seven minutes in heaven

Тилль пошёл на это осознанно.  Ну почти. Только выпил слегка для храбрости, и этого "слегка", кстати, достаточно много. Но здесь – в душном, тесном и тёмном шкафу Тилль совсем теряет всю свою заявленную ранее смелость, вдаваясь вместо этого в любимое смущение.  Когда Тилль разрабатывал этот план, он слегка подзабыл, что слишком хорошо переносит спиртное. Соответственно, ни о какой хмельной смелости и безрассудности не шло и речи.  Тилль действительно жутко пьян, но его рассудок в противовес кристально чист, чтобы вся бравада сошла с него, как с гор снег при малейшем колебании, в ту же секунду, когда она так сильно ему понадобилась. Вечер пятницы начинался успешно.  Каждый выполненный пункт соответствовал изначальному плану, и всё было отлично. Они собрались все вместе отметить окончание сессии, выпить и сыграть в настольные игры. Даже позвали Хёну с Лукой, чтобы было интереснее. Пицца, снэки, сладости, кола, сок и алкоголь.  Алкоголь, который изначально не задумывался вовсе и который Тилль со всей уверенностью и умным видом положил в корзину продуктов.  Это было мило, когда Мизи начала отговаривать его, даже если беспокойство рождалось за Суа и её плохую восприимчивость к алкоголю – а ещё там было нежелание слышать пьяные раздражающие бредни Луки. — Мизи, мне это нужно, — Тилль очень серьёзным тоном остановил её поток аргументов, положив свою ладонь поверх чужой – она держалась за бутылку, которую собиралась достать из корзины обратно на полку. — Это для храбрости, понимаешь? Под конец Тилль говорит очень тихо, с присущими ему краснотой щёк и отсутствием зрительного контакта.  Мизи, глядя на это, растерялась ровно на несколько секунд, прежде чем её лицо осветил непередаваемый восторг. Тилль знал этот взгляд, что преследовал его с пубертатного возраста Мизи, знал, насколько она загорелась идеей.  Если бы это можно было визуализировать, то Тилль сказал бы: "как та собачка из мема с подписью "ебитес"". Но это означало, что на неё можно было положиться, и она сделает всё со своей стороны, дабы этот план осуществился. Единственной, кто остался недоволен, была Суа и её закатывающиеся вверх в нотации глаза, но она всё ещё сдавала позиции под напором своей девушки – как всегда.  Мизи действительно сделала всё возможное со своей стороны.  Во-первых, она очень настоятельно предложила сыграть в бутылочку, как и было обговорено заранее. — Я не против, — Тилль пожимает плечами так просто, словно до этого всегда соглашался на подобное без лишних уговоров, словно никогда не ворчал, что не собирается исполнять глупые желания из-за глупой игры. Он отчаянно старается не думать о лишнем и не краснеть, когда Иван смотрит на него с явным вопросом.  Тем не менее, Иван молчит, не возникая.  Тилль расценивает в его взгляде не только прямой вопрос, но и заинтригованность. Маленькая хитрая черта, присущая Ивану с его детства, когда он намеренно раздражал Тилля, чтобы посмотреть на его реакцию, его действия. Прошло много лет, и Иван ни капли не изменился. И уж эти ожидания Тилль точно постарается оправдать в лучшем виде.  До заветного розыгрыша всё идёт своим непринуждённым ходом: бутылочка крутится, задаются ненавязчивые лёгкие задания под бокалы алкоголя – простое и тихое веселье без излишних пристрастий.  Единственное, что могло бы пойти не по плану, так это вредность Луки.  Но и она была до простого урегулирована простым поцелуем со стороны Хёны.  Лука после него стал настолько хорошо выглядеть, что Тилль невольно задумался, целует ли его Хёна вообще в этих отношениях. Иначе это было бы слишком жестоко даже для такого человека, как Лука.  Тилль маленькими шажками повышает градус, такими же маленькими шажками изменяется ход игры на "правду или действие".  