Искаженное отражение

      Его рука легла на мою талию раньше, чем успела сообразить, что это вообще повод для паники. Холодные как лезвия пальцы замерли на изгибе ниже ребер, вжались в ткань куртки так, что почувствовала давление на кожу сквозь два слоя.       — Ребята, — выдавила я, и голос прозвучал так, будто я сдавала экзамен, к которому не готовилась. — Это Чосо. Чосо — это мои друзья. Юта, Нобара и Юджи.       Язык заплетался, имена скакали, как блохи. Я посмотрела на его вечно сонное лицо, как у кота, который разрешил себя погладить и теперь делает одолжение, что не царапается. Большой палец на моей талии медленно выписывал ленивые круги. Это движение, наверное, должно было что-то значить. Нежность? Привычку? По спине побежали мурашки, но совсем не те, от которых хочется улыбнуться, а другие — липкие, противные, от которых хочется стряхнуть с себя что-то невидимое, но въевшееся в кожу.       Чосо перевел взгляд с меня на них с той ленивой, брезгливой надменностью, которая превращала любое его движение в демонстрацию: «Вы — песок на ботинках».       Его зрачки проскользнули по лицу Нобары, как по пустому месту, даже не задержавшись. Я почти услышала, как скрипнули зубы Кугисаки — она не привыкла, чтобы ее так стирали из реальности. По Юджи — с легким недоумением.       А потом наткнулся на Юту. И застыл. Вечно расслабленные веки чуть приподнялись — как у человека, который разглядывает трещину на безупречном чертеже и теперь решает: замазать, вырезать этот кусок или перечеркнуть весь лист. Наступило довольно неловкое молчание, которое прервала Нобара:       — Ну привет, — ее привычная бравада, которую надевала, как бронежилет, перед каждой неудобной встречей. — А мы тебя себе представляли иначе. Ну, знаешь, с рогами и хвостом. Сиори так красочно описывала…       Чосо даже не посмотрел в ее сторону. Его глаза остались прикованы к Юте, как будто она была лишь досадным сквозняком.       — Жаль, — тем не менее, ответил он ей, и голос был таким же пустым, как белый лист. — Не оправдал ожиданий.       Потом все-таки на секунду перевел взгляд на Нобару. Медленно, с той же ленивой грацией, с какой сытый хищник скашивает глаз на мелкую добычу, которая сама выскочила на тропу.       — Но ты справишься, — добавил плоско.       Нобара сжала губы — я знала эту гримасу, за секунду до того, как Кугисаки кого-нибудь хоронит. Ее глаза метнулись ко мне: быстрый, колючий укол.       — Знаешь, Камо, — сказала она, и в голосе зазвенел металл, — Не всем нужно притворяться страшными, чтобы казаться интересными. Некоторые просто есть.       Чосо секунду (а может две) посмотрел на нее. Так, как смотрят на случайный предмет на дороге: ни интереса, ни желания обойти.       — Я не притворяюсь, Кугисаки. — сказал он сухо.       Все.       Нобара открыла рот. Я видела, как она перебирает варианты: «притворяешься», «еще как!», «твоя репутация говорит об обратном». Я почти слышала, как все это вертелось на ее остром языке. Но она не сказала. Потому что любое возражение теперь выглядело бы как попытка спорить с человеком, который даже не вступил в дискуссию.       Ее пальцы вцепились в лямку рюкзака. Губы сжались в нитку.       Чосо уже протянул руку. Юте. С улыбкой. Ладонью вверх — жест, который в другом мире назвали бы открыто дружеским. Но при виде этой мрачной, искусственной улыбки на его лице, которая даже не думала задеть глаза, я никогда не соглашусь насчет этого.       Юта посмотрел на эту руку, потом растерянно на меня. В его взгляде было что-то такое, от чего у меня сжалось сердце. Как у человека, который стоит на краю платформы и не знает, прыгать или ждать, пока поезд проедет.       Он неуверенно сделал шаг и протянул руку в ответ. Я не знала, с какой силой Чосо сжал его пальцы, но отчетливо увидела, как побелели костяшки, как судорожно дернулся его кадык, будто он пытался проглотить ком, который вдруг вырос в горле. Чосо держал его ладонь дольше, чем нужно.       — Юта, — произнес он низко и вязко, не сводя с него глаз. — Сиори говорила о тебе. Много.       Я видела, как напряглась тонкая, беззащитная шея Юты.       — Надеюсь, — и его голос сломался на первой же ноте, — Только хорошее?       Пальцы Чосо медленно разжались. Один за другим, будто не хотя. Бред. Мне показалось? Конечно, показалось. С чего бы ему не хотеть до кого-нибудь прикасаться…       — Да. Она говорила, что ты хороший друг, — сказал Чосо без эмоций. — Лучший.       Он выдержал паузу. Ровно столько, чтобы это слово повисло в воздухе. И добавил, все еще глядя в глаза:       — Рад, что у нее есть тот, кто заботится… пока рядом нет меня.       Он произнес это медленно, смакуя и пробуя на вкус каждое слово, как дегустатор, который знает, что этот напиток — неприятный, но находит в этом извращенное удовольствие.       Юта не нашел, что ответить. Он просто стоял, опустив руку, и смотрел куда-то в сторону плеча Чосо. Наверное, смотреть в глаза было выше его сил. А может, он просто боялся увидеть там то, что видел я — абсолютную, ледяную пустоту, которая не оставляет шанса.       Я покосилась на спокойное, сонное лицо Чосо, и в груди расползалось тягучее, противное чувство. Стыд? Унижение? Не за себя — за них. За то, как он играет в вежливость.       И тут вперед выступил мой солнечный, вечно улыбчивый друг, который всегда лез в драку с закрытыми глазами и верой в лучшее в каждом человеке. Юджи решил, что тишина затянулась и что именно ему под силу разрядить обстановку. А может ему было просто физически больно смотреть, как его друг не может найти слов.       — Они вообще как «не разлей вода», — сказал он, шагнув вперед, и тоже протянул руку. Широко улыбнулся — той самой своей улыбкой, которая заставляла верить, что мир не такой уж дерьмовый, раз в нем есть такие люди. — Приятно познакомиться!       Я заметила, как нервно дрожит его мизинец. Он всегда так делал, когда волновался. Маленькая, смешная деталь, которую я знала и любила. Сейчас она выглядела как сигнал бедствия — слабый, почти незаметный, но отчаянный.       Но Чосо посмотрел на него с той ленивой, брезгливой высоты, с которой смотрят на что-то, что не стоит даже пинка. И в нем не было даже презрения — презрение требует эмоций, признания, что объект достоин хотя бы капли чувств. Потом тупо перевел взгляд на меня.       Ладони Юджи быстро исчезли в карманах — глубоко, по самые фаланги. Он вдруг сдулся, как воздушный шарик, из которого медленно выходит гелий. Плечи ссутулились, подбородок уткнулся в воротник. И пока он смотрел в пол, я видела, как его мозг переваривает простую, но убийственную истину: тебя только что не заметили.       Пальцы Чосо переплелись с моими — сухие, прохладные, без единого лишнего нажатия. Как будто моя ладонь всегда была приложением к его, вроде насадки на пылесос.       — Идем, — сказал он без какой-либо интонации. Просто команда из одной кнопки, но я услышала подтекст. Громко, четко, как объявление в метро: «Ты хотела представить меня своим друзьям? Я представился. Шоу окончено. Уходим».       И, сука, я возненавидела его в этот момент. Не той красивой, кинематографичной ненавистью, от которой захватывает дух, а глухой, вязкой, как остывшая каша. За этот фарс, которого я так боялась. За то, что он не сделал ничего такого, к чему можно придраться. Ни грубости, ни открытой агрессии, но по сути просто вытер об них ноги, даже не заметив.       Внутри вспыхнула обида. За Юджи с его дурацким дрожащим мизинцем, который так и повис в воздухе не пожатым. За Нобару… Нобара, мать ее, у которой на любой случай припасена сотня ядовитых фраз, промолчала, потому что слов не нашлось. За Юту, который все еще смотрел на свою ладонь и тер большим пальцем то место, где ее коснулся Чосо. Как будто пытался стереть невидимое пятно.       Чосо уже потянул меня к выходу. Я дернулась — рефлекторно, как собака, которую ведут не в ту сторону. Хотела сказать что-то, объяснить, что они не должны выглядеть так, будто их только что пнули. Что я не…       Не успела. Он уже тащил.       Обернулась к ним на ходу и нацепила ту самую улыбку «у моего парня тяжелый характер, но он хороший, честно». Губы растянулись сами, мышцы лица вспомнили нужную позицию. Я в этом профи. «Он не специально, ребят. Он просто…»       Он просто мудак!       И я пошла за ним.       Мои пальцы — в его. Как у парочки из дорамы, которую я бы ни за что не стала смотреть. Только мы не влюбленные идиоты. Я, во всяком случае, в этот момент не чувствовала ничего, кроме глухой, раскаленной злости. Она пульсировала в запястье — там, где его большой палец касался вены. В кончиках пальцев, которые безвольно лежали в его ладони. В каждом шаге, который уносил меня от них.       И самое паршивое, я не вырывалась.       В лицо ударил колючий декабрьский воздух с привкусом выхлопных газов и мокрого асфальта. Не помогло. Внутри все еще дымилось. Перед глазами стояла картинка: широкая улыбка Юджи гаснет, как лампочка в подъезде, которую всем насрать менять. Взгляд Кугисаки, который проехался по Чосо с ног до головы, а потом уперся в меня с немым вопросом: «С этим? Ты серьезно? С этим куском говна?» И лицо Юты — бледное, потерянное, когда он первым отвел глаза.       Сердце долбило где-то у основания черепа тяжелыми, сбивчивыми ударами, как будто кто-то забивал гвозди прямо в мою голову изнутри.       Я шла за ним, глядя в его затылок. В этот вечно растрепанный пучок, из которого лезли пряди, как будто он специально их не прибирал, чтобы бесить меня даже этим. Ненавидела его походку. Ненавидела то, как уверенно он выглядит со спины, будто весь мир проложен по его личным координатам.       Он открыл дверь машины и кивнул на сиденье коротким, хозяйским кивком: «Залезай. Прогулка окончена».       Залезла. Ну а что делать? Стоять тут на парковке с пылающим лицом и сжатыми кулаками, пока мимо текут студенты, а ребята на крыльце смотрят и делают выводы? Нет уж. Лучше в клетку, но без свидетелей.       В салоне пахло кожей и химией. Запах, который уже стал фоном моей жизни — как рингтон будильника, который ненавидишь, но без которого не просыпаешься.       Смотрела на его расслабленные руки на руле. Такие чужие, будто ничего не произошло.       — Ты злишься, — сказал он, не глядя в мою сторону.       Я промолчала. Пока промолчала. Потому что если бы открыла рот, оттуда бы вырвалось что-то нечленораздельное.       — На меня, — уточнил он с той же спокойной уверенностью, с какой называют цену в магазине.       