.
12 декабря 2025 г., 01:21
Душно. Ему очень душно, несмотря на открытые окна и большое пространство. Но Чон по-прежнему сидел неподвижно, глядя на других гостей. Почему он вообще согласился прийти на это сборище? Сидел бы дома, занимался бы своими делами. Нет же, пошёл зачем-то к соседям поддавшись на их уговоры.
Чонгук медленно встал с дивана, ощущая как грудь сдавливает от нехватки кислорода. Чудом проскочив к двери, он натянул на себя кроссовки и пальто, а потом просочился на улицу, тихо прикрыв дверь. Морозный воздух тут же защипал лицо и уши, заставляя поёжится от лёгкой боли. Кожаные кроссовки — не лучшая обувь для зимнего вечера, тем более, в канун Рождества неожиданно много снега навалило, но Гук не думал, что пойдёт куда-то кроме квартиры этажом ниже. А сейчас он шёл прямиком к единственному круглосуточному магазину, где ещё можно было купить хоть какой-то алкоголь.
Пальто болталось на плечах поверх тонкой толстовки насквозь пропахшей эфирными маслами и острой лапшой. Скорее, уже даже больше пахло едой, нежели духами. Чонгук медленно остановился, пытаясь вдохнуть полной грудью, но ничего не выходило — внутри всё будто тисками сжало. В кармане он нащупал ингалятор и сделал быструю затяжку, постепенно ощущая как отпускает лёгкие, а на языке горчит от привкуса лекарства. А вот если бы сидел у себя в мастерской, то не было бы приступа.
В магазине он механически берёт с полки бутылку дешёвого красного вина — ритуал побега от неприятного одиночества в этот сочельник. Почти полтора месяца он потратил на то, чтобы выполнить все заказы, погрязнув в работе с головой. Создание новых и индивидуальных ароматов в преддверии Рождества заняло у него больше времени, так что он не успел построить нормальных планов.
На подходе к кассе он увидел высокую фигуру, немного осунувшуюся спину, и мокрые после снега волосы. Шаг, взгляд и замершее дыхание на полувыдохе.
Ким Тэхён, что б его черти драли. Жестоко и без остановки. Разорвали этого сукиного сына.
Пауза затянулась, так что осторожный кашель кассира вынудил Тэхёна отвернуться, чтобы расплатиться. На стойке Чон заметил бутылку виски, сигареты и пачку острой лапши. Вот ведь… совершенно не изменился. Это вызвало у Гука саркастическую усмешку, а с языка тут же сорвались первые капли желчи:
— Питаешься, как всегда, отвратительно.
Чонгук помнил этот отвратительный вкус смешавшихся сигарет и острой лапши. Мерзко, тошнотворно и слишком отчётливо.
— А ты покупаешь то же самое дешёвое вино. Ностальгия?
Гук мелко вздрогнул. Он уже и забыл как звучит это раздражающий голос. Этот придурок и его низкий голос с вечной усмешкой.
Тэхён слишком медленно отстранился от кассы, так что Чонгук пихнул его локтем в бок, заставляя резко отойти и нахмуриться. Молодой человек немного нервно положил смятые купюры перед кассиром и торопливо ушёл, решив не дожидаться чека. Бутылка немного скользила в руках, так что он просто едва ли не выбежал на улицу, лишь бы поскорее охладить вспотевшие от гнева ладони.
Дверь за ним хлопнула не сразу, а в отблесках снега вытянулась вторая тень. Он услышал как чиркнула зажигалка и потянуло сигаретным дымом. Его чувствительный к запахам нос, от астмы и работы с парфюмерией, задёргался.
Когда Тэхён закурил, зажигалка на секунду осветила его лицо. Чонгуку показалось — или нет? — что тени под его скулами легли как-то иначе, глубже и резче, будто не человеческая анатомия, а что-то… скульптурное, звериное. Свет погас, и иллюзия рассеялась.
— До сих пор бегаешь по ночным магазинам, когда не можешь уснуть? Или твои волшебные ароматы не справляются с бессонницей? — Тэхён не смотрел на него, зажав подмышкой бутылку виски, а между пальцев вонючую сигарету.
— У меня есть работа, которая требует концентрации, а не просто ожидание «вдохновения» из бутылки. Это, кстати, видно, — бросил колкость Чон, засовывая бутылку вина в карман, от чего одну из сторон пальто начало оттягивать вниз.
— Ага, работа. Сидишь в своей стеклянной банке и притворяешься, что твой запах «Зимнего утра» хоть кому-то нужен кроме тебя самого. Это не концентрация, Чонгук. Это самоизоляция, — Ким надменно вскидывает бровь, которая выглядит ещё более раздражающе, чем раньше. Чем полгода назад.
Гук сделал несколько шагов по хрустящему снежному покрову, прежде чем остановиться. Этот мудак. Да что он вообще понимает в творческом деле, когда сам себя вогнал в клетку.
— Лучше самоизоляция, чем саморазрушение на виду у всех. По крайней мере, я не разлагаюсь. То, что я делаю — это искусство, — резко бросил он, сощурившись.
