Никто не узнает

Щелчок. В прихожей загорелся свет, и началось какое-то движение. Удар. Кажется, что-то упало. Глухой звук, наверное, это кожаный портфель, наверное, рабочий день уже закончился, причем с задержкой на часа два, если не больше. Видно нелегко быть инженером. Исаев, так и оставив свои вещи в проходе, поплелся на кухню. Все ужасно болело — тело затекло от напряжения, которого требовала кропотливая работа над чертежами. Еще и лето на дворе — то мошкара искусает, хотя на Родине у реки ее было куда больше, то жара измучает. Весь потный, весь липкий, весь уставший, Максим желал только выпить, принять душ и пойти спать. Алкоголь стал неотъемлемой частью его жизни. Не стоит поспешно думать, что он каждый раз напивается в стельку, нет-нет он ведь не больной. Зависим, но не пьянствует, так лишь, расслабиться, точно лекарство какое. К его огромному счастью, бутылка любимого коньяка была на месте. Бокал, другой… хватит. Пока хватит, нельзя же столько пить на голодный желудок. Еще и живот предательски заурчал, напоминая о пропущенных приемах пищи. — Добрый вечер, мой милый, — послышалось уже с лестницы. Появление этого человека можно было заметить не сколько по шагам, сколько по запаху знакомых американских сигарет, которыми тот уже давно пропах, в точности, как и весь дом. — Опять мучаешься? — Зато ты, я смотрю, беззаботный и безработный, — огрызнулся Штирлиц, хотя делать этого не хотел, просто вымотался и не мог иначе. Конечно, годы в разведке приучили его к изнурительной работе, но шпионаж и инженерия слишком разные области и к чертежам он еще не привык. — Прости. Давай потом поговорим, — он неохотно встал с места, снял с себя рубашку, оставаясь в майке, и пошел смотреть, что бы ему поужинать. — Там, кажется, оставались фрикадельки и спагетти. Ты знаешь, я сам не особо на еду налегаю… — Вальтер сел на место Макса, где тот недавно пил. Бокал и коньяк никто не успел убрать, поэтому, пользуясь случаем, мужчина втихую налил себе и выпил залпом, до дна. — Куда?! — прикрикнул на него Исаев, словно отчитывал ребенка за проступок. — Только с больницы привезли, недавно по кусочкам собрали, а он к спиртному тянется. Лучше бы ел так. Еще и курит… — уже с улыбкой он пригрозил ему кулаком. В ответ последовал лишь звонкий смех: — Милый, подумай, если я брошу все это, то какой прок? Помру здоровым? Мертвецу уже нет дела до красоты его внутренностей, а я считай не жилец. — Пока дышишь — живой. Я за него работаю с утра до ночи, а он помирать собрался. Смотри у меня. Даже в Германии, даже когда ты был моим шефом, я и тогда помогал как мог, а сейчас ты вовсе живешь за мой счет. В это мгновение капелька соуса с мясных шариков попала прямо на его белоснежную майку. Тихо выругавшись прямо на русском, — сейчас ему это совершенно ничем не грозило, — он снял верх и швырнул его на свободный стул. В яблочко! Попал. И пока Штирлиц продолжал возиться с ужином, Шелленберг не мог отвести взгляд с него. Все время он видел своего подчиненного в нескольких слоях одежды. Даже дома он не позволял себе лишний раз появляться с малейшим участком голого тела, а тут… «Вальтер, нельзя же так смотреть на людей, это вызывает подозрения! — твердил Шелленберг самому себе. — Тебя могут заметить, поймать с поличным. Уж не гомосексуалист ли ты? Нет, право, как я могу им быть, если у меня есть жена и пятеро детей. Что-то не вяжется. А отчего я тогда так разглядываю его, будто никогда полураздетых мужчин не видел? Я и сам так ходил, даже на людях, хоть это и случайно вышло, — он достал еще сигарету и закурил, чтобы переключить собственное внимание. — Вот это шрамов у него…» — Чего уставился? — Макс сел к столу. Шелленберг так и не принял приглашение поужинать, поэтому ел он в одного. Только пока он пытался устроиться на стуле, острая боль кольнула в спине, так еще и в разных точках. Невольно зажмурив глаза, — это уже не пытки гестаповцев, тут можно показать и настоящие чувства, — Исаев схватился за больные места и стал пытаться размять их. Далеко не самые приятные ощущения в уставшем теле. — Слежу за тобой, а то развалишься еще, — ехидно улыбнулся он, вцепившись пальцами в тлеющую сигарету. Теперь тот еще ближе, надо быть аккуратнее. Тяжело жить с разведчиком, слишком много привычек, слишком много деталей улавливает, а это нехорошо сказывается на повседневной жизни. — Позволь, дружище, у меня имеется мазь, быть может прибегнуть к медицине? Шутки шутками, однако, так дальше нельзя. Годы наши уже не те, чтобы геройствовать. — И то верно, — неохотно согласился Максим, но не стал зацикливаться на лечении и болях. В нос ударил приятный запах вкусной еды, который то и усиливал без того немалый аппетит мужчины. Недолго думая, он склонил голову над тарелкой и за пару минут в ней ничего не осталось. «Не нравится мне его взгляд, — думал Исаев, исподлобья осматривая Вальтера. — Вечно он чего-то хитрит да в мыслях своих очередное коварство затевает. Экий злыдень». А Шелленберг лишь слегка наклонил голову набок, смотрел то ли на его лицо, то ли куда-то сквозь него в пустоту, а губы его, которые он вечно поджимал и прикусывал, сейчас наоборот были расслаблены, может и рот был чуть-чуть приоткрыт, но этого Штирлиц уже не разглядел, тем более, ему могло показаться. Когда они уже прибрались на кухне, Макс вдруг невзначай вспомнил про эту злосчастную мазь — в очередной раз потянуло спину: — Слушай, ты кажется упоминал, что у тебя есть… — Да, конечно, принести? — Позже. Я бы хотел принять душ, жара ужасная, не могу так. Прохладная вода должна привести в чувства. — Как скажешь. Тогда зови, — и Вальтер ушел обратно на второй этаж к себе в кабинет. Волей-неволей разведчик согласился принять эту мелкую помощь, неохотно он признавал нужду в ней. Однако в какой-то степени он был даже благодарен ему. «Я бы с удовольствием уже пошел спать, но мне еще спину растереть, — думал Исаев, стоя под струями ледяной