И вот это вот последнее, ебучее уточнение сорвало последний мой стоп-кран. Все, что копилось с того самого ледяного «но ты справишься», с того момента, как он посмотрел сквозь Юджи, как выжал из Юты жалкое «надеюсь, только хорошее», — все это рвануло наружу одним грязным, горячим комом.       — Ты… ты вообще офигел, Камо?! — голос сорвался на хрип, как старая кассета, которую зажевало на самом важном месте, но я уже неслась, не могла остановиться. — Они — мои друзья! Ты не имеешь права так с ними обращаться! Юджи тебе руку протянул, понимаешь? Протянул! Как нормальный человек нормальному человеку! А ты… ты даже не посмотрел. Ты его просто… просто сделал вид, что не заметил!       Дышала ртом, потому что нос уже сдался. Где-то там, в пазухах, застрял ком размером с кулак, и воздух приходилось заглатывать, как рыба на берегу. Легкие горели, будто я пробежала марафон.       — А Нобара? Она пыталась шутить. Неудачно, но пыталась! Она вообще-то ради меня старалась, понимаешь? А ты ей… что это вообще было? «Но ты справишься»? Ты специально хочешь, чтобы они подумали, что я встречаюсь с конченым шизиком? С куском говна, который даже не умеет делать вид, что он человек?       Запнулась. Слова кончились, но внутри все еще дымилось.       Чосо плавно перестроился в левый ряд. Спокойно, как будто мы не ссорились, а ехали на воскресный шопинг. В салоне только мерный, занудный щелчок поворотника и мое сбитое, хриплое дыхание. Против его ровного, размеренного, как у человека, который только что вышел из медитации. Будто он не пытался разрушить мою социальную жизнь одним своим присутствием.       Только мне от этого спокойствия хотелось выть.       Потом он наконец повернул голову. Посмотрел на меня своим вечно скучающим взглядом. Тем самым, от которого обычно хочелось закричать, но сейчас захотелось просто блевануть. Прямо на приборную панель. Или на него.       — Это все? — спросил он так ровно, будто я только что не выплеснула ему в лицо ведро помоев.       Я замерла. Внутри что-то щелкнуло и отключилось. Он что, реально хочет одной этой фразой превратить мою ярость в детский лепет? В каприз? В нечто, что можно просто… закрыть и забыть? Как вкладку в браузере?       Чосо уже отвернулся к дороге.       — Твои друзья — не мои, — бросил он через плечо, даже не глядя. — Я не обязан им нравиться.       — Но ты мог бы хотя бы…       — Что мог бы? — перебил он без единой эмоции. Как будто зачитывал инструкцию к пылесосу. — Сделать вид, что они для меня что-то значат?       Пальцы на руле чуть сжались. Единственное движение, которое выдало, что он вообще здесь, а не где-то в параллельной вселенной, где нет истеричных девушек с биполяркой.       — Не собираюсь притворяться, Сиори. Ни для них. Ни для тебя.       Пауза. Я пыталась переварить это, пока он втискивался в ряд перед светофором. Мысли метались, как стая перепуганных воробьев. Он что, сейчас выставляет себя благородным рыцарем правды?       — На что именно ты злишься? — продолжил он тем же тоном. — На то, что я не надел маску? Или на то, что ты сама ее носишь?       Светофор. Красный. Он повернулся ко мне.       — Не устала притворяться перед всеми? — в его глазах не было ни насмешки, ни злости. Только холодное, чистое любопытство, как у натуралиста, разглядывающего редкий вид плесени. — Со мной ты настоящая. Ты сама это чувствуешь. Знаешь. И ты злишься, что я был настоящим с ними?       Его взгляд скользнул по моему лицу — быстро, оценивающе. Нагреется пробирка или нет?       — Или думаешь, твои друзья заслуживают фальшивку?       Я зависла. По его логике — а она, сука, всегда была идеальной, как его дурацкие чертежи, — выходило, что я злюсь на него за то, что он… существует.       Бред. Полный бред. Но контраргумент, который мог бы разбить эту конструкцию, где-то потерялся. Может, завалился за подкладку сознания. Может, его и не было никогда?       Чосо уже смотрел на дорогу. Загорелся зеленый и машина плавно тронулась с места.       А я осталась сидеть с этим вопросом, который разъедал изнутри, как кислота. Огни города за окном растеклись в длинные грязные полосы. В горле стоял ком, но плакать не хотелось. Хотелось просто… исчезнуть. Или чтобы он исчез. Или чтобы я перестала думать.       Но ни того, ни другого, ни третьего не происходило. Реальность, как обычно, решила, что мои внутренние драмы — не повод отменять шоу.       Потому что когда мы подъехали к дому, у ворот уже стояла та самая зеленая тачка цвета детской неожиданности, только неожиданность эта была с гнильцой.       Чосо, конечно, даже бровью не повел. Припарковался рядом с этим недоразумением так, будто парковался рядом с мусорным баком, заглушил двигатель. Тишина в салоне стала вдруг слишком громкой — как будто сам воздух знал, что сейчас будет что-то неприятное.       Он повернулся ко мне, и в его скучающем взгляде было что-то… не знаю. Установка параметров?       — Сразу заходи в комнату. Я позову на ужин.       Не ответила. Просто вышла из машины, чувствуя, как внутри ворочается что-то тяжелое и липкое. Он что, прячет меня? От Махито? Серьезно? Меня — от этого ходячего пакета с токсичными отходами? С одной стороны — унизительно. С другой — и слава богу. Потому что этот урод был последним, с кем мне хотелось пересекаться сегодня. Да и вообще когда-либо.       Мы вошли в дом. Чосо шагал впереди — ровно, спокойно, как будто не было ни ссоры в машине, ни моего сорванного голоса, ни этого дурацкого зеленого пятна у ворот. Я плелась сзади, считая ступеньки и пытаясь понять, в какой момент моя жизнь превратилась в дешевый триллер про девушку, которую прячут от местного психопата. Хотя, если подумать, местных психопатов тут было два.       И с одним из них я спала.       На первом этаже Махито не оказалось. В мастерской — тишина, на кухне — никого, только одинокая кружка в раковине, из которой торчал пакетик чая, как утопленник. «Наверное, в своей комнате», — подумала я, поднимаясь за Чосо по лестнице. Железные ступени холодили ноги даже сквозь носки, и каждый мой шаг отдавался противным скрежетом.       И, конечно, он услышал. Дверь его спальни открылась ровно в тот момент, когда я поравнялась с ней. Махито вышел в коридор, полностью в уличной одежде: куртка, шапка, надвинутая почти на глаза, шарф, обмотанный вокруг тощей шеи так, будто он собирался не на улицу, а на секретную миссию по захвату мира.       Собранный. Почти… нормальный. Если не считать того, что от него все равно веяло чем-то неправильным — как от старой мясной лавки, которую давно закрыли, но запах остался.       Он замер в проеме, и разноглазые глаза тут же впились в меня. Как два грязных пальца. Рот растянулся в улыбке, той самой, от которой у меня в прошлый раз внутри все сжалось в комок.       Сейчас он не был под кайфом. Зрачки нормального размера, движения не дерганые. Но от этого стало только хуже. Потому что теперь его интерес ко мне выглядел не как пьяный бред, а как что-то осознанное. Просчитанное.       Не успел он открыть рот в мою сторону, как Чосо сделал шаг. Всего один. Просто встал между мной и Махито — не загораживая полностью, но смещая фокус. Его спина в черной куртке стала стеной. Я не видела его лица, но увидела, как Махито мгновенно перевел взгляд на него. Улыбка застыла.       Махито медленно моргнул, точно ящерица. Потом кивнул — коротко, почти незаметно, и его взгляд на секунду снова метнулся ко мне. «Я тебя запомнил. Ты здесь. Под кожей моего шефа. Интересно…»       Чосо взял меня за локоть и повел дальше по коридору. К нашей двери. Я не оглядывалась, но спиной чувствовала, как Махито стоит и смотрит нам вслед. Его молчание было громче любого слова.       Чосо открыл дверь, пропустил меня внутрь и закрыл дверь. Щелчок замка прозвучал как точка в конце предложения. Я бросила рюкзак на пол. Туда, где он всегда валялся, образуя с другими вещами живописный натюрморт «Крах организованности». Сама рухнула на кровать лицом в подушку. Пружины жалобно скрипнули, принимая мое безвольное тело.       Я лежала и слушала их шаги. Они двигались от одной двери к другой. То в спальню Махито, то обратно, то к лестнице. Я пыталась разобрать слова, но слышала только обрывки — низкий, вибрирующий голос Чосо и что-то шипящее в ответ. Они перешептывались… И от этого стало как-то жутко и гадко. Как будто два хищника обсуждали, как делить добычу, и не хотели, чтобы добыча слышала подробности.       Потом хлопнула входная дверь. И через минуту — рев. Двигатель спортивной тачки Махито взвыл, как раненый зверь, и сорвался с места. Визг шин по асфальту.       Он уехал, а я выдохнула. Оказывается, все это время я не дышали. Легкие горели, как после долгого бега. Рука сама потянулась к телефону. Экран засветился, и я увидела то, что боялась увидеть и на что надеялась одновременно.       Чат «Группа выживания на потоке» горел. Сорок семь сообщений. Я пролистнула вверх, к началу. Они начали писать почти сразу, как мы ушли.       Нобара: > ЭТО ЧТО БЫЛО??? @Сиори > ОН РЕАЛЬНО ТАКОЙ ИЛИ КОСПЛЕИТ КОЗЛА?       Пупс: > Мне кажется, я ему не понравился 😅       Нобара: > ТЕБЕ КАЖЕТСЯ??? > ОН ТЕБЯ ПРОСТО НЕ ЗАМЕТИЛ. > ТЫ ДЛЯ НЕГО БЫЛ КАК МУХА НА СТЕКЛЕ. > МУХА, ЮДЖИ!       Пупс: >Но мух хотя бы замечают, чтобы прихлопнуть…🥲       Нобара: > Ой, ну извини. Ты был ПЫЛЬЮ🤨 > Пылью на стекле, которую даже лень протирать.       Юта: > Ребят, давайте без этого. @Сиори, если ты это читаешь — мы не злимся. > Просто… это было неожиданно.       Нобара: >«НЕОЖИДАННО»??? 😳 > ЮТА, ТЫ СЕЙЧАС СЕРЬЕЗНО? > ОН РУКУ ТЕБЕ ЖАЛ КАК БУДТО ПРИМЕРЯЛСЯ, КУДА НОЖ ВОТКНУТЬ😤 >А ТЫ: «нЕоЖиДаНнО».       Юта: >Он просто… >Напряженный. >Может, у него были причины.       Нобара: >ПРИЧИНЫ У НЕГО БЫЛИ. НАЗЫВАЮТСЯ «Я ПСИХ». >И СИОРИ ТОЖЕ ХОРОША. СТОИТ, УЛЫБАЕТСЯ, КАК БУДТО ВСЕ НОРМАЛЬНО.       Пупс: >Может, она правда его любит?       Нобара: >СКОРЕЕ ОН ЕЕ ГИПНОТИЗИРУЕТ. >Я УВЕРЕНА.       Юта: >@Нобара, прекрати🤦🏻‍♀️ >@Сиори, если что — мы на связи. Правда. В любое время. >Я* на связи. >🫶🏻       Я смотрела на эти сообщения и чувствовала, как внутри что-то медленно отпускает. Не до конца. Узел все еще был там, в груди, тугой и противный. Но они хотя бы… не объявили мне бойкот. Не стали писать «ты выбрала его, а не нас».       Они просто… испугались. За меня. И это было одновременно и облегчением, и новым грузом. Потому что теперь я знала точно: они видят то же, что и я.       Чосо — не норма. Чосо — красный флаг размером с небоскреб. Но я все еще здесь. И они все еще ждут, когда я очнусь.       Я набрала короткое, как выдох:

>Я в порядке. Правда. Спасибо, что не послали меня нахер 💔

      Ответы посыпались сразу. Нобара — стикер с котиком, который закатывает глаза. Юджи — смайлик с поднятым большим пальцем. Юта — просто: >Мы тебя любим. Помни😘.       Я смотрела на его слова и чувствовала, как внутри что-то саднит. Не больно, а скорее как содранная коленка, которую забыла обработать перекисью.       И в ту же секунду, будто у него в голове был таймер «ровно две минуты на сопли», из-за двери раздалось:       — Ужин.       Одно слово без намека на то, что совсем недавно я орала на него в машине, а он методично разбирал мои аргументы, как конструктор. Просто «Еда готова. Твое присутствие требуется».       Слезла с кровати. Ноги гудели то ли от усталости, то ли от того, что тело отказывалось идти туда, где снова придется сидеть напротив него и делать вид, что мы не на грани чего-то. Но желудок, предатель, уже урчал, напоминая, что последний раз я ела в столовой, а это было примерно вечность назад.       Чосо стоял у плиты и помешивал что-то на сковороде. Я мельком глянула: рис с яйцом и нарезанные кружочками огурцы — ровно, как по линейке. «Он что, транспортиром их мерил?»       Села не на свой обычный стул, а на тот, что ближе к двери. Тактическое отступление. Телефон лег экраном вверх — мой щит, мой меч, мой единственный канал связи с миром.       Чосо поставил передо мной тарелки. Все аккуратно, как в ресторане. Сам сел напротив. Я чувствовала его взгляд — он не сверлил, не давил, просто… лежал на мне.       Я демонстративно уткнулась в телефон. Переписка с ребятами все еще горела. Нобара прислала еще один стикер — на этот раз котик с бейсбольной битой: >Если что я 💪🏻.       Усмехнулась, и тут же поймала себя на том, что уголки губ ползут вверх. Прямо в этой ледяной тишине. Пофиг… Быстро сделала селфи, пока он не заметил. Ну, точнее, пока не подал виду, что заметил. Высунула язык, скорчила ту самую рожу, которую всегда слала ребятам, когда хотела сказать «я жива, отстаньте». Отправила в чат. Ответ от Нобары пришел почти мгновенно: >Выглядишь как после допроса. >Он тебя что, супом пытает?       Хмыкнула. И тут же почувствовала, как воздух в кухне стал плотнее. Подняла глаза. Чосо смотрел на меня, но не с тем ленивым, скучающим превосходством, к которому я почти привыкла. Иначе. Его взгляд был… напряженным. Между бровей залегла тонкая складка — у нормальных людей это называется «нахмурился», у Чосо — «система обнаружила аномалию». Пальцы замерли на палочках, хотя он только что подносил рис ко рту. Он смотрел на мой телефон. Потом на мое лицо. Потом снова на телефон.       И молчал.       Медленно отложила трубку экраном вниз, будто сдавая оружие. Взяла палочки и начала есть. Ужин был теплым, в меру соленым, идеальным — и от этого бесил еще больше. «Он даже в готовке не ошибается. Нигде. Ни в чем. Ходячее совершенство с эмоциональным диапазоном дверной ручки».       Мы ели в тишине. Только звуки: палочки о край тарелки, хруст огурца, мой собственный пульс в ушах. Доела первой. Встала. Чашка, тарелка, палочки — все осталось на столе. Сегодня моя очередь мыть посуду. Я знала это, потому что мы установили это дурацкое правило еще в выходные: «ты готовишь — я мою, и наоборот».       Домашний уют, мать его.       Но сегодня — нет. Пусть знает. Пусть видит.       Развернулась и пошла к лестнице, чувствуя его взгляд спиной. Но он ничего не сказал. Только тишина, которая становилась все тяжелее с каждой ступенькой наверх.       В спальне стянула с себя одежду и бросила на пол (пусть валяется, плевать), завернулась в полотенце и пошла в душ. Горячая вода ударила по плечам, по спине, по лицу — я стояла, закрыв глаза, и представляла, как весь этот день стекает в слив. Ссора в машине. Его ледяное спокойствие. Взгляд Махито. Сообщения от ребят. Его напряженный взгляд за ужином.       «Что он там высматривал? Ревновал к Юте? К Нобаре? К тому, что у меня есть кто-то, кроме него?»       Я выключила воду, вытерлась, натянула его старую футболку, которая всегда пахла им, и я ненавидела, что мне это нравится. Волосы оставила мокрыми — пусть подушка намокнет, насрать.       И тут я услышала. Сначала — ритмичный, глухой удар. Потом еще. И еще. Металлический скрежет, потом снова удары. Это доносилось снизу, из тренажерки. Точнее, из комнаты напротив мастерской, куда никогда не заходила, но знала, что она там есть.       Чосо бил по груше. Не так размеренно, как бьют для разминки. Он вколачивал удары. Я слышала это даже сквозь стены: злые, без пауз на отдых. Кожаные перчатки встречались с кожей груши снова и снова, и этот звук отдавался где-то в моей собственной груди. «Он злится? На меня? Он реально злится. И не говорит ни слова».       Легла в кровать, натянула одеяло до подбородка и уставилась в потолок. Звуки снизу не стихали. Удар. Еще удар. Пауза — и снова серия, быстрая, как пулеметная очередь. Закрыла глаза. И под этот ритм, под этот глухой, злой стук, я начала проваливаться в сон. Последняя мысль перед тем, как сознание окончательно провалилось в черную, вязкую пустоту, была странной — почти нежной в своей идиотской простоте. «Он настолько разозлился на меня, что ему приходится снимать напряжение в тренажерке? Он не может ударить меня. Поэтому бьет грушу? И это… что? Комплимент?» Я даже успела беззвучно хмыкнуть в подушку, прежде чем отключиться.       Проснулась от голоса, который просочился в сон, сначала как далекий гул, который мозг еще пытается вписать в сюжет сновидения. Но когда разобрала голос, сон слетел мгновенно, как простыня с голого тела.       Чосо. Где-то внизу. Он говорил по телефону.       Распахнула глаза. Серый, еще робкий свет из окна. Декабрьское утро не торопилось вступать в свои права. Пальцы сами нашарили телефон на тумбочке. Экран вспыхнул, и я зажмурилась, как вампир, которому в лицо сунули распятие.       06:12.       «Он все еще не спит? Или уже проснулся?» Второй вариант был почти нормальным — мало ли, жаворонок, бывает. Но первый… Первый означал, что он провел в тренажерке всю ночь. Что та злость, которую слышала в ударах по груше, никуда не делась. Что она еще в нем, и он не лег спать, потому что не мог.       Шаги. На лестнице. Ближе.       Швырнула телефон обратно на тумбочку. Кажется, экраном вниз, кажется, с глухим стуком, который, кажется, слышно было даже на первом этаже. Зажмурилась. Сделала ровное, глубокое дыхание, как у человека, который спит сном праведника, а не у девушки, которая только что поняла, что ее парень, возможно, психопат с бессонницей, вызванной ею же.       Дверь не слышно открылась. Я не видела, но почувствовала. Мягкие, босые шаги прошли к изножью кровати.       Остановились.       Я слышала, как он стягивает футболку. Ткань зашуршала, потом раздался влажный шлепок — мокрая от пота вещь упала на пол. «Фу, он что, даже не вытерся?» Следом — звук растягиваемой ширинки и спадающих штанов. Затем — еще один шорох, более тихий, интимный. Ткань боксеров скользнула упала на пол. Я не видела, но картинка в голове сложилась сама: его обнаженное тело, разгоряченное после часовой (или сколько там?) тренировки, влажные волосы, прилипшие ко лбу и шее, напряженные мышцы, не успевшие остыть.       Он стоял там, в полумраке, и я кожей чувствовала его взгляд. Он смотрел на меня. Не двигался. Просто смотрел. Наверно с минуту…       «Сейчас пойдет в душ. Сейчас развернется и пойдет в душ. Сейчас…»       Матрас прогнулся под его весом — сначала у края, потом ближе. Все еще горячее после тренировки, тело прижалось к моей спине. Не вплотную, но достаточно, чтобы я почувствовала жар. Рука нагло и уверенно скользнула под одеяло. Пальцы легли на талию, сжались в знакомом, собственническом жесте, и потянули меня к себе. Зад уперся в его пах, и я замерла, перестав дышать.       Сердце пропустило удар. Потом еще один. И понеслось — гулко, быстро, как будто пыталось наверстать упущенное.       — Просыпайся, — прошептал он.       И невесомо поцеловал за ухом. Туда, где даже легкое касание отдается мурашками по всему позвоночнику. И от этого контраста — моего страха, его разгоряченного тела, этого ласкового шепота и поцелуя — внутри что-то оборвалось. Страх не ушел. Он просто отступил на шаг назад, уступая место кое-чему другому.       — Пусти, — прошептала в подушку. Голос прозвучал совсем не так, как должен звучать голос девушки, которая злится. Скорее как голос девушки, которая пытается убедить себя, что злится.       — Нет.       Рука поползла вверх по ребрам, задерживаясь на каждой впадине. Пальцы властно накрыли грудь, сжали. Я почувствовала, как сосок предательски твердеет под его ладонью. Потом рука скользнула выше, к плечу. Зацепила пальцами ворот моей футболки и потянула вниз, оголяя плечо. Ткань податливо сползла, открывая кожу.       Горячий, влажный язык коснулся того места, где шея переходит в плечо, и провел влажную линию вверх — к уху. Медленно. Я закусила губу, чтобы не издать ни звука, но дыхание уже сбилось, превратилось в короткие, рваные выдохи, которые он, конечно, слышал.       