Тэхён стоял под кривым козырьком магазина, зажав между пальцами тлеющую сигарету. Его челюсть была слишком напряжена, так что молодой человек мог почувствовать как скрипят зубы. Его куртка была досточно тонкой для зимы, но Чон был уверен — изнутри Ким весь горел и плавился, разваливаясь и склеиваясь вновь и вновь.
— О, прости, забыл, что ты теперь специалист по гниению. — Ким бросил окурок прямо в снег, от чего дым стал интенсивнее. В его голосе появилась явная злость — он дымился точно как этот самый окурок в снегу. — Разлагаешь всё на молекулы, чтобы потом собрать фальшивую версию. Как ты с этим живешь? Нет, серьёзно. Как ты ложишься спать, зная, что всё, к чему ты прикасаешься, — это просто удачная подделка под чувства?
— Да пошёл ты на хуй! — Чонгук выставил средний палец вперёд едва не плюнув в догонку своим словам, а потом резко развернулся на пятках и, игнорируя засыпавшийся в кроссовки снег, направился обратно в сторону своего дома.
Злость пробирала изнутри, заставляя трястись и бубнить под нос. Ким Тэхён самый настоящий мудак, возомнивший из себя бога-творца. Сам ничего не добился, а Чонгука думает обвинять. То, чем он занимается, хотя бы нравится ему и не душит его!
Молодой человек был так увлечён своей обидой и злобным шипением, что совершенно не заметил скользящей за его спиной второй тени. Поднявшись на крышу по неровным заледенелым ступенькам, он наконец-то выдохнул, запрокидывая голову наверх. Небо было заволочено серыми облаками, так что не было ни намёка на звёзды. Обернуться его заставили хруст снега под тяжёлыми шагами и громкое горячее дыхание.
Чонгук отшатнулся. На его крыше стоял Тэхён, плечи которого медленно поднимались и опускались от глубокого и опасного дыхания. И зрачки Тэхёна на секунду сузились в тонкие вертикальные щели, словно у крупного хищника, и тут же вернулись в норму. Воздух вокруг него, казалось, заколыхался маревым жаром, как над асфальтом в зной.
— Что ты тут забыл? Ты сталкер? Не понял, что я выгнал ещё в тот раз?
Ким, будто не слыша его слов, мазнул взглядом по большим окнам, открывающим вид на мастерскую Чона. Тэхён бросил взгляд на полку за стеклом двери, где среди реторт стояла старая игрушка. «Дерьмовый ракурс», — буркнул он себе под нос, уже мысленно выстраивая кадр. Он всегда видел мир обрезками будущих фотографий.
— Эй! Я вообще-то с тобой разговариваю, придурок! — Чон бросил в сторону незваного гостя горсть снега, которая, на его счастье, не долетела до Кима, но внимание всё же привлекла.
— Ты выставил меня из квартиры, Чонгук. А не из своей жизни. И уж точно не с этой крыши. Она, кстати, общая, — он со стуком поставил бутылку виски в небольшой сугроб, образовавшийся на каменном борте крыши.
— Только в твоём больном воображении. Убирайся. Я не хочу видеть тебя здесь!
— Разлагаюсь? Я хотя бы что-то делаю. А ты? Заперся в своей стеклянной банке и нюхаешь собственное высокомерие. Это и есть твоё великое искусство? Создание духов для призраков? — Ким коротко, беззвучно посмеялся, повернувшись к нему всем корпусом. В его расслабленной позе отчётливо читалась угроза.
— Перестань строить из себя несчастного гения. Ты же сам продался под красивые этикетки, — голос Чона звенит в угнетающей тишине крыши.
Их совершенно ничего не освещало кроме пары уличных фонарей и света из окон соседних домов. Борьба света и поглощающей тьмы зимней ночи только больше сгущали краски над двумя фигурами на заснеженной крыше.
— А ты думаешь, пахнуть «Рождеством» по чьему-то заказу — это лучше? Я хотя бы не притворяюсь, что делаю это для искусства. Я делаю для чеков. А искусство… оно молчит. Оно молчит, Чонгук, потому что его некому слушать, — глаза Тэхёна снова вспыхивают неестественным алым золотом. Он резко приблизился, сделав каких-то три шага, вторгаясь в личное пространство. Гук мгновенно почувствовал как воздух между ними нагрелся, опасно нагрелся.
— И ты думаешь, твои дешёвые кадры для чьих-то гостиных — это громче? Ты просто снимаешь интерьеры для тех, кто так же пуст, как и ты. Пыль на дорогих полках. Отражение в полированном паркете. Твоё «искусство» — это эхо в пустой комнате, Тэхён. А эхо — это не голос. — несмотря на лёгкую дрожь, Чонгук нахмурился, не отступая, и продолжил смотреть ему прямо в лицо, ощущая как собственное дыхание сбилось от ярости.
Пауза. Слова повисли в морозном воздухе, режущие как лёд. Тэхён замер. Кажется, даже его неестественный жар на секунду стих, сменившись леденящей тишиной. Его пальцы непроизвольно сжались, и Чонгук увидел, как сухожилия на его руках резко выделились — слишком резко, слишком напряжённо.
— Пустой?.. Ты… ты смеешь… — его голос низкий, без единой ноты сарказма — только голая, сырая ярость.