воды. — Тьфу, ну и дед ты, Максим. Старая развалюха. У тебя еще вещи по всему дому разбросаны… нет, собрать их я уж точно не в силах, если только Вальтер не поможет мне, пусть хоть что-то поделает, не так ли?» Намылив ладони как следует, он принялся тщательно растирать тело, точнее, насколько ему это удавалось. Только уже не боль сделала его таким неповоротливым, виновата усталость. Будто на нем пахали и отдыха не давали. Стоять на ногах и то тяжело, вечно хотелось присесть, а того лучше и прилечь. Также из-за переутомления Макс даже не подумал взяться за мочалку, чего уж намываться, коли сил нет. Так уже, смыть пот да пахнуть приятно, а мыло было и впрямь ароматным, цветочным (апельсиновое он более не переносил). Выключив воду и стоя абсолютно голым перед зеркалом, он в очередной раз, заметив свои шрамы, которые тщетно прятались среди его волос на теле, стал все больше вглядываться в них. Довольно мерзкая картина, но ему было абсолютно все равно на них, они хоть не доставляют дискомфорт, в отличие от забитых мышц. Вытершись насухо, он надел свою темно-синюю пижаму: штаны сидели довольно низко, а пуговицы на рубашке застегнуты не были, впрочем, каков смысл? Сейчас все равно снимать, чтобы растереть спину… Только вот про нее он и вовсе позабыл, когда повалился на мягкую неразобранную кровать. Штирлиц точно утопал в одеяле, в матрасе. Так приятно, особенно от того, что постель была прохладной. Казалось бы, сейчас все пройдет, но напряжение в теле не пропало, расслабиться не вышло и от новой волны неприятных ощущений Максим то ли тяжело выдохнул, то ли простонал, и сразу после этого он по привычке свернулся калачиком — это была его излюбленная поза для сна — и прикрыл глаза, откладывая все, что он хотел сделать до этого. И как ни сопротивлялся он сну — все безуспешно. Разбудить его смог только стук в дверь примерно через двадцать минут. Вальтер нарочно выждал некоторое время, но начав беспокоиться за сожителя, он поспешил проведать его, однако, так просто вломиться он считал непозволительным, оттого и решил предупредить его о своих намерениях. Исаев, чей сон был крайне чутким, держал ухо востро. Поэтому он тут же подскочил, как по команде, и сам открыл дверь. — Все в порядке? — Как видишь. Что такое? — Максиму протянули тюбик обезболивающей мази. — Точно… спасибо, Вальтер, — но тот не двинулся с места. — И без тебя справлюсь… черт с тобой, проходи. — Ты не болен? Постель бы хоть расправил, окно открыл. Сил нет? — Есть, — последовал раздраженный ответ и довольно резкие действия, которыми движил импульс не готовый считаться с физическим состоянием Исаева. — Послушай, мой милый, тебе не обязательно… — Обязательно. Ты прав, я должен быть твердым, я должен быть сильным, я должен быть таким, каким был за все годы разведки. — Снимай рубашку, ложись на живот и будь умницей, разведчик, ты же бываешь послушным, ты же умеешь выполнять задания начальства. Я знаю, ты умеешь это делать лучше всех, вот и покажи мне это. Мой Штирлиц был первоклассным исполнителем, а ты… — он выдержал паузу, но никак не мог найти подходящего слова, — так… рухлядь. — А мой бригадефюрер Шелленберг не был собран по кусочкам итальянскими врачами. Он был тверд, холоден и не вел себя как среднестатистическая потаскуха из борделя, — проворчал Макс, уткнувшись лицом в подушку. — Ах так?! Я для него все, а он?! Я возмущен вашими выходками, штандартенфюрер, за такое вас непременно стоит наказать. — Концлагерей уже нет, убийства запрещены законом. — А сухой расчет в тебе остался как прежде. Не серчай, Макс, я же помочь хочу, — в ответ лишь смиренное молчание. — Вот, так тебе будет лучше. Теплые мягкие руки плавными, массажными движениями начали втирать холодный гель в широкую больную спину мужчины. Сидел Шелленберг сбоку, поэтому ему было не совсем удобно держать равновесие и одновременно разглаживать мазь. — Расслабься. Я же не бить тебя собрался, конечно, при таком напряжении ничего не пойдет на поправку. Совсем извел себя. Не можешь ни головой, ни телом отдохнуть. Я понимаю, будь бы на моем месте какая-нибудь симпатичная девушка тебе было бы проще, но ты же не станешь выбирать врача? Считай, что я твой доктор ближайшие две минуты. Потом спи Бога ради, не смею отнимать драгоценное время. — А чего девушка? Мне бы с ней проще не было. — Что насчет пьяной девушки? Мне известно, что ты чувствуешь себя с такими более раскрепощенным. — Разговор с Дагмар и тебе известен был? — Ну конечно! Не все добро только Мюллеру. И это помню, и как ошейник ей бы не помешал… — Заткнись! — Молчу, Макс, молчу. Ни слова больше. Как Вальтер и обещал, через две минуты он закончил свое дело. Только это не принесло ожидаемого облегчения Максиму, напротив, ему бы хотелось вновь чувствовать движение тонких пальцев по его упругому телу. Какого было его удивление, когда небольшого массажа хватило для полного расслабления мышц. Никакого напряжения, странно. Стоило только немцу собраться идти на выход, как что-то щелкнуло в голове Штирлица, хотелось задержать его. Как-то пусто сделалось, одиноко. — Что тебе еще известно? Это ведь не единственная встреча, которую ты подслушал, — он все еще лежал на животе, перевернуться пока не мог, надо было выждать чуть-чуть, чтобы все высохло. — А как давно разведка так просто разбалтывает всю информацию? — Вальтер не подошел ближе, но при этом остановился, не спешив уйти. — Примерно три минуты назад у нее как-то удалось поделиться кое-чем. — Вот ты язва, Макс, так нельзя. Так бы и сказал, что поболтать охота. Я же не против, говорил ведь, что и душой надо отдыхать. — Не то что бы… Тут он почувствовал, как вторая половина кровати прогнулась под чьим-то весом. Повернув голову, Исаев обнаружил рядом с собой Шелленберга, позволившего себе так бесцеремонно улечься к нему в постель. — Я закурю, не возражаешь? Могу поделиться. Такая бестактность удивила даже Максима, повидавшего многого