на свет божий? Ты этого хотел? Серёжа только жмурился, согнувшись. - Раз ты отвечаешь ему взаимностью, может, вернуть тебя обратно? – резче позвал Олег. Серёжа неожиданно выпрямился и влепил ему пощечину, испугался тут же ответного удара, но Олег только качнул головой. - Нет, - спокойно ответил он. – Тебе противна даже мысль об этом. Какие бы сношения меж вами не начались, ты имел право закончить их, когда пожелаешь. Серёжа покачал головой, поджимая губы, будто пытаясь удержать слова, но вдруг признался. - Я не врал ему, - он зажмурился, обхватив себя руками, - я говорил, что не люблю, что не смогу полюбить, но он был везде, всюду, он не отходил от меня и я подумал... Я подумал, что прошлое нужно оставить. Я поверил, что смогу разделить с ним свой путь... Я так устал тебя ждать! Серёжа поднял голову, глядя на Олега в ужасе. -  А потом он выкупил меня и начался ад, - слова били, как кровь из раны. – Ты не можешь поднять глаза, ты не можешь выйти из дома, ты не можешь говорить с людьми... Серёжа вдруг улыбнулся. - Я пытался сбежать, ты знаешь, - оправдывался он. – Но когда он нашел меня, раздел, привязал к лошади и тащил до усадьбы, а когда я оправился – сказал, что следующий раз сломает ноги. Что я должен вернуться в дом и продолжить эту бессмысленную скотскую жизнь... или сесть на цепь. Серёжа закрыл глаза, кивнув сам себе. - Я выбрал цепь.   Олег молчал. - Он всё забрал, - закончил Серёжа безысходно. Олег вдруг совершенно невесомо коснулся огненных волос. - Он всё забрал, - повторил он за Серёжей как-то очень легко и просто, - а ты сел на цепь и главного ему не отдал. Себя, Серёжа. Своей души. Ты, может, никогда не захочешь моей любви. Никогда уже не поверишь в свободу, в волю человеческую, в собственную силу, но ты остался – крупицей души. Ты её не продал, ты себя не предал. А, значит, однажды, возможно... Но это неважно. Потому что я буду любить тебя всегда, каким бы ты ни был. Сломленным. Возрожденным. Я всегда буду рядом, потому что без той живой искры, что есть в тебе, всё кругом мрак и тлен. Серёжа поднял на него глаза. Он хотел сказать что-то злое, он хотел оттолкнуть Олега, он хотел сказать, что никогда не доверится ему, но слёзы не дали: - Я так хочу тебя поцеловать, - признался он, закрыв лицо руками и всхлипывая. – Я как будто коченею, становлюсь себе отвратителен. Я не знаю, как жить с этим дальше. Я не знаю, как выбраться из этого колодца... Олег поднёс к губам кончики огненных волос. - Хочешь, я увезу тебя? – спросил он. – К своим, в Алхадзы, на Кавказ. В первую очередь тебе нужно поправить здоровье. Серёжа поднял голову, кивая. - Увези, - попросил он измучено. - Скоро тебе сделают документы, - пообещал Олег. – Прости, но я поеду с тобой. Сейчас я не могу оставить тебя одного. - Может, лучше всё-таки не пытаться? – отчаянно спросил Серёжа, склоняясь к нему, ближе, но по-прежнему не касаясь. - Я не буду, - пообещал Олег, - скажи только, что смог забыть меня. Что не любишь. И я не стану пытаться. Серёжа то ли всхлипнул, то ли рассмеялся, и неожиданно взял в ладони его лицо. - В этот страшный час, - шепнул он обречённо, - как прежде. И сквозь жгущую память, сквозь боль, точно сам напоролся на спицу, её же вонзил в грудь Олегу, отдал ему, наконец, обещанный поцелуй – и это был тот самый, первый, что лёг как печать на сердце. И за печатью этой не было терзаний долгой разлуки, предательства, безразличия, холода и смерти. Была только цветущая ракита в Царском селе. Торжество разума и воли. Жизнь и любовь как высшая ценность. Высшее благо. И два мальчишки, которых никто так и не заставил разнять рук. Не смог заставить.