Всё естественно, их обычная игра, насчёт которой ни у кого не должно возникнуть вопросов, даже если Тилль выглядит слишком нервным – алкоголь с его переносимостью совсем не помогает успокоиться. Когда бутылочка перепадает в руки Мизи, она смотрит на него с азартом из-под оправы очков, прикидывает с какой силой крутить её.  И в этот момент внутри Тилля всё замирает.  Ощущение неизбежного подкрадывается к нему так же быстро, как раскручивается бутылочка.  Поворот, поворот, замедление – Тилль не дышит в эти секунды. И с силой выдыхает, когда горлышко останавливается ровно на нём.  — Я хочу... — Мизи включает всё своё актерское мастерство и слишком плохо выключает весь свой восторг, когда прикладывает палец к губам в великой задумчивости. — "Семь минут в раю". Ты и Иван.  Тилль, несмотря на все свои усилия, всё равно впадает в краску, но вздёргивает брови достаточно реалистично для своей естественной реакции. Однако, не успевает он открыть рот, как его тут же перебивает неожиданно Лука: — Только не говори, что ты хочешь устроить скандал по этому поводу, — он фырчит и закатывает глаза так, словно Тилль действительно пятилетний ребёнок и не умеет вести себя в обществе.  Но на самом деле, это какая-то невероятная щедрость со стороны Луки – подыграть им в этой дешёвой постановке.  И Тилль не знает, должен ли он ощущать подставу по этому поводу, искать причины такого поведения со стороны Луки или оскорбиться, что тот о нём такого мнения. Возможно на Луку так подействовали ласки со стороны Хёны, и теперь его душа невероятно чиста и добра, но только пока его голова на её коленях.  Тилль не знает точно, он может лишь догадываться.  — Я и не собирался, — Тилль выразительно фырчит в ответ, словно копируя Луку, и поднимается с пола. — Ерунда, я всю жизнь не могу отлепить его дальше, чем на полметра.  По нему плакали все театры их страны. Тилль старается очень недовольно пыхтеть со своими тонкими нахмуренными бровями, то есть привычным раздражённым состоянием, когда его задевал Лука. Во-вторых, Мизи всё устроила: прибрала шкаф от лишних вещей, запрятала там лубрикант с презервативами (зачем-то) и позаботилась о том, чтобы через семь минут их никто не прерывал, если дело всё же пойдёт в гору.  Прежде чем сдать свой телефон как нечто ненужное, он видит на экране уведомление с подбадривающим сообщением: "У тебя всё получится!" — оно сопровождалось миленьким смайликом, и Тиллю действительно стало легче.  А ощущение, словно его отправляют на верную смерть, в разы уменьшилось.  Когда их запирают в шкафу соседней комнаты, Тилль чувствует воодушевление с мыслью: "Я сейчас всё сделаю".  Но когда Иван буквально вжимается в соседнюю стенку, словно Тилль болеет чумой, то вся его решимость резко уходит вникуда.  Разум затапливают тревожные мысли.  А вдруг он поторопился? А вдруг он опозорится? А вдруг он действительно не сможет ничего сделать, и они просто неловко постоят в закрытом шкафу семь минут и выйдут как ни в чем ни бывало.  Тилль плохо видит лицо Ивана, чтобы хотя бы попытаться угадать какие мысли сейчас крутятся в этой невозможно загадочной голове.  Он вообще всё плохо видит, потому что воздуха с каждым вдохом становилось всё меньше и меньше. Но вспоминая выражение, отразившиеся на лице Ивана, когда Мизи объявила своё желание, он вдруг резко понимает, что оно было слишком безразличным и ровным, словно Ивану всё равно, и он ни капли не удивлён. Тилль хотел близости в этих отношениях, они уже долгое время встречаются. Это было стыдно признавать и, на самом деле, не слишком-то хотелось, поэтому на это ушло достаточно много времени. А Иван... Иван блёл целомудрие, словно собирается стать буддийским монахом и уйти в отшельничество.  Только из-за этого Тиллю пришлось идти на такие жертвы: договариваться с Мизи, напиваться так, чтобы в тесном закрытом шкафу подкашивались колени – явно не из-за алкоголя.  И еле дышать, потому что от каждого панического вдоха хотелось издать стон отчаяния – он краснел.  