Пальцы медленно сдвинулись ниже. Резинка моих трусов натянулась, впилась в кожу на бедрах, а потом с тихим, стыдным шорохом поползла вниз. Он стягивал их одной рукой — нагло, по-хозяйски, не спрашивая. Ткань скользнула по коленям, и я даже приподняла таз, помогая ему, хотя клялась себе, что не буду. Трусы упали куда-то в ноги, и холодный воздух коснулся самой влажной части меня. Стыд, остатки обиды и возбуждение смешались в один горячий, пульсирующий ком, от которого перехватило дыхание.       Поцелуй. Снова за ухом. Его член, уже твердый и горячий, уперся в меня. Он не двигался. Просто прижимался, давая почувствовать.       И мое тело, блять, ответило.       Без моего согласия. Позвоночник сам прогнулся, вжимаясь в него плотнее, и я ненавидела этот животный, тупой рефлекс, который кричал громче любого здравого смысла: «Ближе».       Он удовлетворенно выдохнул мне в затылок, что было похоже на смешок. Рука сжалась на моем бедре, притягивая еще ближе, хотя ближе уже было некуда.       И я лежала, зажмурившись, вцепившись пальцами в край подушки, и ждала. Чего? Сама не знала. Того, что он продолжит? Того, что остановится? Того, что я наконец найду в себе силы оттолкнуть его?       «Кого я обманываю. Я не оттолкну. Я никогда не отталкиваю его. Потому что…»       Мысль оборвалась. Потому что губы снова коснулись моего плеча, и думать стало невозможно. Тело существовало отдельно от мозга, который, кажется, уже болтался где-то под потолком, бессильно наблюдая, как его обладательница превращается в одну сплошную зону эрогенного бедствия.       Он мучил меня. Методично, как умеет только он — без спешки, без суеты, с той выверенной точностью, которая превращала меня в лужицу. Длинные пальцы скользили по внутренней стороне бедра — вверх, почти до самого края, и обратно. Снова и снова. Как будто он чертил невидимую линию, которую нельзя пересекать. Горячий член упирался между ягодиц, но не входил — просто лежал там, напоминая о себе каждым моим невольным движением. А я не могла не двигаться. Мои бедра жили своей жизнью — подавались назад, искали трения, умоляли без слов.       Он целовал. Плечо, шею, за ухом, снова плечо — влажно, с языком, оставляя дорожки, которые остывали на сквозняке и заставляли дрожать. Его дыхание было ровным, глубоким — в отличие от моего, которое превратилось в какой-то сдавленный, жалкий хрип. Я вцепилась пальцами в его затылок, не давая отстраниться.       — Сколько? — вдруг спросил он.       Шепотом. Прямо в ухо. Большой палец в это время выписывал ленивые круги по моему животу, чуть ниже пупка, и мой мозг, занятый совершенно другими процессами, не сразу понял вопрос.       — Что? — выдохнула я.       — Сколько у тебя было партнеров, — спросил он. — Отвечай.       И тон. Этот гребаный тон, собирающий данные. Как будто его интересовало не мое сексуальное прошлое, а то, сколько раз я пересдавала сопромат. Наглые пальцы тем временем скользнули ниже, к лобку, замерли там, не касаясь самого главного — просто напоминая, что он может в любую секунду, но не будет. Пока не захочет.       — Один… — выдохнула я. — Один раз…       Пауза. Губы коснулись мочки уха, дыхание обожгло кожу.       — Когда?       Я зажмурилась. Воспоминание, которое я старательно запихала в самый дальний угол сознания, накрыло с головой — липкое, стыдное, с запахом дешевого алкоголя и чужого пота. Одноклассник, чье лицо я почти стерла из памяти.       — На выпускном, — прошептала я дрожащим голосом.       Его рука наконец сдвинулась ниже. Пальцы коснулись влажных складок — почти невесомо, и я всхлипнула, подаваясь бедрами навстречу. Он тут же убрал руку. Вернул на живот. Наказание за нетерпение.       — Как его звали?       Блять. Зачем ему имя человека, которого я сама не хочу помнить?! Мотнула головой, уткнувшись лицом в подушку.       — Перестань…       — Как. Его. Звали.       Пальцы снова коснулись меня. На этот раз чуть увереннее, раздвигая складочки, находя ту самую точку, от которой перед глазами вспыхнули белые искры. Я застонала, не сдерживаясь, и тут же закусила губу до боли.       — Не помню! — выпалила я. — Правда не помню. Кажется, Кенджи… не помню!       Он хмыкнул. И в этом хмыке мне послышалось что-то вроде удовлетворения. Палец начал двигаться. Медленно, по кругу, с нажимом ровно на грани между «приятно» и «невыносимо». Я вцепилась в его волосы сильнее, чувствуя, как внутри все сжимается в тугой, пульсирующий узел.       — Ты кончила?       Вопрос прозвучал почти буднично. Палец скользнул внутрь на одну фалангу, не больше, и замер. Я захныкала как ребенок, у которого отняли игрушку.       — Нет, — выдохнула я. — Не кончила.       — Почему?       Его голос стал тише. Интимнее. Палец двинулся глубже. Стенки жадно сжались вокруг него, пытаясь удержать. Позвоночник выгнулся дугой, бедра сами насаживались на его руку, и мне было уже плевать, как это выглядит.       — Потому что… — слова давались с трудом, между всхлипами и стонами. — Потому что было больно. И… не так. Не так, как…       Замолчала. Потому что продолжение было слишком очевидным. «Не так, как с тобой». И он это понял.       Палец вышел с отвратительно издевательской нежностью, и снова замер на клиторе. Я была мокрой, горячей, дрожащей, готовой умолять. Он прижался губами к моему плечу, просто касаясь, и я почувствовала, как его губы растягиваются в улыбке.       — А со мной? — прошептал он. — Со мной ты кончаешь. Каждый раз.       Член снова скользнул между моих бедер. Влажно, легко, потому что я уже текла, как последняя… кем бы я там ни была. Он не входил. Просто водил там, дразня, и я сломалась. Рука метнулась вниз, накрыла его руку и требовательно прижала к себе, вжимая пальцы в пульсирующую плоть. Я хотела, чтобы он чувствовал, насколько я мокрая, насколько готова для него.       И дыхание на моем затылке наконец стало тяжелее.       — Да… — выдохнула я. — Да, только с тобой. Пожалуйста…       Он не ответил. Только притянул меня еще ближе, и я почувствовала, как головка члена упирается во вход — горячая, твердая, обещающая. Но он не двигался. Ждал.       — Пожалуйста — что? — его дыхание сбилось.       Издевался, и я ненавидела его за это, но еще больше ненавидела себя за то, что готова была сказать что угодно. Лишь бы он наконец…       — Пожалуйста, — прошептала я. — Чосо. Хочу тебя…       И он вошел. До самого конца, заполняя всю эту пустоту, которая, оказывается, была внутри меня все это время. Я застонала, не сдерживаясь, не прячась. Его бедра начали медленно двигаться. Глубоко, с той точностью, от которой у меня каждый раз сносило крышу. Он входил до конца и выходил почти полностью, растягивая удовольствие.       А потом он начал издавать звуки. Не те сдержанные выдохи, которые я слышала раньше, когда он позволял себе ровно столько, сколько нужно для поддержания образа. А низкие, густые, с хрипотцой, как будто вырванные из самой глубины его грудной клетки помимо воли. Бедра дернулись резче, пальцы на моем бедре сжались до синяков, и этот звук… Этот его чертов, невозможный, человеческий звук стал последней каплей.       Меня накрыло. Так скоро. Все внутри сжалось в одну пульсирующую, ослепительно яркую точку, а потом взорвалось, разлетаясь горячими осколками по всему телу. Я закричала и мои внутренние мышцы судорожно сжались вокруг его члена, вытягивая из него новый, еще более сломанный стон. Бедра дрожали, спина выгнулась дугой, пальцы вцепились в простыню так, что ткань затрещала. Это было долго. Дольше, чем обычно. Как будто тело решило, что раз уж он потерял контроль, то и мне можно. Я кончила громко.       Он перевернул меня на спину одним движением, как переворачивают страницу в книге, которую давно знают наизусть, но все еще любят перечитывать. Ноги сами обвили его талию, притягивая его ближе. Он вошел снова, до упора. Вскрикнула уже в его губы, потому что он накрыл мой рот своим.       Поцелуй был жадным, мокрым, с привкусом соли и его пота. Язык ворвался внутрь, сталкиваясь с моим, и мы дышали одним воздухом на двоих — горячим, спертым, пропитанным нашими запахами. Я снова оказалась на грани, меня трясло, и в какой-то момент, когда его бедра вбивались в меня особенно глубоко, я не выдержала, вцепилась зубами в его нижнюю губу. Не специально. Просто животный рефлекс, рожденный где-то в самой глубине позвоночника, куда не добираются ни стыд, ни здравый смысл.       Он резко дернулся. Как от удара током. Голова отшатнулась назад, и я увидела, как по его подбородку побежала тонкая алая струйка. Штанга в нижней губе, которую я столько раз рассматривала, трогала языком, ненавидела и обожала одновременно, она вырвала кусочек плоти. Кровь смешалась с нашей слюной, и во рту стало по-настоящему солоно, с металлическим, горьковатым послевкусием.       — Блять, — выдохнула я, распахивая глаза. — Чосо, я…       Он не дал договорить. Снова впился в мои губы. Теперь уже с кровью, со вкусом железа, с этой чертовой дыркой в губе, из которой откровенно сочилось. Его язык скользнул по моим зубам, по нёбу, и я почувствовала, как его кровь становится моей. Как мы смешиваемся не только телами, но и этой соленой, горячей, живой жидкостью. Он низко застонал в поцелуй, и его бедра задвигались с новой силой, как будто боль только подстегнула его. Как будто он ждал этого. Хотел.       — Моя, — выдохнул он мне в губы, и его голос дрогнул. — Только моя.       — Чосо… — всхлипнула я.       И когда наши взгляды встретились — по-настоящему, без масок, без защиты, — это случилось. Он толкнулся в последний раз, глубоко, до самого предела, и я почувствовала, как его член пульсирует внутри меня, и как горячая волна разливается где-то в самой глубине меня самой. Его лицо исказилось чем-то запредельным. А я не могла отвести взгляд от этого зрелища — от его потерянного, обнаженного лица, от того, как он кончает во мне, глядя мне в глаза, — меня накрыло второй раз. Не так резко, как в первый, но глубже. Тягуче. Как будто все мое тело стало одним сплошным нервом, который вибрировал в унисон с его.       Его лоб прижался к моему, дыхание смешалось — горячее, сбитое, общее. Его тело, напряженное до предела секунду назад, обмякло и рухнуло на меня всем весом.       Мы лежали, глядя друг другу в глаза. Его зрачки были огромными, почти черными, и в них отражалась я.       Он не отводил взгляд.       Я тоже.       И в этой тишине, под аккомпанемент нашего сбитого дыхания, было что-то такое… невыносимо интимное. Как будто мы только что занимались не сексом, а признались друг другу в том, в чем никто из нас не признается вслух.       И да, он был тяжелым. Очень. Но я не хотела, чтобы он двигался.       Рука сама поднялась и легла на его затылок. Пальцы зарылись в мокрые пряди, что вечно торчали во все стороны, как будто он специально их не расчесывал, чтобы бесить человечество, и начала медленно и почти лениво перебирать их, пропуская между пальцев, распутывая мелкие узелки, которых он, конечно, не замечал. Он замер. Буквально — перестал дышать на пару секунд. А потом я почувствовала, как его плечи расслабляются. Как напряжение, которое держало его тело в стальном каркасе всю ночь (или всю жизнь?), медленно уходит.       «Ему реально нравится. Как коту. Огромному, важному коту, который делает вид, что ему плевать, но на самом деле млеет, когда его чешут за ухом».       Я едва не фыркнула от этой мысли, но сдержалась. Не хотелось разрушать момент. Его пальцы нашли мою свободную руку, что безвольно лежала на простыне. Он начал перебирать их. Нежно. Почти рассеянно. Подушечка к подушечке, фаланга к фаланге, как будто он изучал мою ладонь заново, запоминал каждую линию. Его большой палец провел по костяшкам, задержался на ногте, скользнул обратно. Это было так… странно. Так не по-чосовски. И от этого внутри разливалось что-то теплое и совершенно неуместное.       — У меня сегодня три пары, — прошептала я в его волосы.       Он не ответил. Только его пальцы чуть сжались вокруг моих.       — У меня шесть, — сказал он наконец. Голос был глухим, приглушенным моей кожей.       — Шесть? — я фыркнула, на этот раз вслух. — Тебе вообще нужен сон? Или ты заряжаешься от розетки, пока я не вижу?       Он промолчал. Но я почувствовала, как его губы дрогнули на моей шее, намек на улыбку.       — Я пойду гулять с друзьями после пар, — добавила я, глядя в потолок. — Хочу с ними кофе попить. В том кафе, где официант на меня пялился. Помнишь? Может, даже улыбнусь ему. Дважды. Или трижды…       Тишина. Его пальцы замерли на моей ладони.       — Шучу, — быстро сказала я. — Просто кофе. С Нобарой. И Ютой. И Юджи. Обычная студенческая жизнь, знаешь ли… Разговоры обо всем, сплетни, жалобы на препода. На тебя… Никаких официантов. Обещаю.       Он продолжил молчать. Надолго. Я уже решила, что он уснул — или включил режим «игнорировать болтовню», — когда его голос разрезал тишину:       — К семи будь в общаге.       Я моргнула. Переварила.       — В смысле — к семи? Мне в общагу самой добираться? На метро? Пешком через полгорода, потому что я потратила последние деньги на кофе?       Он приподнял голову и посмотрел на меня. Взгляд — все еще сонный, но уже с той самой, знакомой сталью.       — К семи будь в общаге, — повторил он. — Деньги на такси скину.       Мягкий, почти ласковый по форме, но приказ. И я, конечно, кивнула. Потому что спорить с ним после такого секса — все равно что требовать возврат денег за подарок, который тебе безумно понравился. Бессмысленно и неловко.       Он снова уткнулся лицом в мою шею, и через минуту его дыхание стало ровным, глубоким. Заснул. Прямо на мне. Тяжелый, горячий, пахнущий сексом и потом. И я лежала, гладила его волосы, думая о том, что мой парень — ходячий парадокс. Может трахать меня так, что я забываю собственное имя, а через пять минут выдавать распоряжения в приказном тоне. Может перебирать мои пальцы с нежностью, от которой щемит в груди, и тут же напоминать, кто здесь главный.       И самое печальное — мне нравилась вся эта гремучая смесь его холода и его жара. Его власть и его редкие, почти неуловимые проявления… чего? Человечности? Слабости? Не знаю. Но я хотела еще. Всегда хотела еще.       «Я реально больна. И, кажется, неизлечимо».       С этой мыслью я позволила себе провалиться в короткий, но такой нужный сон. Под тяжестью его тела, под шепот его дыхания, под мерный стук его сердца где-то над моим.       Открыла глаза уже от той самой, неестественной тишины, когда понимаешь, что проспала все на свете, но мозг еще не готов признать масштаб катастрофы. Вместо Чосо на мне лежало теплое одеяло, заботливо подоткнутое со всех сторон, как будто он укутывал не меня, а хрупкий экспонат, который боится сквозняков. Его самого рядом не было.       Телефон на тумбочке. Я потянулась, едва не свалившись с кровати, и схватила его, как спасательный круг.       10:25.       Я моргнула, надеясь, что это сон, что цифры сейчас сменятся на что-то более приличное — ну, скажем, 08:15, — но они не изменились.       Десять. Двадцать пять.       Первая пара началась в восемь и благополучно прошла без меня. Вторая — с девяти пятидесяти — шла прямо сейчас, и где-то там, в аудитории, Нанами-сенсей вещал о пропорциях, а мое место пустовало.       Третья — через час с небольшим. Если мы успеем собраться, доехать, не попав в пробку и не умереть по дороге — я попаду ровно к ее началу. «Шанс есть. Маленький, стыдный, но есть».       Я вскочила с кровати, и тело тут же напомнило о себе — приятной, тягучей болью в мышцах, о существовании которых я обычно не подозревала. Между ног саднило и было липко. Я провела пальцами по внутренней стороне бедра — влажно. Засохшая сперма? «Боже, Сиори, ты реально хочешь классифицировать это вещество в десять утра. Неважно. Просто прими душ, как нормальный человек».       В ванную я влетела босиком, едва не поскользнувшись на холодном полу, и замерла в дверях.       Чосо стоял у раковины. Без футболки. Волосы, влажные после душа, зачесанные назад, капли воды еще блестели на плечах. Его спина, которую я царапала не далее как сегодня утром, и татуировками, уходящими под пояс домашних штанов, была напряжена, но не так, как обычно. Скорее, расслабленно. Он смотрел в новое зеркало. «Купил. Повесил. Ни слова не сказал. Классика».       А потом он повернулся и я увидела его губу. Опухшая, с темной корочкой запекшейся крови в том месте, где еще вчера блестел пирсинг. Самой штанги не было. Она лежала на белом фаянсе раковины, маленькая, блестящая, как будто ее только что выплюнули. Рядом с ней несколько капель крови, уже подсохших, побуревших.       Чосо смотрел на меня без тени раздражения или боли, и я не знала, что с этим делать. Мой, не до конца проснувшийся мозг, завис, перебирая варианты: «прости, я не хотела», «тебе больно?», «почему ты молчишь?». Но ни один не подходил. Потому что он не выглядел так, будто ждал извинений.       Я сделала шаг. Подошла к нему со спины. Он уже отвернулся к зеркалу, разглядывая свою губу с тем же выражением, с каким, наверное, разглядывал бы трещину в стене. Мои руки сами обвили его торс, прижались к горячей коже живота, и я уткнулась лбом между его лопаток. — Прости, — прошептала я в его спину. — Я не хотела… чтобы так.       Он не ответил. Но вместо этого, медленно развернулся прямо в кольце моих рук. Его лицо оказалось близко. Слишком близко, чтобы я могла смотреть куда-то еще, кроме как в его глаза. Ладони неожиданно бережно легли на мои щеки. Большие пальцы прошлись по скулам, стирая что-то невидимое. Может, остатки сна, может, мою тревогу.       Он наклонился и поцеловал меня. Осторожно, уголком рта. И в этом поцелуе не было страсти — только молчаливое «мне все равно».       Я открыла рот, чтобы ответить, но он уже отпустил мое лицо и отступил на шаг.       — Тебе надо принять душ, — сказал он все тем же ровным тоном, и вышел из ванной, оставив меня стоять с открытым ртом и странным, теплым комком в горле.       Из зеркала на меня смотрело нечто растрепанное, с припухшими губами и красными пятнами на щеках, то ли ото сна, то ли от его прикосновений. А на шее — засосы. Один, два… три. Третий, самый свежий, выглядывал из-под сползшего ворота футболки на плече. «Отлично. Я выгляжу как жертва нападения осьминога. Осьминога-социопата с татуировками».       Душ мне реально был нужен. Стянула футболку через голову, бросила на пол и шагнула под горячую воду.