Он не договорил. Вместо слов — действие. Резкий, порывистый шаг вперёд. Рука взметнулась не для удара, а чтобы схватить, приковать, остановить этот ядовитый поток. Его движение было слишком быстрым, слишком стремительным для обычного человека.
Это был уже не диалог. Это была самая настоящая война.
— Сука. Ты, который боится собственного воздуха, смеет говорить о пустоте? Ты — ходячая банка с ароматизатором! Искусственная ёлка, которую выставляют раз в год! Твоя жизнь — это рецепт, а не биография! — его рука, взметнувшаяся, чтобы схватить Чонгука, зависает в сантиметре от его горла. Пальцы неестественно напряжены, будто готовы не сжать, а разорвать. Голос — низкое, хриплое рычание, в котором почти нет человеческих интонаций.
— А твоя — это серия неудачных кадров, Тэхён! Постановочных, как твоя ярость сейчас! Ты думаешь, эти твои… проявления… что они настоящие? Это просто дешёвые спецэффекты для того, кто не умеет чувствовать по-человечески! Ты даже не зверь, ты — пародия! Пародия на страсть, на боль, на художника! — Чон бьёт словами в упор, его голос превращается в ледяной, режущий шёпот.
Зрачки Кима снова сужаются в щели. От него исходит волна такого жара, что снег вокруг его ботинок начинает таять с тихим шипением. Он медленно, чётко произносит, вдавливая каждое слово:
— Я пародия? А что ты? Муза? Муза для самого себя? Заперся в своей консервной банке, потому что боишься, что на реальном воздухе твой гениальный аромат развеется за секунду! Ты пахнешь страхом и формальдегидом, Чонгук. Самый громкий твой аромат — это вонь твоего высокомерия! И ты ещё смеешь…
— Заткнись! Ты хоть раз слышал себя? «О, искусство молчит!» Да ты его заглушил! Ты его продал, растоптал, разменял на эти свои жалкие, напыщенные фотосессии для нуворишей, которые не отличают тебя от обивки на своём новом диване! Ты не художник! Ты — декоратор! Дорогой, стильный, востребованный декоратор трупов! Ты снимаешь мёртвые вещи для мёртвых людей!
Тэхён замер. Кажется, воздух перестал поступать в его лёгкие. Всё его тело обмякло на долю секунды, будто эти слова нашли ту самую точку и вошли, как лезвие. Но потом — взрывная реакция. Его плечи дёргаются, из груди вырывается не смех, а нечто похожее на короткий, яростный лай.
— Декоратор?! А ты?! Ты что?! Ты — продавец воздуха! Мошенник! Ты берёшь спирт, глицерин и двадцать капель чужой тоски, разливаешь по хрустальным пузырькам и называешь это душой! Ты торгуешь призраками прошлого, воспоминаниями, ностальгией! У тебя даже настоящих воспоминаний нет, только их запах! И ты, блядь, смеешь меня судить?! — голос срывается, переходя в оглушительный, животный рёв, в котором смешались ярость, боль и презрение.
Он сделал последний, стремительный шаг, окончательно стирая любую дистанцию. Его лицо — в сантиметрах от лица Чонгука. Дыхание обжигает кожу. Через кожу виднелось будто тёмное свечение, будто что-то огненное смешивалось с вязким чёрным. Взгляд Тэхёна — уже не человеческий.
— Я пустой? Я продался? Я хоть знаю, что такое грязь под ногтями от реальности! А ты? Ты сбежал. От меня. От всего, что было настоящим, даже если это была боль. Потому что твой хрупкий, вылизанный мирок рухнул бы от одного прикосновения к чему-то живому. К чему-то вроде меня. Ты не боишься моей пустоты. Ты боишься моей силы. Боишься, что я разобью твою стеклянную клетку, и тебе придётся, наконец, жить!
Полгода он хранил эти слова, будто знал, что ещё выдастся шанс озвучить их, выкрикнуть со всей обидой и тоской. Жар истощал его изнутри, стачивая органы и душу, но он продолжал гореть в своей боли, в своей любви. Он видел в Чонгуке музу, Чонгук в нём — обузу.
У Чонгука собственная ярость, холодная и отточенная, взорвалась в последнем, смертельном выстреле. Он почти не дышал, выкрикивая:
— Жить?! С тобой?! Это не жизнь, Тэхён! Это быть частью твоего уродливого пейзажа! Быть ещё одним «интересным объектом» в твоей коллекции уродцев! Ты не любил меня! Ты коллекционировал меня! Как безделушку! Как свою маленькую, хрупкую, дышащую безделушку! Ты — самая настоящая мразь и сволочь, Ким Тэхён.
После этой фразы наступает ледяная тишина. Слова кончились. Остался только хруст снега под ногами, свист ветра и гуляющий между ними заряд из боли, злости и невысказанной тоски за полгода разлуки.
Это последняя фраза стала той самой точкой невозврата. Хлёсткие и жестокие слова ещё висят в воздухе, когда Тэхён, с оглушительным, нечеловеческим рыком, в котором нет ничего, кроме чистой, неконтролируемой ярости и боли, сшибается с Чонгуком губами. Это не поцелуй. Это атака. Это акт уничтожения этих слов, этого крика, этой невыносимой правды — любым способом.