Как бы Иван не отстранялся, они всё равно близко друг к другу. Их колени периодически стукались при мелких движениях, при дрожи Тилля, и с каждым таким несильным ударом он чувствовал, как возбуждение ползёт по позвонку. Тилль не знал, о чём думает Иван, не знал, сколько времени уже успело пройти, но точно знал, что должен был что-то предпринять. Неважно, что именно! Лишь бы дело сдвинулось с мертвой точки! Он морально мечется, долго решается и поджимает губы, придумывая, что такого может сделать для толчка ситуации в нужное русло.  И с каждой новой мыслью Тилль чувствует всё больший жар в щеках, тесноту в своих обтягивающих джинсах.  Он прикладывает прохладную от волнения ладонь ко лбу, убирает волосы назад и сглатывает, что оказывается слишком громким для повисшей между ними тишины.  Вдруг, невероятная реакция: Иван дёргается, поднимает руку и зажимает в напряжении нижнюю часть лица, отводит пристальный до этого взгляд.  В эту секунду Тилль чувствует всю его сдержанность – почти полная незаинтересованность, казалось бы, но... — Ты совсем не хочешь? — Тилль должен был убедиться. Трясущийся и тихий голос звучит совсем не таким уверенным, каким хотелось бы. Всё это ужасно неловко, он хочет убить себя прямо сейчас. — Я всю жизнь был твоим другом, — Иван говорит будто невпопад, словно сейчас он откажет не только в близости, но и в их отношениях. — Я научился это контролировать. Тилль удивляется, поднимает брови.  Вся его причина отказа крылась лишь в этом? И никаких планов, связанных с монастырём?  — Тогда перестань, — ворчит Тилль, но его колено сдвигается вбок к чужому паху, а лицо он отворачивает так резко, словно Иван сможет его разглядеть. "Мы и не друзья больше", — остаётся несказанным в тяжёлом, горячем воздухе между ними. Тилль просто надеется, что Иван это осознаёт, потому что у него не хватит моральных сил сказать вслух ещё и это.  — Я-я боялся напугать тебя, — Иван спотыкается, и такое случается крайне редко. Тилль даже не помнит, когда он в последний раз слышал, чтобы Иван так волновался. Но это слегка успокаивает его.  — Не напугаешь, — Тилль всё равно бубнит себе под красный кончик носа. Главное, что он отчётливо чувствует чужую реакцию и прерывистый выдох, почти видит как сжимаются кулаки Ивана.  Это действует на Тилля как спусковой рычаг, и он старается не думать, когда почти резко опускается перед Иваном на колени.  В джинсах слишком давит, и наверное ему стоит сосредоточиться на этом, а не на том, как горит его лицо от смущения.  — Если ты планировал вести целибат до свадьбы, то передумывай, — это он говорит чуть громче и увереннее, чем всё предыдущее, потому что дерзить Тилль всегда умел хорошо.  — Это обещание жениться на мне? — Иван, кажется, смущается не меньше, хотя это сложно сказать по его хитрому тону. Однако, он тот ещё игрок на публику с невероятным самоконтролем, поэтому сейчас ярче всего за него отвечает дернувшийся в восторге член под тканью джинс – его так просто воодушевить. — Заткнись, — фырчит Тилль, не поднимая взгляд на отвернувшегося в смущении Ивана. Этот болванчик через несколько секунд будет с жадностью всматриваться в его лицо.  Тилль накрывает ладонью уже приличный бугор под тканью, слегка массирует и в принципе чувствует себя юным исследователем под слабый хрип сверху.  Ладонь зарывается в его волосы, массирует голову движениями пальцев, и Тиллю хочется урчать от того, как это приятно. Он расстёгивает ширинку тягуче медленно с некоторым предвкушением, и этот звук до интимного громкий в тишине. — Ты уверен? — спрашивает Иван таким тоном, словно от решения Тилля зависит его жизнь – однако, он всё ещё до раздражающего ровный. Одновременно с этим, Тилль прекрасно осознаёт, что дай он вдруг попятную, и Иван спокойно примет это – его нетребовательность и терпение поражали.  