***

      Дальше все было почти нормально. Насколько вообще может быть «нормально» в доме, где хозяин хранит в шкафу аптечку с промедолом, а его сосед — ходячий триггер с разными глазами.       Мы позавтракали на кухне. Чосо, уже одетый в свое многослойное черное, как будто собрался на секретную миссию, поставил передо мной тарелку с рисом и яичницей. Сам пил черный кофе и смотрел в смартфон, изредка печатая что-то одной рукой. На столе между нами лежала плотная, черная медицинская маска в упаковке. Я косилась на нее, но не спрашивала.       Итак понятно.       Я ела, листала ленту в телефоне, отвечала на сообщения в нашем чате:

> Да, жива.

> Да, проспала.

> Нет, не готова к третьей паре морально.

      Нобара прислала стикер с котиком, который пьет валерьянку. Юджи — смайлик с поднятым пальцем. Юта — просто: >Ждем🙂       Через двадцать минут мы уже стояли у мотоцикла. Чосо застегнул мой шлем — быстро, точно, без единого лишнего движения, как будто застегивал ремень на сумке с инструментами. Я обхватила его за талию, прижалась к спине, и мы сорвались с места. Серый и холодный город мелькал мимо как старый телевизор, который забыли выключить на ночь.       К универу мы подъехали за десять минут до перерыва. Слишком много, чтобы бежать в аудиторию, запыхавшись и роняя тетради, — я не спринтер, а девушка с биполяркой. И слишком мало, чтобы успеть выпить кофе и сделать вид, что я все утро была здесь, просто пряталась в библиотеке.       Парковка никогда не была пустой. Даже сейчас, в середине пары, тут и там сновали то ли опоздавшие, то ли уже спешащие в другие корпуса студенты. Кто-то курил у входа, кто-то просто стоял, уткнувшись в телефон, и делал вид, что его не существует для этого мира. Чосо слез с мотоцикла первым, снял шлем, пригладил свои непослушные, все еще влажные волосы и натянул капюшон своей черной толстовки. Глубоко, почти на глаза. А потом надел свою маску и стал похож на персонажа из антиутопии, который сейчас выйдет из тени и скажет что-то вроде «все идет по плану».       Я спрыгнула следом, едва не запутавшись в собственном рюкзаке, и мы пошли. Его рука легла на мою поясницу. Мы поднялись на второй этаж, туда, где начинались аудитории моего курса, и остановились на пустующей лестничной площадке, где пахло пылью и мелом.       Чосо оперся спиной о перила и притянул меня к себе. Ладони легли на мою талию, большие пальцы зацепились за шлевки джинсов, а потом медленно, по-хозяйски, сползли ниже. На попу. Просто легли, теплые даже через два слоя ткани, и начали поглаживать. Лениво. Почти рассеянно. Как будто он гладил кота, а не свою девушку в учебном корпусе за десять минут до того, как отовсюду хлынет толпа.       Я обвила его шею руками и притянулась ближе. Его спокойные, изучающие глаза над маской смотрели на меня, с этими вечно полуприкрытыми веками, от которых в это утро хотелось замурлыкать.       — Ты выглядишь как серийный убийца, — сказала я и, не удержавшись, потянулась к его маске. Пальцы зацепили край, оттянули вниз, под подбородок. Он не сопротивлялся. Просто позволил.       Губа опухла сильнее, чем утром. Рваный след на месте пирсинга кричал о том, что кто-то вырвал штангу с мясом. То есть я. Я вырвала. Зубами. В порыве страсти, которую теперь даже вспоминать стыдно.       — Боже, — выдохнула я, проводя большим пальцем рядом, но не касаясь. — Это выглядит… больно. Реально больно. А ты даже не поморщился.       — Я не морщусь, — сказал он ровно.       — Вообще? Даже когда я разорвала тебе губу…       — Это метка. Они не требуют реакции.       Я уставилась на него, пытаясь понять, шутит он или нет. По его глазам было не понять. Как всегда. Осторожно вернула маску на место, расправила резинки за ушами, провела пальцами по скулам. Он наблюдал за моими движениями с тем же выражением, с каким, наверное, смотрел бы на медсестру, меняющую повязку. Без эмоций.       Его ладони на моей попе чуть сжались. Я наклонилась и поцеловала его. Прямо через маску. Губы уткнулись в плотную ткань, и это было странно, почти нелепо, но в то же время до дрожи интимно. Как будто я целовала не его, а саму идею его скрытности.       — Ты пахнешь бензином и загадкой, — прошептала я, отстраняясь. — Это… возбуждает.       — Бензин — да. Загадка — вряд ли. Ты слишком много болтаешь, чтобы оставаться в неведении.       — Ну, знаешь, — я фыркнула, — Если бы ты реально был серийным убийцей, я бы уже давно лежала в твоем подвале, расчлененная на милые сувениры.       Он чуть склонил голову, и мне показалось, что под маской он ухмыльнулся.       — Мой подвал не для тебя.       — А для кого? — я прищурилась, чувствуя, как его пальцы сжались чуть сильнее, вдавливаясь в мое мягкое место.       — Для тех, кто мне не нравится.       — О. Вот это поворот! — я сделала паузу, переваривая. — То есть я тебе нравлюсь?       Он не ответил. Вместо этого его правая рука скользнула выше, к пояснице, а левая внезапно и без предупреждения ущипнула за задницу. Не больно, но ощутимо. Я взвизгнула, дернулась, и эхо моего вопля разнеслось по пустой лестничной клетке, как сигнал тревоги.       — Чосо! — я шлепнула его по плечу. — Ты что творишь?! Нас услышат…       — Мы одни, — сказал он все тем же скучающим тоном. — Только ты и я. И твой крик. Он был… очень информативным.       — Ха! Ты сейчас мой зад ущипнул и называешь это «информативным»?!       — Я собираю твои реакции. В разных контекстах.       Я уставилась на него, пытаясь понять, издевается он или реально ведет какой-то внутренний журнал наблюдений. По его глазам было не понять. Как всегда.       — Ты невыносим, — выдохнула я, снова обвивая его шею и прижимаясь всем телом. — Реально. Ходячий серийный убийца. А я, кажется, твоя любимая жертва.       — Ты не жертва, — сказал он тихо, и его голос вдруг стал другим — ниже, глубже. — Ты — сообщница. Есть разница…       Я открыла рот, чтобы ответить что-то острое, но в этот момент снизу послышались шаги. Перерыв. Наша маленькая сцена рисковала превратиться в публичное шоу. Чосо без спешки разжал руки, как будто ему было плевать на шаги, на толпу, на весь мир. Я отступила на шаг, поправила рюкзак, одернула худи из-под куртки.       — Увидимся, — сказала я, и это прозвучало почти как вопрос.       — В семь, — ответил он. — Будь в общаге.       Я кивнула, развернулась и пошла к аудитории. И уже у самой двери, машинально, обернулась к стеклянной панели рядом с входом.       Он все еще стоял там.       На лестничной площадке.       Неподвижно.       Капюшон низко, маска на месте, руки в карманах. Мрачный силуэт на фоне серой стены. Смотрел мне вслед. Стекло искажало его фигуру, делало выше, тоньше, как будто он был не человеком, а чьей-то зловещей тенью, случайно отброшенной на этот этаж.       По спине пробежал холодок. Почему? Да, хрен с ним! Я толкнула дверь и влетела в аудиторию за секунду до того, как оттуда хлынули одногруппники. Нобара, сидевшая там, окинула меня взглядом и присвистнула.       — Ты светишься, как начищенный самовар. И засосы свежие. Он что, тебя прямо на парковке…       — Ой, заткнись, а? — прошипела я, чувствуя, как щеки наливаются жаром. — Все было прилично. Почти.       — «Почти» — это ключевое слово в твоих отношениях, — хмыкнула она и подвинула ко мне стаканчик с кофе. — На, выпей. Выглядишь так, будто тебе это нужно больше, чем воздух.       Я сделала глоток и уставилась в тетрадь. Строчки плыли перед глазами, но я честно пыталась сделать вид, что записываю что-то осмысленное, а не просто вывожу каракули на полях. Последняя мысль перед тем, как преподаватель начал лекцию, была проста и ужасна: «Интересно, в чем именно я его сообщница?»       Телефон звякнул посреди пары — тихо, но в гробовой тишине аудитории, где даже скрип ручки казался преступлением, этот звук прозвучал как выстрел. Преподаватель дернул головой, но не понял, откуда. Я замерла, медленно опустила руку под парту и глянула на экран.       Уведомление из банка.       Зачисление.       Сумма.       Я моргнула. Потом еще раз. Цифры не изменились. Это было… много.       Следом короткое сообщение от него: >На такси. Будь в 19 на месте.       Ни «пожалуйста», ни «хорошего дня», ни даже смайлика. Хотя нет, смайлик от Чосо — это уже был бы крик о помощи. Я представила, как он, хмурясь, ищет в телефоне желтую рожицу, и едва не фыркнула вслух.       Пальцы зависли над клавиатурой. Что ответить? «Мой господин, достойна ли я»? «Ты случайно не перепутал меня с доставкой черной икры»? «На эти деньги я могу купить таксопарк, хочешь, приеду на собственном автомобиле с мигалками»?       Но все-таки набрала:

> Спасибо, мой теневой спонсор. Буду на месте ровно в 19:00, можете не высылать группу захвата 🖤