Он как хищник напал на Чонгука, разрывая не его тело, а так необходимый ему воздух. Тэхён не целует, а с остервенением впивается в его губы, заставляя те мгновенно опухнуть и заболеть.
Чонгук на долю секунду замер в шоке, а потом ответил той же монетой — он укусил Тэхёна в губу до крови, отталкивая его. Его зубы на короткое мгновение сомкнулись на мягкой коже губы, прокусывая её глубоко и сильно.
Тэхён молчал, не сводя с него острого, животного взгляда. Кончик языка медленно прошёлся по губе, слизывая капли крови — густой и почти чёрной, отдалённо напоминающие человеческую. Клыки сверкнули в отблеске снега, обнажившись при хищной усмешке.
Вот оно. Демон проснулся. Чон знал, что ходит по лезвию. Но если тогда Тэхён был его ручным зверем, сейчас всё оборачивалось не в позитивную сторону.
Гук мгновенно бросился к двери своей квартиры, намереваясь запереться и больше никогда не встретиться с Тэхёном. Но это адское существо в облике человека бросилось за ним.
Удар. Чонгук оказался с силой вжат в дверь. Когтистая рука жёстко вжималась в гладкую поверхность двери, а ноздри расширялись, втягивая аромат тела.
Он не толкнул его, просто прижал спиной к холодной двери, блокируя своим телом. Дыхание спутано, от него парило на морозе.
— Отвали. Ты не войдёшь. — прошипел сквозь зубы Чонгук, сощурившись в очередном приступе ярости смешанной со страхом.
— Я уже вошёл, — ухмыльнулся Ким, втягивая носом аромат исходящий от Гука. — Ты сам меня привёл на свою территорию.
— Ну да, собаки всю жизнь помнят дорогу до дома.
— Не ждал, что я не стану играть по твоим правилам?
Они в тупике. Что делать? Драться? Слишком банально, и, очевидно, у Чонгука нет шансов на победу. Просто разойтись? Они не смогут, слишком много сказано.
Чонгук, не отрывая взгляда от Тэхёна, медленно достал ключ из кармана и, заведя руку за спину, вставил его с щелчком в замок. Поворот, другой — и дверь уже открыта. Отпихнув Кима плечом, молодой человек распахнул дверь и вошёл внутрь тёплого помещения. Но дверь не захлопнул.
Это молчаливый вызов, полусознательное разрешение, акт отчаяния и приглашение одновременно. «Ну что, пёс, осмелишься войти в клетку?» — сказано без слов, лишь одним коротким взглядом, брошенным через плечо.
Тэхён на пороге. За спиной — холод, пустота, весь мир. Впереди — тёплый, пропитанный запахами мир Чонгука, его боль, его ненависть и его тело. Он сделал шаг вперёд. Дверь закрылась. Из пространства слов они перешли в пространство тел. Теперь диалог будет вестись иначе.
Ким повёл носом, утопая в фейерверке из знакомых и новых запахов. Это сводило с ума, заставляя скулить и скрипеть зубами. Его древнее звериное нутро рвалось наружу, вспоминая чьё это логово, кто здесь живёт и искать обладателя этого места.
Он окончательно отпустил себя, позволяя истинной природе завладеть всем телом, обострить чувства в край.
Стоило Чонгуку обернуться, обратив внимание на внезапно повисшую за спиной тишину, как его тут же впечатали в край тяжелого деревянного стола. Ким, уткнувшись носом в шею, где естественный запах чувствовался острее всего, тихо зарычал, впиваясь когтями в дерево столешницы, оставляя следы.
— Ты как всегда всё портишь.
— А ты как всегда спустишь мне это с рук, — Тэхён размашисто провёл языком по выступившей вене, а потом тут же запустил руки под толстовку парня.
Воняло эфирными маслами и чужой едой. Тэхёну это не нравилось, хотелось стереть эти запахи, оставив только свой. Чонгук попытался его отпихнуть от себя, но тот лишь ещё сильнее вдавил его в край стола, до боли в пояснице.
Ким не просто снял толстовку с парня, он её сорвал, как будто искал под ней не тело, а известную только ему одному правду. Это уже было не просто желание, а самая настоящая жажда. Он рычал, прикусывая кожу на шее, ключицах, плечах.
— Придурок, мне больно, — сквозь зубы прошипел Гук, ударив его в плечо, но тому было плевать. Для Тэхёна это был не удар, а лёгкий тычок. Его горячие и крепкие мышцы лишь ещё больше напряглись.
От тела фотографа исходил сводящий с ума жар, словно под кожей были самые настоящие угли, а его глаза, горящие алым золотом, заставляли только ещё больше злиться. Этот чёртов раздражающий пёс снова делал только то, что ему хотелось.
Это была не просто ласка — это был захват. Каждое движение Тэхёна дышало силой, которая не собиралась мириться с сопротивлением.
Чонгук отчаянно вырывался, его локти и ладони упирались в раскалённые мышцы живота партнёра, но тот лишь глубже впивался в него, словно хотел прочувствовать каждую молекулу его существа. Он буквально вдавил парня в стол, скидывая на пол листы, пластиковые чаши и пробники.