И все эти гигантские сомнения из-за секундной заминки Тилля в попытках перебороть свою неловкость. Он же вроде достаточно хорошо показал своё желание, аж целый план по соблазнению составил. Но Тилль спускает ткань боксеров и губами почти встречает радостно выпрыгнувший ему навстречу член.  Этот парень пару минут назад вполне убедительно рассказывал как хорошо контролирует себя, и Тилль почти не верит в это. — Насколько это возможно, — Тилль облизывает губы, слегка колеблется, прежде чем обхватывает головку члена губами, медленно обводит языком и выпускает изо рта с громким чмоком.  Он чувствует как чужие глаза впериваются в это зрелище, а всё его тело напрягается по струнке. Иван буквально готов стать летучей мышью ради созерцания того, как Тилль позорится в своем ужасном минете – не то чтобы у него была возможность научиться.  Ладонь слегка сжимается на его затылке, Тилль снова размыкает губы, берёт немного глубже чем в предыдущий раз, позволяя члену немного проскользнуть по языку ближе к корню.  Тилль уверен, что не сможет подарить полноценный минет из-за отсутствия какого-либо опыта, он лишь пытается что-то придумать из своих скудных познаний. Но Иван не выглядит разочарованным даже сейчас, когда Тилль почти не успел ничего сделать.  Он тяжело дышит, не знает куда деть свою руку и, кажется, почти срывается на звук даже от таких простых и неумелых действий – от самого вида.  Скажи Тилль ему кончить, и Иван сделает это моментально без пререкательств, потому что ему достаточно. Но команды не было, поэтому он терпит эту сладостную пытку в лице задумчивого Тилля на коленях перед его членом. В следующий заход Тилль смелее: он старается двигать головой, пропуская член ещё дальше, насколько это позволяет его рвотный рефлекс; немного помогает себе руками, неловко обхватывая всю длину, искренне удивляясь размерам; подхватывает слюну с непристойным хлюпом, когда её становится слишком много; выгибает язык, прижимая к кожице теплый шарик пирсинга. Он прикрывает глаза, когда двигает головой, когда отстраняется, выдыхает горячим воздухом прямо на головку и вдыхает заново с невольным полустоном.  Тилль где-то теряется в этом процессе. Всё, что существует сейчас – это тихие сдержанные стоны сверху в ответ на его медленные неумелые движения, чужая ладонь в волосах и собственное растущее в геометрии возбуждение.  Он расстёгивает свои джинсы, мычит от облегчения, не выпуская изо рта член. Тиллю хочется касаний.  Это продолжается неопределенное количество времени.  Все тихие звуки удовольствия, то как Тилль втягивает слюну обратно, то как гремят между собой подвески с каждым движением, а Иван почти рычит, если Тилль неаккуратен с зубами – пару раз всё же задел.  Семь минут давно прошли, и это третье, за что он должен будет поблагодарить Мизи.  Тилль входит в раж, перестаёт следить за ситуацией, с силой хватается за бёдра Ивана в качестве опоры и вместе с изначальным исследованием начинает слишком активно гнаться за удовольствием – непонятно только за чьим.  — Тилль, стой, хватит, — Иван отстраняет Тилля несильной хваткой за челку, и его голос звучит как молитва отчаянного из последних сил.  Тилль старается отдышаться, заплывшим в рефлекторных слезах взглядом смотрит на чужое лицо снизу вверх и не находит сил сделать что-то со стекающей по подбородку слюной.  Но вместо него её заботливо вытирает Иван, обрывает ту, что связывала нижнюю губу с его членом. Рукавами кофты он подтирает слёзы и вместе с ними немного подводки, хотя Тилль наносил водостойкую.  Иван поднимает его с пола за подмышки, прислоняет к стенке шкафа и целует в уголок губ, прежде чем хорошенько прижимается к ним – не проникает языком во внутрь, лишь быстрый, почти сухой поцелуй.  — Ты хорошо постарался, — Иван целует его линию подбородка, любовно прикусывает кожу там же. — Я тоже хочу немного постараться. Его ладони очерчивают тазовые косточки, слегка нажимая, движутся вверх под футболку и обводят по кругу вставшие в возбуждении соски.  