на своем веку. Пришел, развалился, теперь и курить удумал?! Нет, он действительно крайне странный сегодня. — А ты расскажешь мне что-нибудь? Тогда кури. — Расскажу, спрашивай, — он поджег сигарету и оставил пачку на кровати, чтобы Штирлиц смог потом взять ее. — Знаешь, я тут подумал, что разговоры нам не помешают. Видишь ли, друг мой, они помогают нам немного открываться друг другу, выстраивать доверие. В таких отношениях приятней находиться, ты знаешь, я не переношу вранья и очень легко обличаю его. Ты такой же. Шпионы — вот мы кто, и это многое объясняет. Так что позволим себе, хотя бы в этот вечер, побыть товарищами, сейчас только так мы и можем, кто еще у нас есть? Никого. Когда сможем вернуться к обычной жизни и встретиться с семьями? Неизвестно. Нести все в одного тяжело, на тебе сильно сказывается. Хотел бы помочь. Забудь все, что было, я не начальник, я — друг. — Друзья не приказывают, — отметил Макс и перевернулся на спину. Хотелось курить, да и все равно спина уже почти высохла. — Извини, привычка. Не могу иначе. У тебя тоже привычки есть, например, все держать в себе. — Ты тоже держишь, ибо я не услышал ни одного рассказа про твой шпионаж. — Хочешь откровенностей? — рассмеялся Вальтер. — Будет тебе. Хотя ты довольно скучный в этом плане. Вот доктор Геббельс — это да, тот еще развратник. Похотливый любитель однополых оргий! С ума сойти… бедные, бедные женщины! Так что твои ошейники и пьяные девушки — это еще цветочки. Твои связи все равно по большей части лишь для работы, к тому же, ты холост, по крайней мере у нас такая информация, неужели никого не полюбил за это время? — Никого, Вальтер, абсолютно. — Да и я не то что бы. Ирэн… возможно, я и не особо падок на женщин. Ты не подумай, на мужчин тем более, мне просто несколько чужда любовь. И это тебе говорит бывший управляющий борделя, иронично. Мне нравились беседы, возможно выпивка, музыка, но не близость. — Твой салон еще полбеды. Меня больше смущает твое нахождение со мной на такой дистанции. — Брось, ну что я тебе сделаю, а? — И то верно. Ты говорил о любви, а что насчет Лины Гейдрих? Был слух о том, что у вас роман. — Да какой там роман. Это мы так решали наши проблемы с Кёте, — моей первой женой, — но по итогу помирили мы Гейдрихов, а Лина еще и в обиде на меня. Я был довольно молод, глуп. Но девушка она все же хорошая. И книги мы обсуждали за чашкой кофе, и вечера в постели с шампанским проводили… ну ты понял. Но я бы не сказал, что это была любовь. Какое-то увлечение может быть. — Понимаю, — невольно признал Исаев, — я сам такой же. Никакой любви, одна симпатия, а еще чаще абсолютное безразличие. Представляешь?! Спать с человеком по работе. Целовать по работе. Флиртовать по работе. Одна работа… — Нам видимо близкими только с работой суждено быть, — и тут Шелленберг понял, как это двусмысленно прозвучало. Он ведь и есть «работа», он был его начальником. — Простите шеф, но еще с вами мне близости не хватало. «Он опять все слишком хорошо понимает, — проклинал себя Вальтер. — А против ли я? Какое тело, я так и хочу его касаться. Но ведь и это не любовь! Как же тут понять истинные чувства, если и впрямь эта чертова работа поменяла все установки?! Нет, остановись, придурок, так нельзя! Вы оба мужчины, нет-нет-нет, это против всех норм!» — А зачем ты тогда меня остановил? Я бы пошел. Почему же ты смог расслабиться после моих прикосновений? — как назло выпалил он. Максиму было нечего отвечать. Признаваться так быстро он не хотел, зачем ему это. Но молчание послужит согласием… что же делать...? — Я сочту это за согласие, — не дожидаясь, заключил немец. Он протянул Штирлицу пепельницу — не разбрасываться же окурками — и сам притих на какое-то время. Затем, без лишних слов, Вальтер повернулся на бок, приобнял Исаева так, что одна рука лежала ровно на его оголенной груди, мягко поглаживая теплую кожу разведчика. — Не этого ли ты хотел? Сочти, что это тоже по работе. Ему бы стоило сопротивляться, он даже почти начал делать это, но так ли ему хотелось немедленного завершения? Он с легкостью может остановить это, ему не составит труда контролировать себя и не показать, что ему в какой-то степени даже приятно, но все это как гипноз, хотелось поддаться немецкому шпиону, пусть и без каких-либо чувств к нему. «Не перебрал ли ты с коньяком, Максим?» — шутил он над собой. — «Но ведь если подобное поможет расслабиться, то может попробовать? Никто ведь не узнает. Тем более Вальтер уже не тот, он слаб сам, слабы и его позиции. Он ничего не сможет сделать и обернуть хоть что-нибудь в свою сторону». — Макс, тебе не кажется, что мы перешли все границы? — Мне не кажется, оно так и есть. Но заметь, начал это ты. — Могу закончить, просто подумал, вдруг тебе как-то поможет. Ты, наверное, был прав, назвав меня потаскухой… — Делай что хочешь. Контроль у тебя, а проститутки вряд ли имеют такую роскошь. — Контроль… — ему очень понравилось осознавать, что он и сейчас занимает главную роль. Шелленбергу было крайне важно быть уверенным в том, что он еще способен хоть где-то побыть выше. — Ты прав, но я ведь самый лучший начальник, не так ли, мой милый? — усмехнулся он. Контролирующий, но насколько? Что он может себе позволить? Не будет ли это чересчур? А впрочем, разве будет шеф так долго раздумывать над чувствами и мерой дозволенности? Его касания стали легче, медленнее, он стал уделять внимание более чувствительным местам, стараясь подловить малейшие изменения в дыхании коллеги, иногда это выходило. «Вальтер, ты сейчас склоняешь к близости почти больного, уставшего человека. Не стыдно? Гомосексуалист! Но как же он красив этот седой мужчина…» — Стой, — внезапно Штирлиц схватил его за запястье. — Я не могу так, не могу! Понимаешь, нас учили в спецшколе всему. Я имею в виду действительно все. Вот там и научили близости по работе — и с женщинами, и с мужчинами. Поэтому я правда готов ко всему, обучен, но разве