— Ты не наденешь её обратно, — прорычал Ким прямо в его ухо стоило парню попытаться потянуться за толстовкой, срывая очередной слой одежды. — Сегодня я сотру с тебя всё. Весь этот твой… парфюмерный бред. Ты пахнешь не собой. Ты пахнешь заказом.
Гук закатил глаза, тяжело усмехаясь. Это животное…
На полу уже валялись куртка и футболка Тэхёна, а пряжка ремня звенела, заглушая тяжёлое дыхание обоих.
Его губы и язык оставляли на коже влажные, обжигающие следы, словно не целовали, а клеймили. Чонгук выгнулся, когда острый зуб скользнул по соску, и вскрикнул — не от боли, а от ярости, смешанной с чем-то тёмным и неотвратимым.
— Ага, вот так, — с насмешкой прошипел Тэхён, чувствуя, как под ним дергается тело. — Раньше стонал поэтичнее. Сейчас как… как раненый зверь. Мне нравится. — его зубы вновь прикусили сосок, оттягивая его, пока кончик языка озорливо проходился по набухающей бусине туда-сюда.
Он не просто касался — он исследовал, требовал, присваивал. Его руки, горячие, как свежие угли, сдирали с Чонгука последние остатки ткани, а затем впились в бёдра, оставляя на бледной коже отчётливые красные отметины — следы пальцев, которые ещё долго будут напоминать о себе. В свете тусклой лампы казалось, что тени вокруг его рук шевелятся, становясь гуще, будто шерсть или клубящийся дым.
Чонгук попытался ударить его снова, кулак пришёлся в ребро, но Тэхён только фыркнул, будто от комариного укуса.
— Слабо, — он поймал его запястье и с лёгкостью, граничащей с пугающей, пригвоздил к столешнице. Дерево слегка затрещало. — Ты всегда был слабее. Только сейчас это не прячешь за умными и колкими словами.
Фотограф встал между его ног, и Чонгук почувствовал, как от всего тела Тэхёна исходит невыносимый жар, словно его прижали к дверце раскалённой печи. Было тяжело дышать. Воздух колебался.
— Перестань… так пыжиться, — выдохнул Чонгук, задыхаясь, но Тэхён уже не слушал. В его взгляде, горящем лихорадочным золотом, не осталось ничего человеческого — только голод, тьма веков и всё сметающая на своём пути ярость. Он наклонился, и его губы обожгли кожу на внутренней стороне бедра, а зубы сжались так, что Чонгук вздрогнул, впиваясь ногтями ему в плечи.
— Боже, да ты совсем… — он не договорил. Всё, что он мог сейчас — это дышать, коротко и прерывисто, пока это исчадие ада, прикидывающееся человеком, разрывало его на части, чтобы сложить заново — по своему усмотрению.
Язык, горячий и слюнявый, шёл ниже, оставляя влажную дорожку на внутренней стороне бедра. Чонгук вцепился в волосы Тэхёна, пытаясь оторваться его от себя или хотя бы заставить подняться. Но тот лишь утробно зарычал, дёрнув головой, укусив за колено, тем самым заставив парня разжать пальцы. Следы от зубов были глубокими, но на тонкой грани, чтобы пошла кровь. Он слышал сбивчивое и поверхностное дыхание Чонгука, в котором смешались ярость и глубокое вожделение. Вцепившись зубами в край носка, Тэхён с тихим скулёжом сорвал его, тут же начиная покрывать пальцы и ступню поцелуями. Аромат тела Чона был тонким, перебитым парфюмом, хлопком и другими запахами. Не его запахами. Ким провёл носом по ноге Чонгука, а потом вцепился зубами в тонкую кожу под коленом.
— Псих! Хватит! — парфюмер попытался дёрнуть ногой, но его лодыжку обхватили так крепко, что он почувствовал как уже образовываются синяки на этом месте. — Прекрати нюхать меня, как дешёвый одеколон. У тебя что, сломался профессиональный нюх на всё, кроме собственной тоски?
— Хватит? — голос Тэхёна прозвучал приглушённо, его губы прижались к тонкой коже на внутренней стороне бедра, и каждое слово отдавалось горячей вибрацией. — Мы только начали. И ты будешь пахнуть мной. Только мной. Пока не выдохнешь этот чужой парфюм из лёгких. Разведи ещё своих духов в колбе, чтобы скрыть, как пахнет твой настоящий страх. Интересно, какая нота?
Его язык снова заскользил по коже, уже не лаская, а методологично уничтожая следы всего постороннего. Он втягивал воздух, прислушиваясь к малейшим изменениям в аромате, к химии страха и возбуждения, смешивавшихся в поту. Это был не просто запах — это был его маркер, и Ким работал, как одержимый реставратор, счищающий с шедевра вековые наслоения грязи.
— Можешь продолжать притворяться, что ненавидишь это. Твоё тело говорит на моём языке куда красноречивее.
— Ты… как собака на помойке, — выдохнул Чонгук, но голос его дрогнул, когда Тэхён сильнее вцепился пальцами в его бедро, почти полностью контролируя малейшую дрожь мышц. — Нашёл одну кость и не можешь оторваться.
