«Выжили, получается»

      Выжженная солнцем трава отныне тянется лишь к Луне. В ее холодном свете каждый стебель отбрасывал резкую, как лезвие, тень. Воздух, густой от пыли и отчаяния, казалось, звенел тишиной — не мирной, а затаившей дыхание, выжидающей.       «Ночи стали светлее. По новостям говорят, что это из-за излишней яркости Солнца. Луна отражает свет, приглушает ужасную жару, что настигла нас — »       Предложение обрывается. Домовладелец перечитывает свой дневник, который он начал вести в попытках не сойти с ума. Чернила на странице расплылись то ли от пота, то ли от случайной капли чего-то другого. Кажется, как раз в этот момент к нему и заглянул названный гость. Бледный, ужасно тощий. От него веяло странной сыростью, что, очевидно, в обстоятельствах ужасной жары, было за гранью фантастики. Сыростью погреба, старой земли.       Гниль...       Каждый день всё больше походил на какой-то сюрреалистичный сюжет второсортной хоррор-книги о восставших мертвецах.       На руках всё ещё осталась кровь ищущих пристанище гостей. В таких обстоятельствах каждый сам за себя и излишняя доброта может навсегда лишить тебя жизни. Новое правило, которое ни за что нельзя было выпускать из головы... Он вытирал ладони о брюки, но чувство липкой теплоты возвращалось снова и снова.       Он всё ещё помнил их разговоры с бледным маньяком.       «Ты один?» – отзывалось в глубине сознания, эхом, застревая где-то в висках.       И тот каждый раз приходил к дверям, каждый раз задавал один и тот же вопрос, каждый раз продолжал диалог, как будто встретил давнего знакомого. Сложно придумать сценарий горестнее.       «Я помню один из наших разговоров. Стук раздался в часу втором ночи, когда тени начинали шевелиться сами по себе».       — Ты один?       — Нет.       «Его рожа снова исказилась в недовольной гримасе, как и черт его знает сколько раз до этого. Кожа натянулась на скулах, как пергамент».       — Странно получается. Как ни приду, ты всё отрицаешь очевидное.       «Я видел, как его тощие пальцы нервно царапают кожу рук, оставляя красные, воспаленные полосы».       — И что ты мне хочешь доказать? – прохрипел я. – Я превратил свой дом в блядскую ночлежку. Может, мне арендную плату брать с них начать. Чего ты добиваешься?       «Нервы были на пределе. Я и до этого не отличался особым терпением. А теперь в глазах стояла белая пелена от недосыпа и страха».       — В дом ты их впускаешь. А в своё сердце?       — Пошёл нахер!       «Страх был силен, но это всё начинало надоедать. За дверью – удивительно застенчивый убийца, а в доме – слишком наглые гости. Казалось, всё вокруг делается против меня. Мир сжался до размеров прихожей, пахнущей чужим потом и опасностью».       Но теперь дневник не имеет значения. Его можно сжечь вместе со вчерашним кошмаром.       На улице день. Настоящий, ясный, с высоким бирюзовым небом. Прохладный ветер приятно колышет высокую траву, радующуюся совершенно обычному, умеренному солнцу. Пахнет землей, живой и влажной. Временные постояльцы покидают дом, кивают ему на прощание усталыми, но спокойными лицами. Никакой паники. Только облегчение.       Домовладелец выходит на улицу, вдыхает утренний воздух полной грудью. Вокруг ни души. Тишина теперь другая — мирная, пустая, принадлежащая только ему. Он проходит пару метров и падает на траву, ощущая, как земная прохлада просачивается сквозь ткань. Свитер мокнет от утренней росы. Он смеется, коротко и с надрывом. Выжил. Сошел с ума, но выжил.       — Ты один? – снова раздаётся рядом. Голос тихий, почти задумчивый, без прежней навязчивой интонации.       Мужчину передёргивает, по спине пробегают мурашки, смывая мгновенное умиротворение. Он садится и видит перед собой тощего незнакомца. Тот стоит, заслоняя солнце, и смотрит на него не сверлящим взглядом маньяка, а с какой-то странной, усталой сосредоточенностью.       — Выжили, получается, – добавляет маньяк. И вид у него совсем другой.       Страх начинает сжимать горло, когда странный мужчина садится рядом, небрежно, как старый приятель.       — За ночь всё решилось.       — Как за ночь? – голос домовладельца хрипит, он сглатывает ком в горле.       — Помню, как с утра объявили в новостях обо всём этом, а дальше... – замолкает он, срывает травинку, вертит в пальцах. – Ничего.       И этот... просто человек.       — Да... Быстро правительство взялось... – бормочет домовладелец.       — А ты? – голос незнакомца становится мягким, почти ласковым.       — Что?       — Открыл для кого-нибудь своё сердце?       И снова пахнет сыростью, снова внутри просыпается животный страх перед тем, кто сидит рядом с ним.