любовь это то, чему можно научиться? Переспать по обязанности — да, но сейчас ведь не то! Мы не лучше того же Геббельса, пойми, по крайней мере в данный момент. — Наверное, ты прав. Похоже на очередную игру, мы просто следуем своей роли, да и все. Но послушай, если я уйду, не пожалеешь ли ты? — А ты? Пусто без тебя. Неужели мы стали настолько поражены одиночеством? — Скорей всего, горькая правда, однако. — Ладно, оставайся. Будем честны, что этот вечер по разным комнатам будет тяжело провести, — Максиму сделалось страшно от своих слов, но сейчас они в точке невозврата. Теперь остается позволить обстоятельствам идти так, как они намерены разворачиваться. И ни секунды не мешкая, оба прижались друг к другу. Это было несколько странно для двоих. Не тот вид отношений, к которому они привыкли. Но и отпускать не хотелось. — А с женщинами ты грубее, — припомнил Вальтер. — Не особо церемонишься. — А ты все знаешь. — Конечно, — хихикнул он и стал покрывать его щеки, шею, ключицы кроткими, но обжигающими поцелуями. Как же приятно ощущать на себе все достоинства пухлых губ, которых Шелленберг крайне стеснялся. — Постой! — а на лице была улыбка, уже не такая усталая. Да, сонливость накатывала, но это от расслабления, вызванного такой обстановкой. — Чуть медленнее, щекотно. И это говорил он, Максим Исаев. А кому говорил, а при каких обстоятельствах?! После окончания войны, после нескольких лет тюрьмы да госпиталей Вальтер стал выглядеть куда менее привлекательным. К тому же, он был слаб, худощав, болен, а пахло от него табаком да кофе, не самый приятный аромат, если он уже полностью пропитывает тебя. Но почему-то отвращения он не вызывал, напротив, совершенно ничего не отталкивало, такой же человек. Шелленберг никогда не смел запускать себя, даже когда болезнь совсем угнетала его. Что уж там, не только внешне, но и внутренне он не увядал. Так же старался улыбаться и вести себя довольно мило. Но и он был разбит, и его пожирала усталость. — Как скажешь, милый, если это слишком… — Мы уже говорили об этом, — он произнес это чуть холоднее. — Хорошо, услышал, — и он продолжил. Вальтер отдавал себе отчет в том, что он может быть неприятен, но ведь его до сих пор не прогнали, он до сих пор здесь и ему даже позволяют подобного рода выходки. Как бы он иногда не отрицал, как бы ему не хотелось вернуться назад, годы его уже не те, ему рано или поздно пришлось признать, что никакой он не разведчик более, никакой не красавец, да и в целом никого не интересует. А тут… можно сказать родственная душа, которая также брошена всеми, одинока и нуждается в ком-то. Они смогли открыться друг другу так, как не могли много лет. — Тебе не жарко? — спросил Исаев, когда Шелленберг отлип от него. — Лето на дворе, а он в кофте и штанах. — Нет-нет, все в порядке. Там шрамы, уродливые шрамы. Бедро изрезано, руки тоже, живот после операций еще хуже. Разве приятно смотреть на такое? — Но у меня тоже есть шрамы, вот, погляди, — Макс стал указывать на каждый и подсчитывать их. — Тебя они красят, показатель силы, а у меня — слабости. Ноги в шрамах — я побоялся пленку проносить, руки в шрамах — я хотел покончить с собой быстрее, чем меня убьют британцы, а живот — напоминание о том, что пренебрегать здоровьем ради работы не лучшая затея. Понимаешь? — Это тоже в какой-то степени сила. Ты честен, Вальтер, это очень ценно. Для нас честность вообще крайне редкая вещица, большие шаги мы делаем. — Тебе не будет противно? Я твой враг, может ты заработался и забыл? Тебе наверняка хотелось бы, чтобы шрамы не заживали, а я уснул вечным сном в камере пыток или на операционном столе? — Бред какой! Слушай, если бы я так ненавидел тебя, я бы прямо сейчас, да-да, не побоюсь этих слов, я бы придушил тебя голыми руками, и ты бы не нашел силы сопротивляться мне, уж больно ты слаб ныне. Твоя тонкая шейка б не выдержала, Вальтер. Но я ведь так не сделал… — такая жестокость была характерна ему, но немец ничего не знал о такой его стороне, поэтому ему сделалось так жутко и страшно, особенно понимая, что он абсолютно прав. Переломить его проще простого, задачка не трудная. — Если тебе правда жарко, то на шрамы обещаю не смотреть. Я не такой злой, даже если бываю груб. Ты такой же человек, как и все, ты не зверье нацистское, а ч е л о в е к, у которого есть свои идеалы, мысли, цели. Я уважаю в тебе личность. Да, каждый грешен, но чего уж там. Все это тронуло Вальтера до глубины души. Он понял: бояться действительно нечего. Сейчас его вряд ли обманывают, можно довериться, а коли убьют, то уже и не так страшно. Все лучшее позади, а дальше только хуже. Шпион робко привстал и стал медленно расстегивать пуговицы своей бордовой пижамной рубашки. Небрежно отбросил ее на пол, и его верх был полностью оголен — белая тонкая кожа, которая туго стягивала ребра, а меж ними был выпуклый темно-розовый шрам, который чуть ниже солнечного сплетения разворачивался направо, образуя прямой угол. На руках шрамы были светлее, менее заметные. Но он все еще ничуть не отталкивал Макса, впрочем, тот и сам не становился краше с годами. Они не те, но это абсолютно нормально. Именно поэтому так и хотелось пожалеть друг друга, помочь, защитить. — Ты бы и впрямь смог? — жалобно спросил он, устраиваясь у Штирлица на груди. — Бесспорно, — без колебаний ответил он, — но не желаю, — Исаев приобнял его, медленно поглаживая его хрупкое холодное тело. Вроде лето, не должен мерзнуть, может это Макс перегрелся? На такие действия Вальтер поморщился, попытался сопротивляться, но в итоге сдался, успокаивая себя, что не в интересах разведчика убивать его. Тогда он попробовал подойти к ситуации иначе и сам стал проявлять инициативу. Лишь бы не было молчания, лишь бы вернуть себе хотя бы иллюзию того, что контроль в его руках. Немец протянул руку вниз, вдоль тела Исаева, так, что дотянулся до его бедра, которое он разминал, периодически пытаясь сделать то