— А ты как раз та кость, что воняет снобизмом и дешёвым пачули, — огрызнулся тот, резко перевернув его на живот. Грудь Чонгука с силой прижалась к холодному дереву. — Дай-ка я найду настоящий аромат. Тот, что проступает, когда ты перестаёшь контролировать каждый мускул.
Ладонь Тэхёна, раскалённая и тяжёлая, легла между лопаток, полностью пригвоздив его к столу. Другой рукой он раздвинул его ягодицы, и Чонгук почувствовал, как по спине пробежала волна жара — не стыда, а яростного унижения, смешанного с невероятным возбуждением. Он был полностью обнажён, открыт, а эта псина изучала его, как объект.
— Что, опять включаешь режим «одержимый пёс»? Надоело уже снимать неподвижные натюрморты?
— Вот здесь, — прошептал фотограф, проводя носом по влажной от пота щели между ягодицами, — здесь твой страх. Горький и солёный. А здесь… — его язык грубо прошёлся по чувствительному месту, заставив Чонгука дёрнуться и издать сдавленный звук. — Твоё вожделение. Сладковатое. Продажное. Я сведу их вместе.
— Заткнись… — простонал Чон, уткнувшись лбом в лакированную поверхность. Его тело предательски отозвалось на этот варварский осмотр. Он ненавидел это. Ненавидел, как каждый его мускул напрягался и расслаблялся не по его воле, а по приказу этого животного.
— Не буду, — Тэхён ввёл в него два пальца сразу, резко и без предупреждения, и Чонгук взвыл, изогнувшись. — Я буду говорить. Буду описывать тебе, как твоё тело открывается. Как дыхание сбивается на вдохе, когда я касаюсь здесь.
Он нашёл ту точку внутри и нажал, и мир для Чонгука взорвался белыми искрами. Глаза закатились. Из горла вырвался хрип, больше похожий на рыдание.
— Вот! — торжествующе прорычал Тэхён, не останавливая движения пальцев, чувствуя, как всё внутреннее пространство парня судорожно сжимается вокруг них. — Вот он — твой контроль. Растворился, как духи. Осталось только… истинное. И мне оно нравится куда больше.
Чонгук пытался дышать, но каждый вдох разрывал грудь. Он был растерзан, обнюхан, разобран на атомы. И самым ужасным было то, что в этом полном уничтожении была какая-то не прикрытая ничем правда. Словно Тэхён стирал не его, а все слои, добираясь до какой-то оголённой сути, которую сам Чон боялся увидеть.
— Ты… думаешь, это делает тебя сильнее? — с трудом выдавил он, чувствуя, как по щеке скатывается предательская слеза ярости и беспомощности. — Ты просто… животное, которое не знает другого языка.
— Полгода, а ты разучился даже стонать нормально. Что, твой новый воздух в банке не учил тебя, как это делается?
Тэхён вынул пальцы, и Гук услышал, как тот облизывает их, смачно, словно пробуя на вкус.
— Зато этот язык честный, — Ким наклонился к его уху, и его голос понизился до зловещего, вибрирующего шёпота. В воздухе запахло озоновой свежестью, как после грозы, и гарью. — Я не буду рисовать тебе красивые картины. Я сожгу их все. И ты останешься один на один со мной. Готовься, Муза.
Фотограф выпрямился, и в его движениях была звериная грация, неподвластная человеческой усталости. Он навис над ним, заслонив собой свет, и на мгновение Чонгуку показалось, что за его спиной колышется нечто огромное и тёмное, с горящими точками глаз, а вовсе не человек. И он был прав, человек — лишь оболочка.
— Смотри, — его голос был низким, хриплым рыком, в котором дребезжали какие-то древние, забытые гармоники. — Смотри, как я тебя уничтожаю. Чтобы от тебя ничего не осталось. Чтобы завтра ты проснулся и не вспомнил, как пахнет что-то, кроме меня.
Он вошёл в него резко, без предупреждения, и мир для Чонгука сузился до этой точки — точки дикой боли, жара и всепоглощающего присутствия другого. Не как любовник, а как завоеватель, штурмующий последнюю крепость. Он вскрикнул, голос сорвался в хрип. В ответ Тэхён зарычал, низко и победно, и начал двигаться — не в ритме, а в яростных, неистовых толчках, каждый из которых отбрасывал тело Чона к краю стола. Казалось, сейчас стол разлетится вдребезги.
— Вот… вот кто ты, — Тэхён выдыхал слова между ударами, не толчками, его дыхание было обжигающе горячим на лице Чонгука. — Не бог. Не муза. Ты… моя добыча. И я буду гоняться за тобой, пока не сгорю сам. — он с идеальной точностью вновь и вновь проходился по чувствительному месту, не просто массируя, а уничтожая удовольствием.
Чонгук закричал, но крик его был тут же поглощён губами Кима, который притянул его голову и впился в его рот, как утопающий. Это был поцелуй-удушение, поцелуй-поглощение. Тэхён двигался внутри него с нечеловеческой, разрушительной силой, и каждый толчок отзывался во всём теле, сотрясая кости, выбивая последние остатки мысли.
Член парня, истекающий от естественной смазки, тёрся о жёсткую поверхность стола, испещрённого мелкими царапинами. Дискомфорт смешивался с непрекращающейся стимуляцией, от чего Чону оставалось только сжимать зубы и заглушать стоны.