Иван прижимает его к стенке сильнее, устраивается сзади вплотную своим влажным членом к его джинсам прямо во впадинку между ягодиц – Тилль не сдерживает стон.  Но ему всё ещё слишком неловко, когда руки Ивана скручивают его соски и хочется кричать от странных, но не неприятных чувств – он прикусывает нижнюю губу.  Тиллю слишком неловко, когда Иван вылизывает его шею, с остервенением метит громкими чмоками засосов и шепчет какие-то любовные дифирамбы в потную слюнявую кожу, потому что в отличие от Тилля, Иван перестал смущаться.  Тиллю слишком неловко, и он плывёт настолько, что это пересиливает желание оттолкнуть и сбежать только из-за своей слишком большой эмоциональности.  Его уши и шея горят на протяжении всего пребывания в этом шкафу.  Его щёки покалывают от того, насколько ярким был пунцовый. Даже его грудь розовеет, теплея – всё отзывчивое на сильные эмоции тело внимало каждому движению.  Поэтому Тилль так легко возбудился ещё в самом начале. Он столько терпел.  Иван нарочито медленно опускает его промокшие джинсы.  Возможно это вышло не специально из-за того, насколько они в обтяжку прилипали к его ногам, потому что Тилль их выбирал заранее. — Мой милый Тилли подготовился, — урчит Иван, трётся о его щёку своей, когда всё-таки находит тот стыдливо запрятанный пакетик смазки в заднем кармане. Тиллю почти хочется его ударить, потому что Иван выглядит всезнайкой, хотя они оба были в этой ситуации впервые.  Единственное, его успокаивало только то, что Иван оставался неугомонной преданной собакой даже в такой ситуации.  — М-молчи, — бубнит Тилль почти несвязно, но прерывается на громкий звук удивления вперемешку с удовольствием, когда между ног приятно растекается холодная жидкость.  Иван тратит весь лубрикант на внутреннюю сторону его бедер, на то, чтобы несильно ущипнуть его и без того худые ляжки.  И Тилль немного теряется в его намерениях, потому что Иван слишком активно избегает касаться его возбуждённого члена. — Сожмись, — приказывает Иван уже не настолько мягким тоном, и Тиллю на это иррационально хочется взъерепениться, извернуться и хорошенько прикусить чужие губы – или куда дотянется.  Но он не успевает даже пискнуть, когда чужой член скользит между его бёдер под его собственным членом. Иван неожиданно серьёзен. Тилль всё-таки сжимается и тут же отчаянно громко стонет в чужую ладонь, накрывшую его рот.  Глаза закатываются от удовольствия, когда он слышит тихие и редкие чавкающие звуки, а член Ивана задевает его на каждом толчке.  Чужие пальцы оказываются в его рту, копошатся на языке и проходят по ряду зубов – Тилль старается укусить. Хочется больше, хочется сильнее, основательнее с каждым новым беспорядочным толчком. Тилль чувствует, что у Ивана не осталось терпения на прилюдии, когда он неаккуратно толкается в разные стороны, преследуя удовольствие.  И Тилль срывается, стонет, хнычет, когда Иван приостанавливается, когда берёт его член в свою ладонь, массируя головку.  Этого вполне достаточно, чтобы Тилль кончил, позорно и открыто заскулив.  И этого вполне достаточно, чтобы Иван без прикосновений последовал сразу же за ним после обрывистого и случайно брошенного в пике удовольствия короткого и почти неразборчивого "Ваня!". Тилль возвращается на землю не сразу.  Отдышка и стучащее в ушах сердце преследуют его слабое бренное тело ещё минимум минуту.  В это время поцелуи не останавливаются, укусы с мягким урчанием – тоже.  Он очухивается в чужой зипке, голой попой на досках и спиной к груди Ивана. По его губе стекает слюна, которую заботливо вытирают языком. Тилль просто выжатый лимон. Но очень красный, крайне довольный и вдоволь заласканный выжатый лимон – уж точно получше одного высушенного Луки.  Эти явно не семь минут в раю можно признать абсолютно перевыполнившими изначальный план