же самое с другим. — А ты точно не соврал мне насчет девушек? У тебя неплохо получается совращать людей, — наконец-то посмеялся Макс, это было довольно редким явлением для него, но Шелленберг видел это куда чаще остальных. — Что ты! Это я… интуитивно, — он смутился так, как это свойственно влюбленному юноше, но не взрослому мужчине, прошедшему все муки жизни. Сейчас будто все его маски раскололи и оставили исходное лицо, которое оказалось так легко вогнать в краску. Может поэтому он и избегал связей? — А ты краснеешь! — А у тебя сердце стало биться чаще, — теперь ясно, зачем он занял такую позицию. — Очередные рабочие привычки, так? — Так точно, Макс, все верно ты понимаешь. Чертова разведка, что с людьми делает! — заметив улыбку на лице Штирлица, он и сам непроизвольно стал улыбаться. — Ну ничего, попробуем и так. Рука его стала подниматься выше и остановилась в районе промежности. Он делал все это с огромным стыдом, с закрытыми глазами. Вальтер вроде как и занимает ведущую позицию, но осознает, что сейчас Исаев наверняка смотрит свысока и его явно забавляет такое поведение бывшего шефа. Из-за всех тревожных мыслей, он не заметил, как грубые, прямые пальцы Максима были запущены в его волосы, но как трепетно он перебирал их. Как бы поддаваясь ему, он и сам начал не спеша двигать рукой вверх-вниз, усиливая тянущий жар внизу живота Макса. — Прогуливал физико-математический иногда? Избежал своей импотенции? — внезапно выкинул шутку Шелленберг, невзначай вспомнив рассказы Штирлица. — Нет, исправно посещал. Кто-то просто очень хороший врач, пусть и не с полным образованием, — взаимно подколол его Исаев. Такая пауза позволила двоим выдохнуть и расслабиться. Обстановка не такая напряженная. Да, они не так давно обсуждали нечто серьезное, но их незаметно унесло в другое русло, и они решили не плыть против течения, а поддаться своим желаниям. Обоим этот опыт казался необычным, оба первый раз проводят ночь не с противоположным полом, буквально, они пошли против закона, но куда важнее, что они пошли против себя. Может дело в партнере, может в новых обстоятельствах, но оба получали удовольствие не меньше, чем с девушками, наверное, будет точнее, — больше. Даже не столько физического экстаза, сколько эмоционального. Стало проще, от усталости и страхов ничего не осталось, только желание близости, только желание поскорее отдаться друг другу. По телу тепло, разум словно затянул туман, абсолютное расслабление. От сигарет и то не такой эффект. Как давно мужчины не испытывали подобных чувств? Любовь это или что? Никто не знал и думать не хотел, по крайней мере сейчас. Никто сразу и не заметил, как Вальтер успел переместить свою руку под одежду Максима. Когда осознание пришло, оно не вызвало ничего, кроме легкого смущения, которое и то перекрывали волны наслаждения, чего-то приятного. Не хотелось мешать и нагнетать, пуская в голову мысли о том, что все это аморальные пошлости, ведь если посмотреть иначе, то это ни что иное как попытки открыться друг-другу, просто через призму физической близости. Тоже вариант. — А ты ведешь себя куда женственнее, особенно в таких деликатных вещах, — он старался говорить ровно, но прерывистое дыхание выдавало его, — дамы отчего-то любят, когда с ними обращаешься относительно жестко. — Но я ведь не женщина, Макс. Если тебе конечно так проще, но это куда хуже… точнее лучше, а хотя… — Вальтер понял, что уже давно потерял мысль, а была ли она вообще? — тьфу ты! Вообще, сейчас я все делаю, так что изволь подбирать выражения, иначе я найду чем ответить. Не успев даже договорить, он немного подвинулся, желая сменить свое положение на более удобное для очередных поцелуев, только на этот раз не в шею, а в грудь. Однако он еще не успел начать, как его остановили. — Секунду… — Максим старался говорить с прежней твердостью, но никак не выходило — постой… — Вальтер убрал руку с его полового органа, который уже находился в полностью возбужденном состоянии. — Что насчет тебя? Почему все внимание только мне. Давай вот так, — и он отодвинулся к деревянной спинке кровати, где была стена из мягких подушек. Теперь мужчина почти сидел и похлопал подле себя, приглашая бывшего начальника сделать то же самое и переместиться к нему. Но тот почему-то замешкался. — Нет, меня все устраивало, — он опустил глаза вниз и отчего-то стыдливо улыбался. — Ты знаешь, я ведь до сих пор всякие таблетки пью, да и здоровье мое не в порядке… Давай как было, чего на меня время тратить… — И? — и?! Это вся его реакция?! Такого немец точно не ожидал. Неужели Максу настолько хорошо с ним, что он готов закрыть глаза на некоторые «моментики». — Я тебе говорю: сядь, а там разберемся. Ему ничего не оставалось, кроме как пожать плечами и сделать, что просят. Теперь контроль не у него, но он ни о чем не жалел, когда понял, что их головы не так далеко, особенно его волновали эти тонкие губы, что были так близко. Неужели он специально подобрал такую позу? Нет, на него это не похоже. Зачем ему такая излишняя романтика и нежность, особенно с ним. Подобные действия не могли не насторожить Вальтера. Он понимал, что довериться в этой жизни он теперь не сможет никому и никогда. Хотелось бы даже извиниться за это, но уж гордость не позволяла. Ее у него не отнять, шпион знал себе цену. — Макс, я не уверен, что ты потом не будешь жалеть об этом. Я не тот, кто тебе нужен. Куда я тебя втянул, — где же гордость?! —, не стоило. — Я тебя не держу, сам справлюсь, но разве не ты это начал? Не ты ли заглядывался на меня, сидя за столом? Ты все еще хочешь остановиться? Это правда чересчур, но заметь, как нам это помогло открыться. Странные противоречивые чувства, недопустимо, понимаю, но если очень хочется, то можно. — Ах ты любитель запрещенной литературы, тебе бы это зачлось, но не те годы. Живи пока, живи как можно дольше, милый, — он протянул руку к его лицу и обхватив его, погладил большим