— Я думал, ты уже разучился это делать, — его лоб бьётся от стол, когда тело подкидывает от особенно грубого и глубоко толчка.
— С тобой не нужно уметь, достаточно только присутствовать, — парировал фотограф, кусая его плечи и загривок.
Парфюмер цеплялся за края стола, его пальцы скользили по лакированной поверхности. Он больше не ругался. Он мог только чувствовать: всепоглощающий жар, разрывающую боль, животный ужас и странное, архетипичное признание. Это было насилие. И это было единственное место, где он переставал быть просто создателем и редактором запахов, а становился самим запахом — первичным, диким, желанным.
— Чёртов пёс, — простонал Гук, ощущая как ноги сводит судорогой, как болят тазовые кости от соприкосновения со столом.
Ким сходил с ума от ощущения, как только от его движений тело Чонгука то напрягается, то расслабляется. Этот контроль…
Слова Чонгука, казалось, сняли последний замок. Рычание Тэхёна стало глубже, вибрирующим, отдаваясь в его груди, прижатой к спине парня. Его движения из хаотично-разрушительных превратились в мощные, точные, неумолимые толчки, каждый из которых бил точно в цель. Чон больше не мог заглушать стоны. Они вырывались хриплыми, надрывными выдохами, и каждый следующий был громче предыдущего.
— Вот так, — фотограф шипел ему в ухо, его голос был густым от удовлетворения. — Вот твой настоящий голос. Без прикрас.
Он одной рукой крепче впился в его бедро, а другой обхватил Чонгука за живот, прижимая его спину к своей груди, полностью контролируя глубину и угол. Парень откинул голову ему на плечо, глаза закатились. Мир сузился до этого жара, до этого наполнения, до грубых пальцев, впивающихся в его плоть. Боль смешалась с таким острым, животным наслаждением, что перехватило дыхание. Теперь и он животное. Они оба.
Инстинкт поглощения достиг пика. Ким впился зубами в место соединения шеи и плеча Чонгука, не кусая, а сжимая челюсти в предвкушении, и это стало последней каплей.
Оргазм накрыл Чонгука не волной, а белой мглой, яркой вспышкой. В ушах зазвенело, зрение пропало. Всё его тело выгнулось в немой судороге, и из горла вырвался не крик, а резкий, сиплый хрип, похожий на звук рвущейся ткани. Воздух покинул его лёгкие одним спазматическим выдохом, и последовала пугающая тишина — он не мог вдохнуть.
Для Тэхёна, чьи чувства были обострены до предела, всё сложилось в ужасающую картину в долю секунды.
Резкий, горьковатый запах адреналина, выброшенного в пиковый миг, сменился запахом чистой, леденящей паники. Тело в его руках обмякло не в послеоргазменной истоме, а в опасной, подозрительной слабости.
И этот звук. Этот хрип, обрывающийся на полуслове.
Его собственное наслаждение, мгновенно обратилось в пепел. Всё животное торжество исчезло, сменившись первобытным, всепоглощающим страхом.
— Чонгук?
Он выскользнул из него, откинувшись назад. Чонгук, не удерживаемый больше, сполз со стола на пол, судорожно хватаясь за грудь. Его лицо было бледным, рот приоткрыт в беззвучном усилии вдохнуть, глаза широко распахнуты — не от близости, а от физиологической нехватки воздуха.
Инстинкт сторожа, защитника, пса, охраняющего единственный источник своего света, затопил всё.
— Нет-нет-нет…
Тэхён рухнул на колени рядом с ним. Его движения стали резкими, но точными. Он не тряс Чонгука, просто схватил его за плечи, его пальцы, ещё секунду назад оставлявшие синяки, теперь впились с силой, которая должна была передать опору.
— Ингалятор. Где? Где он, Чонгук?! — его голос был уже не рыком, а сдавленным, паническим воем. Золотые глаза метались по его лицу, сканируя синеву губ, расширенные ноздри. — Дыши! — его команда прозвучала как мольба, низкой, разбитой гармоникой.
Ким уже хотел было кинуться на поиски ингалятора, как послышался протяжный и такой сладостно-облегчающий вдох. Гук, откинув мокрую чёлку с лица, ухмыльнулся:
— Что, пёс? Испугался? — он шмыгнул, утирая ослабшей рукой слёзы. — Это оргазм, а не астма.
Тэхён замер, не дыша, наблюдая, как жизнь возвращается в его свет, его музы. Его собственная огромная, горящая фигура, сидящая на полу голой стала внезапно жалкой, отбрасывая дрожащую тень на стену. Весь его гнев, вся ярость и превосходство испарились, оставив только сырую, немую благодарность и леденящий ужас от того, что могло случиться.
Когда дыхание Чонгука наконец выровнялось, превратившись в прерывистые всхлипы, он поднял взгляд на Тэхёна. В его глазах не было упрёка. Только усталость и странное понимание.
— Успокойся… — прошептал Чонгук, голос был хриплым, но уже твёрдым. — Это… это был просто оргазм.
