Да, мэтр

      – Снимай одежду.       Не просьба – приказ. И что может сделать Арман? Только скинуть подтяжки и начать расстёгивать рубашку – сбивчиво дыша, кое-как нащупывая пуговицы дрожащими пальцами. Луи не даёт ему сделать даже этого – перехватывает руки, зажимает в тисках своих, впивается поцелуем-укусом в шею… Арман чувствует себя не человеком вовсе – податливой глиной в его руках. И вспыхивает сразу, как свечка, как вампир под солнцем. Его ведёт беспощадно и жарко – от властных нот в голосе, от холодных глаз, в которых разгорается пламя, от рваных, грубых прикосновений… а мысль о том, что сквозь стеклянные стены офиса любой может увидеть их, увидеть его – таким – накрывает ошеломляюще сильной волной.       Да, мэтр. Конечно, мэтр. А как ещё может Арман его называть? Своим вампирам он не позволит даже одного дерзкого взгляда, Луи же – и приказы вместо просьб, и секс в любой момент, по одному лишь его желанию, и всё, просто всё, что он пожелает.       Без одежды, лицом вниз, в гробу. Прочитаешь мне, пока я буду трахать тебя.       Никакого изящества в формулировках, никаких завуалированных фраз. Луи про секс говорит прямо и жёстко, развязно и совершенно ни в чём не ограничивая себя. Арман за сотни лет не-жизни так этому и не научился. С Мариусом, с Лестатом, с Луи… особенно с Луи… это был ритуал, священное, трепетное действие, акт любви и слияния тел и душ. Прикосновения Луи распаляют его так же, как в первые ночи, всё так же их достаточно, чтобы Арман потерял контроль над собой, потерял себя всего, без остатка. И отдался Луи где угодно – в офисе, под прицелом внимательных взглядов труппы, в гробу, в роскошной постели, в тесной гримёрке, на пыльных подмостках сцены… где угодно, как угодно.       Да, мэтр.       Луи срывает с него рубашку, не глядя швыряет в сторону. Арман едва может дышать, совсем не может сдерживаться – и стонет-всхлипывает, откинув назад голову, подставляя шею губам и клыкам Луи. Требовательные ладони скользят по его телу, заново присваивая себе, отмечая собой каждый дюйм кожи… и Арман улавливает мысли, отрывистые, лихорадочные, ломающие те стены, за которыми Луи обычно прячет свой разум.       Ты мой. Здесь, сейчас, всегда. Мой. Покорный, послушный, делаешь всё, что я скажу тебе… Арман, мой Арман, только мой… хочу тебя, хочу всего, целиком, хочу хочу хочу…       Резким движением Луи толкает Армана, наваливается сверху, вжимает лицом в бархатную подкладку гроба. Впивается ногтями в бёдра, тянет к себе, и Арман, не дожидаясь приказа, разводит ноги шире, подаётся назад, бесстыдно и недвусмысленно, крепко зажмуривает глаза и проникает за стену опять, чтобы убедиться:       Арман, Арман… ну кому ещё ты позволил бы – так… Только мне, только мой. Мэтр. Да если бы они знали, что я делаю с тобой, каким ты становишься – для меня… для меня одного. Арман, Арман…       В мыслях Луи – хотя бы сейчас, хотя бы на эти сладкие, невыносимо прекрасные мгновения, – нет другого имени. Арман готов на всё, лишь бы растянуть мгновения в вечность.       Луи берёт его жадно, нетерпеливо, насаживая на себя сильными, грубыми толчками. Арман изгибается весь, стонет уже абсолютно несдержанно, терзает пальцами и зубами ткань обивки… хорошо до безумия, до слёз, до боли – и он действительно чувствует на губах солёный привкус. Сглатывает, моргает, но ничего не может с собой поделать. Да, он принадлежит Луи. Да, Луи забрал над ним – главной вампирского ковена – полную власть. Но и Луи в такие моменты – только его, Армана, и никаких других имён, никаких призраков мёртвого прошлого.       Арман знает, что так обращаться с собой Лестат не позволил бы. Таким Лестат никогда не был – и уже не будет – для Луи.       Есть только они вдвоём. Их любовь в кромешной темноте вечности.       И никакого Лестата.