пальцем по щеке. — Не могу не любоваться твоими сединами, твоими холодными серыми глазами, твоими шрамами. Я оттого так и смотрел на тебя, глаз не оторвать. Ты мне все больше нравишься. Только как теперь продолжать? Прям так? Как давно ты смягчился? Неужели и ты нуждаешься в чем-то большем? — Что значит «и ты»? Ты и сам желаешь любви? — Ох, ни в коем случае, не знаю что это. Не то слово. Я просто еще никому так не открывался, я боялся, а оказалось, что это потребность порой быть уязвимым, это даже не сильно пугает, особенно с тобой. Спасибо… Понимал ли Максим что он делает? Этот момент, когда он придвинулся, схватил его на стыке шеи и головы и сократил дистанцию до минимума, впиваясь в его мягкие губы. Это был довольно долгий, не то чтобы страстный, но, можно сказать, жадный поцелуй. Так обычно человек впивается в бутылку, стремясь утолить мучительную жажду. Жажда… и она извела этих двух, только не в прямом смысле, они нуждались в понимании, в близких отношениях, да хоть в друг друге! Им мешала работа, им мешали внутренние барьеры, но теперь все сломлено, сломлены и они, но разведчики умело компенсировали это, стараясь ухватиться за коллегу и в этом обществе находя успокоение. — Ты целуешься куда лучше девушек из «Китти», — с одышкой проговорил Шелленберг. Его слабое состояние давало о себе знать. — Этому тоже учат в спецшколе? — Этому учит жизнь, — усмехнулся он. — Но знаешь, я не сильно люблю такое, это чересчур романтично, не ценю лживые чувства. — Однако человек с фальшивыми чувствами не станет так целоваться. — Оно само как-то. Не знаю, Вальтер. От тебя так несет кофе с сигаретами, что может только это мне и нравится, хотя честно, я и сам пропах этой дрянью, еще и коньяком. Отвратительно. — Соглашусь, но из всех запахов, из всех вкусов я чувствую только твой: парфюм, мыло, ну и что ты перечислил. Мне не хочется думать приятно это или нет, хочу оставить все как есть и не забивать голову. Если это связано с тобой, то это автоматически меняет ситуацию в лучшую сторону. — Вот в том-то и дело, что и меня все устраивает. Никогда бы не подумал, что я настолько испорченный. — Ну почему же. Это дело каждого, а мы оставим это как нашу шпионскую тайну. Сегодня ваш шеф в ваших услугах, а он не каждому согласен так легко помочь, — он вернул руку к паху и продолжил делать то, чем был занят до этого. — Тогда позвольте и я помогу вам, бригадефюрер, — он частично зеркалил его действия, только делал это несколько машинально, не так чувственно, но это ничуть не смущало Вальтера, который непроизвольно вздрагивал и смущался каждый раз, когда Исаеву удавалось найти нужное место. Бледное щуплое тело остро реагировало, поэтому порой он даже извивался, хотя и пытался сдержаться. — Можешь чуть медленнее? Я не привык к прикосновениям, а ты трогаешь меня всюду, еще и несколько бесчувственно. Разведчик — это актер, подыграй хотя бы, если сможешь. Смотри, кажется, это делается примерно так, — и он стал оставлять влажные поцелуи по всему телу Исаева, не обращая внимания на растительность повсюду, которой у самого Вальтера было по минимуму, и то он старался сбривать все ненужное. Так не пойдет. Штирлиц всегда так легко держал себя в руках, имел полный контроль над собой, а сейчас чуть ли не тает под извращенными ласками. Это и правда расслабляет лучше алкоголя, табака и прочих нехороших веществ. Внизу опять потянуло, чувствовалась подступающая пульсация, которую подметил и Вальтер, прикладывая чуть больше силы к хватке и скорости. Казалось, что он вот-вот будет на пределе. Не быстро ли? А хотя как давно он проводил с кем-то вечера? Вот причина, вот и следствие. Подняв голову и поняв, что Макс уже на грани, Шелленберг, недолго думая, сам проявил инициативу к очередному поцелую. Он, в отличие от Исаева, не впивался, а делал это со всей внутренней, скрытой нежностью и осторожностью. Робко, но чувственно, так, как было нужно советскому разведчику. Это был не то что бы стон, скорее вздох. Неровное дыхание, частое сердцебиение, легкий пот и закрытые от неловкости глаза. Ему и впрямь не нужна была долгая стимуляция, чтобы прийти к тому, к чему он даже не стремился. Ему была важна близость, она трогала куда больше. — Умница… — он не стал издеваться над ним и почти сразу остановился, вынув уже липкую руку. Несколько брезгливый взгляд он бросил на вязкую сперму. Обычная биологическая жидкость, чего он еще мог ожидать? — Я сейчас вернусь, — и пару раз прикоснувшись губами к щекам, он поспешил удалиться в ванную, дабы вымыть руки как следует. Прошло около минуты, Вальтер не заставил себя долго ждать, но этот временной отрезок казался вечностью для Исаева. Стало так пусто. Да, именно так, как было всегда, но познав альтернативу, не хотелось возвращаться к былому. Он привык к одиночеству и тоске, но стоило ему показать другой вариант, как тот оказался куда более симпатичным. И хотя он все еще находил подобное поведение неподобающим, он ничего не мог поделать с собой. Шелленберг тот еще хитрюга, любого себе подчинит. Как же это он, Штирлиц, мог попасться на его уловки? А стоит ли оно того, чтобы жалеть? Разве это не было прекрасно? Как камень с плеч. Груз души пропал, эта связь как глоток свежего воздуха. Ничего уже кроме облегчения не было. Хотелось уже поскорее заключить немецкого шпиона в крепкие объятия, а заодно и взаимно отблагодарить его, своеобразно, разумеется. Но когда Вальтер вернулся, запал обнимать его исчез. Это словно больная фантазия, Макс будто забыл с кем он проводит время. Они сломали все преграды и переступили все барьеры. Так не должно быть, но уже поздно. Стоит ли тогда тревожиться и попусту трепать нервы? Немец молча швырнул Исаеву маленькое мокрое полотенце, но лечь обратно не торопился. — Идешь? Чего встал? — спросил разведчик, не понимая его позиции, но полученной вещи был благодарен, удобно. — Наверное, мы пожалеем… прости меня, Макс. Я уже говорил это, но