Любимая аномалия

Щелчок замка. Вот он, тот момент, когда глаза Виктора загораются совсем особенно; когда он чувствует, что больше не слабейший, вечно вынужденный выживать и скрываться, и что контролирует происходящее именно он (и не властны над ним ни судьба, ни природа, ни смерть... нет, слишком рано, это ещё только вкус желания, а не воплощение). И ему доверяют, а значит, видят в нём личность, а не случайно занесённый сюда течением токсичный мусор из Нижнего города. Даже обожают, потому что никак иначе не назвать взгляд Джейса, которому уже с самого начала сложно оставаться в роли. Трость приподнимает подбородок того, перед свиданием выбритый с дорогим пилтоверским одеколоном. Сам-то Виктор всегда одинаково пропах кофе (сливки с анисом — тоже роскошь, уж у кого как), лабораторией (оттенок металла и наэлектризованного озона, который не отстаёт от него даже в те дни, когда они заняты не практическими экспериментами, а теорией) и печальной вечно-осенней пожухлой речной травой своего ржавого оазиса; только такая там и растёт вопреки отравленной воде и бесплодной почве, не иначе как чудом, а может, той же упрямой жаждой жизни, что и он. (Тогда почему Джейс иногда чувствует на его волосах и одежде какие-то неведомые пьяняще-приятные цветы? Влюблённость, не иначе.) — Ты смотришь так, словно вовсе не раскаиваешься в том, что украл мои чертежи. Опомнившись, Джейс пытается сделать выражение серьёзнее и непокорнее: — Ничуть, потому что спас всех от твоих ужасных изобретений! — Рано радуешься, герой ты наш. Наоборот, ты мне с ними поможешь. В качестве подопытного... — театрально шепчет Виктор, наклоняясь к его краснеющему уху и нарочито медленно проводя дразнящим касанием. (На мгновение даже чувствуется опасная сталь вместо чутких изящных пальцев. Неужели у него действительно настолько болезненно-холодные ладони?) Тело напрягается от возбуждения, и это хорошо заметно по мускулам рук, закреплённых сверху наручниками. Виктор останавливается, явно обеспокоенный. — Что не так? — Джейс нетерпеливо нарушает сценарий. "Надо было дать ему какую-нибудь маску, а то для злого гения у него слишком сострадательное лицо. И слишком милые родинки." — Тебе точно удобно? — Всё в порядке. Я помню стоп-слова, я предупредил бы. — Просто если на твоём месте был бы я, то мои плечи и спина прокляли бы меня почти сразу. Так привык, что забываю, что у кого-то бывает иначе, — вздыхает Виктор. — Ладно. Но ты скажи, если вдруг. Продолжим. Где моя маска?.. Он оглядывается, ища её, чтобы снова надеть. Конструкция на шейных позвонках скрипит даже от такого лёгкого поворота. — А я как раз только что подумал, что тебе пригодилась бы, — усмехается Джейс. — Ну и пугаешь же ты меня иногда. Будто прямо в голову залезаешь. "Точно, не было же никакой. Заработался, да ещё и не высыпаюсь." Мысленно оправдавшись, Виктор меняет голос: — Вот и хорошо. Тебе следует меня бояться. Я знаю все ваши секретные базы, а ты, лидер повстанцев, теперь у меня в руках... "Каких ещё повстанцев? Ну и воображение у тебя..." — молча закатывает глаза Джейс. Но совершенно не протестует. Странностей у Виктора много. Например, загадка, откуда у него экзотический акцент, подобный которому никто не встречал не только в Зауне, где он родился и вырос, но и от путешественников ни одной страны их мира (будто этому необыкновенному уму так тесно в предрешённых границах, что он, сам того не подозревая, уже разорвал пределы иных вселенных). Но они ему нравятся. А неожиданные фетиши — тем более.

***

В другой раз выбор игры останавливается на поклонении. — А могу я быть просто храмовым целителем или вроде того? — Скромник... Не беспокойся, это не богохульство, мы же не подразумеваем никого конкретного. — Да безразлично мне, оскорбим ли мы какую-нибудь из рунтеррских высших сил. Не заслужили они моего уважения, раз никто из них мне никогда не помог. Но всё равно как-то... не тяну я, тебе не кажется? — Не кажется, — Джейс целует его руки, жадно, нежно, и опускается на колени. — Как бы я хотел, чтобы ты увидел себя со стороны... Ты восхитителен, клянусь. — Зеркало у меня есть, не настолько я нищий, — тихо ворчит Виктор. — Просто ненавижу себя в нём разглядывать. Лишний раз замечать, как всё хуже и хуже держится это тело, в то время как моим мечтам и проектам даже нескольких жизней было бы мало. Невыносимо. И лицо... знаю, объективно оно далеко не худшее, многим даже кажется красивым, но себе я напоминаю восставшего мертвеца. — Значит, буду любить его за двоих, — снимая с него обувь, Джейс со своими поцелуями переходит к ногам. — А меня? Я-то сам тебе важен? — Виктор отрешённо смотрит в потолок. — А тебя в первую очередь. Тот опускает взгляд на Джейса, оценивая, говорит ли он правду или просто вошёл в роль. — Я был бы очень требовательным божеством, знаешь ли. Недовольным всем этим несправедливым миром. Так что лучше тебе найти другое. "А другого мне и не надо, да и попросту нет. Хотя..." Джейс останавливается, задумавшись куда более всерьёз, чем предполагает их мимолётная фантазия. — Почему-то мне кажется, что маг, спасший меня и маму, — я тебе рассказывал, помнишь? — не был обычным смертным. Иначе почему скрывал лицо и даже голос? Откуда появился и куда исчез? Когда я его вспоминаю, то в некотором смысле почти молюсь: обещаю, что не подведу, тоже сумею освоить магию и своей сохранённой жизнью принесу людям много пользы. — Уверен, он тобой гордился бы, — если Виктор предполагает исходя из собственного мнения, то от такого перфекциониста это не пустые слова. — Вот из меня получился бы лишь какой-нибудь скелетообразный некромант. Очень злой, потому что, кажется, мне опять защемило шею, да чтоб её... (Как тут оставаться добрым, терпеливым и верящим в лучшее, когда чувствуешь, как всё больше и больше неумолимо затягивается удавка?) Другой собирается участливо предложить сменить позу, но слова застревают: кожа Виктора под губами Джейса покрыта вырезанными рунами, а со второго взгляда их уже нет, но такое не могло просто померещиться... Неужели волнение за друга превращается в настолько навязчивую тревогу? Или в прошлом его так глубоко подкосили вид полубезжизненной матери в снегу и чувство своей беспомощности, что рунные узоры на протянутой руке мага ярко запечатлелись в памяти символом одновременно отчаяния и надежды, страха и восхищения? — ...Ты там погрузился в медитацию, что ли? Или прямо в постели решаешь уравнения? — Не суди по себе, — улыбается Джейс, оживлённый его голосом: что бы ни было в минувшем или будущем, а в настоящий момент всё щемяще хорошо. В объятиях Виктора его ждёт прекрасное вечное здесь-и-сейчас, изменчиво многоликое, но всегда истинное.