      Пара закончилась, и мы шумной компанией вывалились из универа. Вторник — самый короткий день, и это чувствовалось по всеобщему настроению: даже воздух на улице был какой-то легкомысленный, как будто сам декабрь решил взять выходной и не мучить нас ледяным ветром. Мы направились к метро, перепрыгивая через лужи и перекрикиваясь, как стая ворон, дорвавшихся до свободы.       Проходя по парковке, я машинально скользнула взглядом по «нашему» мотоциклу. Блестящий, чуть накренившийся на подножке, как хищник, притаившийся в засаде.       — Эй, мечтательница! — Нобара ткнула меня локтем в бок. — Ты опять зависла. На мотоцикл своего маньяка пялишься?       — Он не маньяк, — автоматически ответила я.       — Ага, конечно. Обычный такой. Ми-и-илый. Наверное, по выходным котят спасает?       — Он не спасает котят, — вздохнула я. — Но он готовит. И гладит меня по голове. Иногда.       — До-до-до! Гладит он… Он гладит так, что ты просыпаешь две пары, — подытожила Нобара. — Ну, идеальный муж. Осталось только выяснить, где он прячет трупы.       Юджи заржал, но тут же осекся, поймав мой взгляд.       — Я не думаю, что он прячет трупы, — сказал он поспешно. — Просто он… ну… загадочный. Как в аниме. Молчаливый, сильный, с темным прошлым. Девушкам такое нравится, да?       — Девушкам нравится, когда им не врут, — буркнула я, но без злости.       Юта, который шел чуть позади и молчал, вдруг тихо сказал:       — Он не делает это специально, ребят. Ну, то есть… мне кажется, он просто не умеет иначе. Но он старается. Ради тебя. Это видно…       Я обернулась и поймала его теплый, немного грустный взгляд. Юта всегда был на моей стороне, даже когда я сама не была на своей. Даже когда я тащила в нашу жизнь человека, от которого у всех волосы вставали дыбом.       — Спасибо, Юта, — сказала я, и это прозвучало тише, чем хотелось.       В метро мы забились в угол вагона и продолжили болтать, но уже о другом. Вернее, они болтали, а я слушала, прижавшись плечом к поручню и разглядывая свое отражение в темном стекле. Нобара рассказывала, как поедет на Новый год к родителям в Киото, и уже заранее страдала от скуки. Юджи вторил ей — его ждала поездка в Фукусиму, к дедушке с бабушкой, которые, по его словам, «готовят лучший мисо-суп в галактике, но заставляют есть его три раза в день».       — А ты, Юта? — спросила Нобара. — Остаешься в Токио?       — Да, — он кивнул и улыбнулся своей мягкой улыбкой. — С мамой. Будем смотреть новогодние шоу. Тихо, по-семейному.       — А ты, Сиори? — Нобара ткнула меня носком ботинка. — К маме? Или к своему… спасателю котят?       Хороший вопрос. Мама ждала меня. Ее сообщения в телефоне горели непрочитанными — не потому что я не хотела отвечать, а потому что не знала, что сказать…       А Чосо ничего не говорил про Новый год. Вообще ничего. Может, для него это просто еще один день? Может, он даже не заметит, что я осталась.       «Я хочу к маме. Или хочу к нему? Или хочу, чтобы он захотел, чтобы я осталась?»       Я не знала. Поэтому просто пожала плечами и улыбнулась — той самой улыбкой, за которой ничего не стоит.       — Еще не решила. Может, останусь здесь. Посмотрю, как Токио взрывается огнями.       Нобара прищурилась, но ничего не сказала. Только хмыкнула и перевела разговор на то, какие подарки она закажет себе сама, потому что от родственников все равно ждать нечего. Юджи заспорил с ней о лучшем виде лапши для новогоднего стола. А я положила голову на плечо Юты и смотрела в темное окно, ловя его улыбку на своем лице в отражении.       Дальше все смешалось в один цветной, смазанный кадр: парк с голыми деревьями, где Нобара командовала, как режиссер на съемках блокбастера, а мы с Ютой позировали, как два идиота, для ее тик-ток трендов. Я оседлала его спину, хохоча так, что чуть не свалилась.       Потом был фудкорт, где Юджи подавился онигири, а Нобара рассказывала про преподшу, которую мечтает уволить на пенсию. Все это было громко, тепло и до смешного обыденно — как будто мы не в центре Токио, а где-то в параллельной вселенной, где нет бетонных бункеров и людей, которые смотрят на тебя, как на переменную.       А потом Юджи затащил нас в бутик с аксессуарами, и Нобара нахлобучила мне на голову ободок с красными рожками.       — Теперь вы с Чосо — пара, — заявила она. — Он дьявол, ты чертовка. Бери!       Я посмотрела в зеркало. Рожки торчали вверх, и я выглядела как аниме-чертенок, который только что узнал, что его миссия — раздражать человечество. Глупо. Смешно. Я сделала селфи — высунула язык, скосила глаза, — и отправила Чосо. В кадр, конечно, попал Юта: стоял за спиной и улыбался своей вечной улыбкой.       Ребята сгрудились вокруг, чтобы оценить фото. И тут экран вспыхнул: >Сними. >Купи лучше кружевное белье. >Больше пользы.       Тишина. Гробовая. Я видела, как Юджи медленно краснеет, а Нобара расплывается в улыбке, которая не предвещала ничего хорошего.       — «Больше пользы»?! — взорвалась она. — Сиори, твой парень — не просто робот, а робот с прошивкой «похоть»!       Краснющий Юджи пробормотал что-то про шапки и отошел к стойке, делая вид, что его жизнь зависит от выбора помпона. Нобара упивалась моментом.       А Юта молчал. Просто смотрел на экран, и его улыбка стала застывшей, как будто ее приклеили. Потом перевел взгляд на меня.       — Я все понимаю, — сказал он тихо. — Это ваше. Личное.       И от этого «понимаю» мне стало стыднее, чем от всех воплей Нобары.       Я быстро набрала ответ:

>Белье купишь сам, а рожки я оставлю. Буду в них спать. Представь 😈

      Отправила. И тут же представила, как он читает это где-то там, в своем черном мире, и, может быть, даже улыбается.       Кто его знает.       Нобара фыркнула, прочитав ответ через плечо.       — Вы больные. Оба. Идеальная пара!       Я не стала спорить. Потому что, кажется, она была права.       Мы вывалились из бутика и Нобара заявила, что ей срочно нужен кофе, иначе она «за себя не отвечает». Спорить никто не стал — кофе хотелось всем. Особенно мне. После сообщения Чосо внутри все еще дрожало что-то нервное, и горячая кружка в руках казалась единственным якорем в реальности.       Кофейня была из тех, где пахнет корицей и чужими разговорами, а на стенах висят черно-белые фото незнакомых людей, которые почему-то выглядят счастливее тебя. Мы заняли столик у окна. Юджи и Юта ушли к кассе делать заказ, а мы с Нобарой остались охранять место и телефоны.       Юджи вернулся почти сразу — с подносом, на котором балансировали два стакана и пирожное, которое он, кажется, купил самому себе, потому что «оно выглядело грустным».       Юта стоял у стойки, чуть ссутулившись, и что-то говорил бариста. А рядом с ним красивая девушка, с короткими волосами, в светлом пальто, которое делало ее похожей на облачко. Она улыбалась, чуть наклонив голову, и что-то спрашивала. Юта отвечал — я видела, как двигаются его губы, — и улыбался в ответ. Той самой, мягкой, немного смущенной улыбкой, от которой у людей вокруг, кажется, теплело на душе.       И тут меня накрыло. Я вдруг посмотрела на него не как на Юту-друга, который всегда рядом, который подливает соевый соус и говорит «я все понимаю». А как на… парня. Возможно впервые. Высокий, стройный, с этими своими большими, чистыми глазами, в которых отражалась вся его душа. У него были красивые руки. Раньше я их не замечала, и когда он поправлял волосы, жест выходил неловким, но чертовски милым.       Девушка рассмеялась чему-то, коснулась его плеча и, бросив последний взгляд, отошла к своему столику. Юта проводил ее глазами, потом взял поднос и направился к нам. Щеки у него были чуть розовее обычного.       — Ну, — Нобара откинулась на спинку стула и скрестила руки, — И кто это был? И почему ты до сих пор один? Мы тут уже все по парам, как на подбор. Сиори со своим дьяволом, я с Юджи (Юджи поперхнулся латте и закашлялся), а ты? Хранишь себя для той самой? Или ты вообще не по девочкам?       Юта поставил поднос, сел и улыбнулся — все той же своей улыбкой, но теперь в ней мелькнуло что-то заговорщицкое.       — Вообще-то… — начал он чуть тише, — Я познакомился с одной девушкой. Она приходила в наш универ, искала какой-то курс. Заблудилась… Я помог.       — И? — Нобара подалась вперед, как акула, почуявшая кровь. — Имя? Факультет? Размер обуви? Мы требуем подробностей!       — Ее зовут Маки, — Юта пожал плечами, но улыбка стала шире. — Она искала свою сестру. Кажется, та учится на втором курсе. Мы просто… поговорили. Она… интересная.       Мы заулюлюкали. Юджи хлопнул Юту по плечу так, что тот едва не уронил стакан. Нобара заявила, что это «судьба, и если он ее упустит, она лично организует ему свидание вслепую с самой страшной подругой, какую найдет». Юта смеялся, отмахивался, но глаза блестели.       А я просто обняла его. Крепко. Уткнулась лицом в плечо и почувствовала, как он замер на секунду, а потом обнял в ответ — осторожно, как всегда.       — Рада за тебя, — прошептала я почти в ухо. — Правда.       Он не ответил. Только сжал чуть крепче и отпустил. И когда я отстранилась, его улыбка была уже не смущенной, а почти счастливой.       — Фу, — выпалила Нобара, театрально сморщив нос. — Вы смотрите друг на друга как влюбленные! Сиори, у тебя вообще-то есть твой дьявол. А у тебя теперь Маки! Прекратите этот разврат.       Юджи заржал, Юта покраснел и уткнулся в свой стакан, а я показала Нобаре язык.       Все было как всегда.       Шумно, неловко, тепло.       Вскоре наконец засобирались. Вышли из кофейни в промозглый вечер. Город встретил нас неоновыми вывесками и запахом приближающегося вечера. Мы шли толпой к станции метро — Нобара и Юджи впереди, взявшись за руки и споря о чем-то своем, мы с Ютой чуть позади. Я куталась в свою куртку, прятала нос в воротник и думала о том, что скоро опять окажусь в его бункере. Где есть только он, его тишина и моя тревога, пахнущая бензином.       У входа в метро Нобара резко развернулась и сгребла меня в объятия.       — Если твой маньяк тебя обидит — звони, — прошептала она мне в ухо. — У меня есть бита. И Юджи. Юджи тяжелый, им можно кидаться.       — Я слышал! — возмутился Юджи, но тут же расплылся в улыбке и тоже полез обниматься. — И это… если что, мы рядом.       Он хлопнул Юту по плечу и вприпрыжку догнал Куги, уже спускающуюся вниз, в желтый свет подземки. Через минуту их шаги стихли.       Мы с Ютой остались вдвоем.       Остановка была пустой. Только мы, фонарь и рекламный щит с улыбающейся девушкой, которая пила что-то из банки и выглядела до отвращения счастливой. Я достала телефон, вызвала такси — приложение показало, что машина будет через три минуты. Три минуты холода и тишины.       Юта стоял рядом, засунув руки в карманы, и смотрел на дорогу. Потом вдруг шагнул ближе и обнял меня. Молча. Просто притянул к себе, укутывая своим теплом, и я уткнулась носом в его куртку. От него пахло кофе, зимой и чем-то еще — уютным, домашним, как старая книжка, которую перечитываешь в детстве. Он не говорил ни слова. Просто грел. И его объятия были не такими, как у Чосо. Тихими, бережными, как будто он боялся сломать.       — Спасибо, — прошептала я в ткань его куртки.       Он не ответил. Только прижал чуть крепче и отпустил, когда вдалеке показались фары такси.       — До завтра, — сказал он, и его улыбка была все такой же теплой, немного грустной, но настоящей.       — Пока, — ответила я и села в машину.       Такси тронулось. Я смотрела в окно, как его фигура уменьшается, становится частью вечернего города, и чувствовала странную, щемящую благодарность. За то, что он всегда на моей стороне. Даже сейчас, когда моя жизнь превратилась в американские горки с петлей в конце, он остается тем же — теплым, верным, неизменным.       В общагу я приехала ровно в шесть. Впереди целый час пустоты, тишины и ожидания. Бросила рюкзак на кровать, стянула ботинки и упала лицом в подушку, когда телефон снова ожил.       «Группа выживания на потоке» гудела. Нобара прислала стикер с котиком, Юджи — фото мандарина, Юта — смайлик. Я отправила дурацкое селфи на фоне подушки и написала, что добралась. Нобара тут же ответила: «Выглядишь как перед допросом. Он что уже с тобой?» Я фыркнула и набрала: «Еще нет. Схожу в душ. Отмоюсь от вашего общества». Юджи прислал плачущий смайлик, Нобара — смеющийся, Юта — сердечко.       Я отложила телефон и пошла в душ. Горячая вода смывала остатки дня — кофе, смех, чужие прикосновения, — оставляя только меня и ожидание. Когда вернулась, чат все еще горел, Нобара и Юджи продолжали перебрасываться стикерами, но Юта молчал. «Наверно устал. Приступил к вкусному ужину от мамы…»       Я оделась в привычную одежду, и забравшись с ногами на кровать, уставилась в потолок. Время ползло со скоростью улитки.       18:21.       18:32.       18:47.       18:56.       Когда в 18:58 с улицы донесся знакомый, низкий рев, от которого стены общаги начинали вибрировать, я подскочила к окну. Внизу, у тротуара, словно хищник, принюхивающийся к добыче, замер черный мотоцикл. Чосо сидел на нем, не снимая шлема, и смотрел прямо на мое окно. Я знала, что он смотрит, хотя не видела глаз за темным визором.       Сердце пропустило удар и понеслось вскачь. Схватила рюкзак, накинула куртку и вылетела из комнаты. Последний взгляд в телефон — чат молчал.       Юта так и не ответил.       Но на тот момент я не придала значения.       Никто не придал.       Все мои мысли были только с тем, кто ждал меня там внизу.       Я и представить не могла, что мой лучший друг больше никогда не напишет никуда и никому.