повторюсь. — Это была твоя инициатива, — он говорил спокойно, так, будто они сейчас на работе и это очередное задание, где нельзя проявлять лишних эмоций и необходимо ежесекундно себя контролировать. — Знаю-знаю, я просто вижу, как ты смотришь на меня, и я могу предположить, что ты сейчас проклинаешь меня. По крайней мере это если что за тебя сделаю я. Ты должен нормально отдыхать, а это… разврат, один сплошной разврат. Я твой враг, ты ведь помнишь, ну же, Макс! — Подойди. Давай, живо! — Вальтер только сделал вид, что подошел, на деле лишь качнулся вперед. — Я не ясно выразился? И сними-ка ты вот эту штучку, — когда уже шпион смог перебороть себя и сделать то, что от него требовалось, Исаев с ухмылкой на лице оттянул резинку его штанов и отпустил, после чего раздался глухой шлепок ткани о кожу. Шелленберг впал в ступор от таких действий. Он старался, преступал через себя, распинался, а к нему такое обращение? Мужчина знал — он не самый лучший человек, но его попытки встать на правильный путь не поощрялись даже тем, кем он так дорожил. Обидно, просто ужасно обидно. По-детски, но так сильно, аж жжется внутри, будто каждое слово, как удар крапивой. Он — бывший глава немецкой разведки — так уязвим сейчас. Без статуса, без работы, совершенно ничего не значит в нынешнем обществе. Привыкший держать все в своих руках, он сам оказался под контролем. — Д-да как ты смеешь…?! — запинаясь воскликнул он. Немец даже не понимал, почему пару минут назад все было хорошо, а сейчас он из объекта симпатии превратился в объект насмешки. Объект… даже не человек. — Смею, Вальтер. Теперь позволь мне побыть твоим начальником, твое время прошло, — Штирлиц заговорил мягче, но лучше не становилось. Вальтеру было куда хуже от такого отношения к нему. Хотелось бы доверять Максиму, но можно ли? — Идешь? — Иду… — ныне он подчинился. Он лег в одном белье и так скромно расположился, что Исаеву пришлось прибегать к ухищрениям, чтобы немного раскрепостить его. Грубость была частью плана, но он переборщил. — Ты мне веришь? — Предположим. Однако ты говорил, что с легкостью бы убил меня. Ты все еще хочешь этого? — Хотел бы — давно сделал. А теперь успокойся. Дай и мне покомандовать, надо ведь делиться всем, — обычные нравоучения малышам, — несколько лениво разведчик занял такое положение, что оказался над Шелленбергом, который понимал, что назад пути нет, это массивное тело не даст сбежать. — Руки. Перестань ежиться, — он прижал согнутые в локтях конечности, и теперь Вальтер словно прикован к кровати. — Не хочешь по-хорошему, будет по-плохому. Я попрошу ноги тоже расслабить, а не скрещивать их. — Я не могу… говорю, мое здоровье оно… — Урок не усвоен? — недолгая свобода рук, лишь для разведения ног. Теперь немец мог либо обхватить его, либо, как минимум, держать ноги так, как хочет разведчик. Такая смена ролей не пришлась по нраву Шелленбергу. Он извивался как червь, пытался выбиться, но был слишком слаб и в итоге смирился, но с каким трудом и с каким вселенским недовольством. Поморщившись, он что-то пробурчал, — кажется, какие-то немецкие ругательства, но столь невнятно, что даже Макс не смог точно определить. Умолять отпустить его он не стал — слишком низко. Его сломленные гордость и высокомерие не одобряли такой ход действий. Теперь Вальтер ничего не может сделать, остается принять все. Точно ли только недовольство выражало его кислое лицо? Нет. Проглядывался страх, чего Штирлиц не ожидал увидеть. Исаев не желал ему зла, он хотел лишь подразнить его, показать, что шпиону не обязательно строить из себя вечно сильного, что можно расслабиться и довериться кому-то. Он счел, что сегодня они стали достаточно близки для такого открытия, но оказалось, что нет. Шелленбергу хотелось все прекратить и, кажется, сбежать куда подальше. Он боялся легкой грубости? Странно. Для Макса такое в новинку, женщины ведь любят такое… женщины, но Вальтер мужчина, к тому же который прошел через разные жизненные испытания. Кто знает, что творилось сейчас в его сознании, может там уже во всю колокола звенят и бьют тревогу. — Ты тот еще паникер, оказывается. Вот что я тебе сделаю? — немец пожал плечами в ответ. — Ну вот, уж страшней тебя не буду. «Страшней меня? — откликнулось в его голове. — Он все еще считает меня авторитетом? Да нет же, Вальтер, брось. Это шутка, такого быть взаправду не может. Было бы неплохо, если бы он меня хотя бы за человека считал. Хотя сейчас он так близок ко мне, я никого не подпускал к себе так. Никто не смел брать контроль надо мной… ну разве что британцы во время пыток, но это совсем другое. Хотя мне сейчас так же страшно. Однако… его пальцы отнюдь не грубые, его губы не сухие, а характер не такой уж и холодный». — Что за нежность, Макс? Ты притормозил или мне кажется? Спасибо, я уж думал, что… — Нет, я не собираюсь ничего такого с тобой делать. Будь бы ты девушкой, тогда возможно, но так ни в коем случае. — Ох, что ты, я не про это! — засмеялся он, стараясь за улыбкой скрыть неуверенность. — Я думал, может не стоит? Все равно ничего не выйдет, да и зачем тебе на меня время тратить. Вот зачем тебе такой уродец, м? У меня ничего нет от былого. Даже власть сейчас к тебе в руки перешла. — Да, вот держу свою власть, — он обхватил тонкие запястья еще сильнее. — Еще бы эта власть позволила себе стать свободнее и было бы замечательно, а то любит она строгий порядок и тотальное подчинение. Сама на уступки не пойдет. — Он… ну эта твоя власть, еще не привыкла к новому… правителю, — он старался подыграть его аналогиям. — Почему ты возишься со мной? Не опускай меня ниже, я и так на дне. Тебе нравится издеваться над теми, кто слабее? Тебе нравится видеть такое жалкое положение своего начальника? О Боги, ты ужасен… — Отчего же? Меня пугает страх в твоих глазах, не будешь ли ты ужасен, боясь меня? Ты и сам ко мне неоднозначно относишься, — он отпустил его и поменял позицию. Теперь он