Но Ким не ответил. Он просто смотрел, его собственное дыхание ещё было сбито, а по его щеке, смешиваясь с чужим потом, скатилась одна-единственная, яростная, непрошенная слеза. Он не смахнул её. Он просто сидел на полу, побеждённый не человеком, а собственным страхом потерять его, и в этом поражении было начало чего-то нового.
Резко подхватив парня на руки, он понёс его в спальню — по памяти, по запаху. Старая низка двухместная кровать встретила его знакомым запахом пота и ополаскивателя для белья. Бережно уложив Чона на постель, он просто сел на край, поджав ноги под себя и опустив голову. Секунда, и он, как самый верный пёс, уткнулся лбом в колено Гука, вдыхая аромат тела — открытый, настоящий, сладковато-солёный.
— Знаешь, в чём разница между мной и твоими духами? — хрипло заговорил Ким, из-за чего кожа под его губами завибрировала. — Ты создаёшь то, чего не было. А я запечатлеваю то, что есть. И это всегда чья-то чужая, нанятая правда. Никогда — моя.
— А ты… Ты перебиваешь все мои базовые ноты… Ты — диссонанс, который я не могу вывести из формулы. — тихо вздохнул Чонгук, глядя на этого человека, скрывающего в себе нечто древнее и дикое.
Сидя на постели, привалившись к подушкам, Чон смотрел на этого дрожащего от испуга и нежности зверя, в обличии человека, с его когтями и чёрной дымкой на спине, напоминающей шерсть, золотисто-алыми глаза, которые застилали мутные слёзы. Смотрел и понимал — очень трудно было эти полгода. Он скучал по этому безумию, по этой силе, по безвозмездному обожанию в свою сторону.
Тэхён всё ещё прижимался лбом к колену парня, покрывая кожу мелкими поцелуями и слегка вылизывая те места, где были укусы и засосы. Пёс. Чёртов преданный пёс.
Гук запустил пальцы в волосы фотографа, начиная поглаживать горячую голову, которая никак не могла остыть вместе с телом. Горячий, уязвимый, дикий… В этом был весь Тэхён. И Чонгук видел, что тот тоже очень скучал.
— Знаешь старую сказку про пса, что гонится за солнцем? — хрипло заскулил Ким, громко, по-собачьи, дыша в колено парня. — Говорят, он хочет его съесть, погасить. Он… не может иначе. Он рождён гнаться за этим светом. Я… я всегда помнил, что я — он. Что внутри меня эта пустота, которая хочет поглотить, сжечь, чтобы самой стать ярче. И я… я боялся, что однажды это сделаю с тобой. Пёс, поглощающий солнце… Не потому, что любит его, а потому что хочет разорвать в клочья, чтобы оно наконец перестало его слепить! Я… я боюсь, что именно так я люблю. Разрушая. Я чувствую это. Этот… инстинкт поглотить тебя целиком, чтобы ты навсегда стал моим. Это и есть я. И это — пиздец. — сколько же боли было в этом коротком рассказе. Для кого-то это старая легенда, а для Тэхёна — пугающая реальность его естества, древней природы, что всегда рвалась наружу.
— Дурак. Ты всё не так понял. — фыркнул Чон, продолжая гладить того по голове. — Он гонится не чтобы съесть. Он гонится потому что солнце — это всё, что у него есть. Оно его путь, его воздух, его… точка отсчёта. Без него он не пёс, а так, тень. Ты не хочешь меня уничтожить, Тэхён. Ты просто не умеешь жить без своего света. — Ким поднял голову, приоткрыв рот в возражении, но Чонгук продолжил. — Заткнись. Ты слушаешь свои страхи, а не легенду. — одним плавным движением он заставил пса положить голову ему на колено. — Если бы он хотел его разорвать — он бы давно отвернулся и ушёл во тьму. А он не сводит с него глаз. Даже когда слепнет. Он выбирает свет каждый миг. И это — твой выбор. Ты выбрал гоняться за мной. Так что делай это правильно — не как разрушитель, а как… как самый упрямый и верный спутник. Если бы ты хотел меня «проглотить», ты бы не лежал здесь, дрожа. А этот твой пёс… он не хочет уничтожить солнце. Он просто не знает, как любить иначе, кроме как бежать за ним. Даже если ослепнет.
Тэхён медленно выдохнул. Его дикая и необузданная природа наконец-то затихла. Будто и не было древней могущественной силы, разрушающей всё вокруг и его самого. Неужто и правда это не голод, а тоска и слепая любовь? Да, он готов на это. Готов следовать за своей солнечной музой на самый край мира.
Перед рассветом Тэхён стоял у окна, снимая на телефон тускнеющие огни города. Не для инстаграма. Не для заказа. Для призрачной выставки в своей голове. Чонгук, наблюдая за ним с постели, вдруг понял: этот человек не просто язвительный пёс. Он — художник в клетке заказных рамок, который рычит от бессилия.
Луч восходящего солнца упал на профиль Кима, озарив его изнутри мягким золотым светом. И Чонгук понял уже наверняка. Он и правда само солнце для этого вечного охотника. И в этой погоне нет насилия, есть лишь данность. Тэхён не гонится за ним, он — смысл его пути. И этот путь может быть не поглощением, а вечным союзом.
«Гоняйся», — подумал Чонгук. — «Если это я — твоё солнце, то гоняйся. Только никогда не отставай».