***

      Красные габаритные огни такси растворились в потоке машин, а я все стоял и смотрел вслед. Глупая привычка — провожать ее дольше, чем нужно. Смотреть, как она уходит, уезжает, исчезает за поворотом, и в груди каждый раз что-то сжимается. Не боль. Скорее, ощущение, будто пространство вокруг нее всегда немного плотнее, и когда она покидает его, остается легкий вакуум.       Сегодня она была счастлива. По-настоящему. Я видел это по тому, как загорелись ее глаза, когда Нобара нацепила на нее дурацкие рожки. Как она, не задумываясь, отправила селфи Чосо и замерла в ожидании ответа — с той особенной, почти детской улыбкой, которую замечал у нее все реже. По тому, как обняла меня в кофейне и прошептала: «Я рада за тебя. Правда». И я ей верил. Сиори никогда не врала мне. Даже когда сама себе врала.       Она не умеет.       …       Маки.       Второй день она не выходила из головы. И от мыслей о ней становилось тепло и немного неловко. Когда мы познакомились, она улыбалась, наклонив голову. Прядь волос все время падала ей на очки. Она поправляла ее машинально, не замечая. А я замечал. Ее пальцы легко коснулись моего рукава, почти случайно, но я запомнил это прикосновение лучше, чем иные важные даты. Может, потому что сам не решаюсь на такие жесты. Может, потому что боюсь ошибиться, спугнуть, разрушить хрупкое.       Я достал телефон. Чат с Маки. Ее последнее сообщение: >😉Отличного отдыха!       Я набрал: «Сегодня был хороший день. Расскажу как приду домой». Подумал, стер. Написал снова. Отправил. Она ответила почти сразу — стикер с котиком, который машет лапкой. Я улыбнулся и убрал телефон в карман.       Автобус пришел через минуту. Я сел у окна, прижался виском к холодному стеклу и смотрел, как город разматывается за окном. Огни, витрины, редкие прохожие. В наушниках играла старая песня, которую я не выбирал, — просто включил плейлист. Я думал о том, что завтра расскажу Сиори о Маки подробнее — она ведь искренне порадовалась. Скажу что все обязательно наладится. У нее — с Чосо. У меня — с Маки.       У всех нас.       Я вышел на своей остановке и, как всегда, пошел по короткому пути, через переулок. Ничего особенного. Просто тихий, плохо освещенный проулок, где эхо шагов звучит гулко, а из стен тянет сыростью.       Сзади послышался шум двигателя. Я обернулся, в надежде что это сосед. Но увидел черную, тонированную машину без номеров — или их просто не было видно в полумраке. Она поравнялась со мной. Стекло поползло вниз.       Я узнал его не сразу.       Хотя он довольно отличается от простых незнакомцев — бледное лицо в желтом свете фонаря. Проколотые переносица и бровь. Серьги. Татуировка на лице. Все как вчера… Но в глаза бросилось другое — опухшая, темная ранка на нижней губе, как будто кто-то вырвал тот самый пирсинг с мясом.       Сиори? Я понял это мгновенно, и от понимания внутри что-то странно перевернулось. Не ревность. Просто осознание: между ними происходит нечто, куда мне нет доступа.       И никогда не было.       — Оккоцу, — сказал он почти приветливым голосом, которого я никак не ожидал.       И тут мозг, который всегда работал чуть медленнее, чем хотелось бы, но зато основательно, начал складывать детали. Черный мотоцикл. Сиори смотрела на него сегодня на парковке. Я это видел. И потом… Чосо должен был быть в университете. На парах? Она сказала: «Он будет ждать меня в общаге ровно в семь». А сейчас — он здесь, в получасе езды от кампуса, почему-то без мотоцикла, в переулке, где я хожу каждый день.       Совпадение? Слишком много совпадений. Я не верил в такие.       — Чосо, — произнес я осторожно, не делая шага к машине. — А ты разве не должен быть… в универе? Или у общаги? Сиори говорила, ты в семь за ней заедешь.       Он чуть склонил голову, и в его глазах мелькнула легкая тень усталости от необходимости объяснять очевидное. Наверно, его излюбленное выражение.       — Освободился раньше. Заехал по делам в эту часть города. А Сиори… — он сделал микроскопическую паузу, и уголок его губ дрогнул, — Сиори будет ждать меня ровно в семь. Я не опаздываю.       Все складывалось. Слишком складывалось. Я смотрел на него и пытался найти в этом лице хоть какую-то зацепку — фальшь, нетерпение, что угодно. Но там было только спокойствие. И легкая, почти человеческая усталость в уголках глаз.       — Садись, — протянул он. — Подвезу. Нам по пути.       Я молчал. Сомнение пульсировало где-то в солнечном сплетении — глухо, настойчиво, как второй пульс.       — Я… наверное, сам дойду, — сказал я, и голос прозвучал неуверенно, жалко. — Тут недалеко. Не хочу тебя напрягать.       Он смотрел на меня еще секунду. Потом его губы дрогнули, но не в улыбке, а в том выражении, которое у нормальных людей назвали бы пониманием. Он чуть склонил голову и добавил, тише, почти доверительно:       — Я не кусаюсь, Оккоцу. В отличие от некоторых.       И Чосо… усмехнулся. По-человечески. Почти тепло. Его палец извиняюще коснулся разорванной губы. И в этом жесте, в этой усмешке было что-то настолько… обыденное и настоящее, словно он признавал: да, у нас с ней все сложно. Да, она дикая. Да, я позволяю ей быть такой. И это — странным образом — создало между нами мостик.       Моя настороженность, уже готовая оформиться в отказ, дрогнула.       — Ну… ладно, — выдохнул я. — Спасибо.       Я снял рюкзак с плеча, открыл дверь и сел.       В салоне пахло кожей. Но под этим запахом, едва уловимо, проступал другой — химический, резкий, как в больничном процедурном кабинете. Спирт? Или что-то еще, чему я не знал названия, но что инстинктивно заставило меня напрячься. Я подавил это чувство. Сказал себе: у него, наверное, просто салон обработан после химчистки. Или это его работа. Кто знает, чем занимается Чосо Камо в свободное от учебы время.       Он не смотрел на меня. Он смотрел на дорогу, и его профиль в полумраке казался вырезанным из камня.       — У случайности есть любопытное свойство, Оккоцу, — произнес он негромко, почти задумчиво. — Она перестает быть случайностью ровно в тот момент, когда ты понимаешь ее закономерность.       Я не понял, что он имел в виду. Решил, что это просто его манера — говорить загадками. Слишком сложно для быстрого понимания в… такой атмосфере.       Поэтому я просто улыбнулся, пытаясь разрядить неловкость.       — Показывай дорогу, — добавил он, покосившись на меня с усмешкой.       И я выдохнул. Напряжение, которое я даже не замечал в себе, вдруг отпустило. Я повернулся к дороге, поднял руку, чтобы показать — «там, через два квартала, налево». И в этот момент что-то острое вонзилось в бедро.       Резкий, но не сильный укол, как от укуса насекомого. Я дернулся, опустил голову и увидел его руку. Шприц. Уже пустой. Чосо смотрел на меня без злости или торжества.       Просто смотрел.       — Что… — попытался сказать я, но язык уже не слушался.       Первым ушло тело. Мышцы налились странной, тягучей тяжестью, которая начиналась от бедра и волнами расходилась по всему телу. Я почувствовал, как моя рука, только что указывавшая дорогу, безвольно упала на колени. Пальцы еще пытались сжаться, ухватиться за ткань джинсов, но не слушались. Словно между мной и моим телом вдруг выросла стеклянная стена. Я видел, я понимал, но сигналы не проходили.       Потом начал гаснуть звук. Уличный шум, который только что был отчетливым стал плоским. Голос Чосо, если он что-то и говорил, растворился в этом гуле, не оставив следа.       Я пытался держаться. Зацепиться за что-то — за мысль о Маки, о том, что не отправил ей хотя бы еще одно сообщение. О маме, которая будет волноваться, когда я не приду домой вовремя. О Сиори, которая ждет его сейчас и совсем не знает его. Мысли метались, как рыбы в пересыхающем пруду, и одна за другой уходили на дно.       Зрение уходило последним. Его лицо, которое я все еще видел перед собой, превратилось в бледный овал, лишенный деталей. Только глаза оставались четкими — два темных провала, которые смотрели на меня с тем же спокойным, почти умиротворенным выражением.       Я смотрел на них, и где-то на самой границе гаснущего сознания мелькнуло понимание: я ошибся. Все… Абсолютно все, что я думал о нем прежде, было правдой.       Только гораздо, гораздо, гораздо… хуже.