лежал сбоку и не нависал над зашуганным Вальтером. — Нет-нет, я не боюсь, ты не так меня понял. Кто я такой, чтобы бояться? Я ничего не боюсь, понял? Да кто ты вообще такой, чтобы я, — он сделал акцент на этом слове, как бы возвышая себя, — пугался тебя?! — Ну ты и взвелся, старик. Больно ты мне нужен. Спокойной ночи, — Штирлиц демонстративно вздохнул, и перевернулся на другой бок, оставив шпиона наедине со своими мыслями, дабы он смог переварить только что случившееся. «Старик, да, он прав, я уже не тот молодой шеф внешней политразведки. Обычный почти пожилой мужчина, доживающий последние дни. Я привык к прежнему статусу, что поделать, это нормально для человека. Хотя, подожди-ка… Макс! Он ведь тоже занимал высокую должность, но отчего-то он не сдается, он пытается прийти к новой жизни… нет, у него просто есть эта жизнь, а у меня нет совершенно никакого будущего. Я поэтому так отчаянно лезу хоть к кому-нибудь? Я пытаюсь доказать самому себе, что я все еще нужен, что я еще что-то значу. Вальтер, ты унижаешься. Раздеться и лечь под другого мужчину ради своего самолюбия, ты серьезно? А может не ради самолюбия? Будь проклята эта жизнь со всеми ее неопределенностями! Но ведь… я же хочу побыть с ним. Нет, я тебя спать не пущу, даже если устал. Я не люблю, когда от меня что-то скрывают и недоговаривают». — Постой. — Что? — Постой, Макс. Ты не можешь вот так просто отвернуться от меня. — Но ты ведь можешь на всех наговаривать. — Я не хотел, честное слово. Ты ведь знаешь, я для тебя все. Как бы мне не было плохо или страшно, как бы не хотелось оставить тебя, я не могу ничего поделать, жизнь все равно сводит нас, а я и не против. С тобой все же лучше. Боюсь дело в пытках, я слишком сломлен ими. Да и другими обстоятельствами. Я не могу как все. Скажу честно, не доверяю я тебе, как бы мне того не хотелось. — Что-то я тебя не понимаю. «Скажу тебе честно… я не доверяю». Причем здесь честность? — Я и сам не понимаю, я запутался. Запутался в себе, запутался в людях. У меня нет ни малейшего понятия как быть в такой ситуации. Вот поэтому и говорю чепуху, поэтому и пытаюсь показаться перед всеми. — Вальтер, тебе сорок лет, ты должен выбросить всю свою инфантильность. Посмотри вокруг, ну кому ты нужен?! Займись делом, не надо себя мыслями обременять. Понимаю, привычка, но надо меняться, так нельзя. — Как? Поменяй. Думаешь легко? Я даже не могу тебе в глаза смотреть. После сегодняшнего тем более… — А как ты Лине смотрел? Как по борделям шлялся? Тебе чужда любовь, так что тогда ты видишь плохого в удовлетворении потребностей? Что ж тебя сейчас это взволновало? — Тебе ведь тоже не знакомо это чувство? — Мне как раз знакомо, но я не знаю, любит ли она меня так же, как… почти тридцать лет назад. Хотя Шелленберг мастерски владел лицом, порой его эмоции были настолько яркими, что всякий человек распознает его чувства. И сейчас его удивление было чересчур явным. Он не знал что и сказать. Все сжалось, стало так обидно за этого человека, так жаль. Вот он проходит через все невзгоды, а Вальтер… а разве он имеет право жаловаться теперь? — А тебе бы хотелось вернуться к ней? — Хотелось бы, ужасно хочется, но, увы, это невозможно. Ей бы лучше найти другого, я уже мертв для нее. По крайней мере надеюсь на это. Эта девушка не заслуживает такого плохого человека как я. Ненавижу разведку. Если бы не служба… — Если бы не служба, то неизвестно как бы все еще сложилось. Я могу помочь? — Тут не поможешь. Одиноко просто порой, ужасно одиноко и хочется любви, да вот только не знаешь уже что это. — И я не знаю, Макс, и я не знаю… — Тогда отчего ты так смотрел на меня? Почему был таким, как бы корректней выразиться, нежным? Заботливым? Очередная маска, Вальтер? Не похоже. — Наверное, это наоборот было что-то честное и искреннее. Без всяких притворств. Мы ведь не юноши, в сердцах которых пылает страсть, наш разум не затуманен похотью. Это все началось ведь не из-за физических потребностей, не так ли? Скажи мне, мой милый, что это взаправду, что так оно и есть. Уверь меня. — Бесспорно. Просто мы сами себя обманываем. Беглецы мы — бежим от всех: от себя, от истины, от людей. Ведь мы даже не в силах понять свои мысли, свои намерения. Или можем, но не хотим сознаваться. — Боюсь, что и не сознаемся никогда. А надо ли? Всю жизнь ведь так провели, а сейчас ради одного момента? Стоит? Пусть каждый думает, что захочет. Теперь не буду тебя отвлекать, добрых снов. — Обожди, дружище, не угостишь напоследок сигареткой? — сказал Исаев, демонстрируя свое равнодушие к уходу Шелленберга, однако, того это немного задело и теперь уходить перехотелось. — Одна осталась… на двоих тогда уж. — Твоя взяла. Ложись обратно, а то мне неохота к тебе вставать. И он лег, зажег сигарету, прикурил и протянул ее Максиму. Так они и передавали ее друг другу, пока тлеющая бумага не стала жечь пальцы, а это произошло довольно быстро, учитывая ее длину. Отбросив в сторону пепельницы окурок (он промахнулся), шпион подумал, что уходить уже и не хочется, точно его что-то удерживало здесь. Не так одиноко? Этой ночью они стали особенно близки, хотя Вальтер все еще стыдился себя и своего больного состояния, но какое дело до этого Штирлицу? Он такой же, он все прекрасно понимает. Его не интересует Шелленберг как тело, как объект и задание Центра. Нет, опять же, обычный человек, но теперь уже не совсем обычный. Макс приобнял сбоку прижимающегося к нему мужчину и не желал отпускать. Немец сам позволил себе эту уязвимость, а это по его меркам высшая степень доверия. Такое бесценное мгновение и на душе легче, и спина не так болит, и чувство стыда почти пропало. Никто не следил за временем, и в какой-то момент в таком положении они и заснули. Наутро их ждал неловкий разговор, затем такие же неловкие попытки объясниться друг другу. Но самое главное, что их ждала пачка сигарет, которая ночью на самом деле была лишь наполовину пустой…