Трепет пойманной бабочки

Новость первая, хорошая: травмы Джейса заживают, заражённая аномалией рана стабилизируется и зарастает, даже выправляется сломанная кость. Последствия выживания в овраге — ничто против целительных способностей Вестника. Новость вторая, намного хуже: для этого нужен контакт с пропитанным аркейном телом Виктора, и вместо прикосновения рукой на сей раз тот действует более радикально. С гарантией, что Джейс не сможет сбежать или сопротивляться. В измерении звёздного океана сознания и магии Вестник огромен. У изменённой плоти сине-фиолетовый оттенок, и она пульсирует силой и люминисценцией хекс-энергии — повсюду вокруг беспомощного пленника, стискивая в страшных и нежных объятиях. — Не изнуряй себя бессмысленной борьбой. Со мной ты в безопасности от жестокого старого мира, где она была основой существования, — голос проникает прямо в разум и резонирует мощью усилителей звука на площади перед толпой в День Прогресса. — Я сохраню тебя, чтобы ты лично узрел рождение новой реальности. Тогда ты убедишься в моей правоте. Как будто они опять спорят над теориями и формулами у исписанной доски. До сих пор академик, до сих пор упрямый гений, до сих пор тот самый Виктор. Так мечтавший сделать мир лучше, и вот теперь наконец способный, но разочаровавшийся в добровольном и медленном подходе... — Зачем? Надеешься, что я всё-таки решу к тебе присоединиться? Судя по всему, тебе уже не слишком-то важно согласие! — кричит Джейс, яростно царапая нечувствительный к этим атакам эпителий, реагирующий лишь лёгким рефлекторным сокращением и искрящимся мерцанием. Как и в прошлом, где-то глубоко его мнение для Виктора всё ещё значимо. Вот только вряд ли бывает глубже, чем сейчас, когда он проглочен его гигантской проекцией, чтобы не мешал во время исполнения плана своим слишком активным противодействием. Волны колоссальной магической энергии тела Виктора накатывают на Джейса и грозятся утопить его рассудок. Он всё очевиднее осознаёт свою крохотность и беззащитность перед неумолимым Вестником Аркейна. От всесторонне окружающего присутствия никуда не деться. От него не получится скрыть даже мысли. Джейс может только лежать в измождении, пытаясь унять побеждающую панику. — Страх, гнев, отчаяние... Видишь, как они заставляют тебя страдать? Проклятая человеческая смертность подбирается ближе, когда твоё бедное слабое сердце так перетруждается. Я чувствую его, как трепещущую бабочку... Виктор касается своих остро выступающих рёбер (теперь металлических — оттого клетка становится буквальнее), задумчиво вкушая ощущение полной власти над чужой жизнью — как и над подвешенными в его золотой паутине горожанами, но ближе, интимнее, как подобает их особым отношениям. А вот сердцебиение Виктора Джейс не слышит. С тех самых пор, как вынес его из-под завала зала Совета. Зато, значит, и остальные органы больше не работают и не убьют его, как должны по законам природы. Впрочем, это не очень-то утешает: воля Виктора всё равно способна преобразовать плоть Джейса и поглотить разум. — Если тебя не устраивает судьба моих последователей, я мог бы оказать особую честь и сделать тебя единым с моим идеальным бессмертным телом. Твоя неукротимая энергия не пропадёт зря, а восполнит мою магию. Мы будем менять мир вместе, как и начинали, — с ласковым успокоением шепчет Вестник, наверняка вправду веря в своё милосердие. И страшнее всего то, что Джейс почти готов согласиться, лишь бы перестать мучиться виной за свою роль в причинах всего происходящего и за полное поражение Защитника Завтрашнего Дня. И лишь бы — действительно — быть с Виктором. Но когда тот проникает в его сознание, там живы неподдельные воспоминания о будущем. Катастрофические последствия. Взгляд самого Виктора, полный сожаления — и любви: не только к Джейсу и к человечеству, но и к себе, ослеплённому опасным сочетанием власти, упрямства, обиды, безнадёжности и многолетнего желания больше не чувствовать боль. Вспышка сияния телепортирует невредимого Джейса на раскрытую ладонь астрального гиганта. Вестник Аркейна всё ещё страшен в своём космическом величии и могуществе, но когда маска осыпается осколками, на лице несомненны ужас и уязвимость. Горящие глаза уже не настолько внушительны, когда ресницы так дрожат, словно крыло хрупкой бабочки. Но всё равно прекрасны.