Искаженное отражение

      Первая пара, а я уже как выпотрошенная. Сидела, тупо уставившись в расползающиеся строчки конспекта, и чувствовала, как внутри все дрожит мелкой, противной дрожью от липкой, фоновой тревоги, которая теперь квартировала под ребрами на постоянной основе. Как жилец, не платящий за аренду, но выселить его нельзя.       Нобара слева от меня, в образе каменного изваяния в позе «я тебя не вижу». Ее молчание звенело громче любого крика. Раньше она бы уже сто раз толкнула меня локтем, показала бы мем, закатила глаза на препода. Теперь — ледяная пустошь. И я в ней замерзала. Юджи между нами ерзал, бросал на меня виноватые взгляды. Я знала, он не со зла. Он просто… Нобарин. Всегда был Нобарин. А я теперь по ту сторону частокола.       И тут он вдруг ткнул меня в бок своим острым локтем и сунул под нос телефон. Экран яркий, резанул по глазам после серой мути тетрадных полей.       — Глянь, — шепнул он, и в его голосе еще теплилась та детская надежда, что вот сейчас мы вместе поржем, и все станет как раньше.       Я опустила взгляд, и внутри что-то схлопнулось. Тихо так, с сухим треском.       Фотография из его инстаграма. Старая, еще с октября, кажется. Юджи тогда баловался с камерой в новеньком телефоне и снимал все подряд. На переднем плане — его довольная физиономия. Подбородок задран, свободная рука держит телефон над головой.       А за ним — мы. Я сижу рядом с Нобарой, на парте, скрестив ноги в кедах в позе лотоса, волосы торчат во все стороны, на лице дурашливая гримаса.       Юта приобнял меня сзади, прижался щекой к моей макушке, и его мягкая, чуть смущенная, улыбка. Как всегда теплая, как кружка какао в промозглый вечер. Он всегда так улыбался. Всегда был этим теплым, безопасным островком посреди моего вечного шторма.       А на заднем плане — тот самый толстый препод в очках, который прямо сейчас бубнил у доски про сопромат, застыл с открытым ртом, как рыба. Юджи тогда ржал, что это «золотой кадр», и поставил хэштег #выживаемкакможем.       Я смотрела на это фото, и меня накрывало тихим удушьем. Вот они, мои люди. Мои «мы справимся со всем, потому что мы вместе». Где теперь это «вместе»? Рассыпалось, как пепел с сигареты.       Юта исчез.       Нобара смотрит сквозь меня, будто я грязное пятно на стекле.       А я… я сама отползла в тень Чосо и, кажется, уже не помню, как выглядит солнечный свет. И от этой мысли стало так горько, что свело скулы. Я скучала по ним. По нам. По Юте. По себе той, которая еще умела смеяться, не оглядываясь на дверь в ожидании его тени.       Юджи, заметив мое лицо, резко убрал телефон.       — Прости, я не хотел… — забормотал он, и я почти услышала, как в его голове щелкает: «опять все испортил».       Нобара бросила на меня быстрый, раздраженный взгляд, как лезвие канцелярского ножа, за которым пряталось что-то… Я не смогла понять. А потом отвернулась к окну, и я снова стала для нее пустым местом.       Когда пара наконец закончилась, стулья заскрипели, рюкзаки зашуршали, толпа хлынула к выходу. Нобара вскочила и ушла, не оглянувшись. Юджи помялся, бросил на меня последний растерянный взгляд и побежал за ней. Оставшись одна, я тупо запихнула тетрадь в рюкзак дрожащими пальцами, которые почему-то не хотели слушаться. В горле встал колючий ком, который не проглотить и не выплюнуть.       Но я знала: сейчас он придет. Чосо обещал.       И я ждала этого как… как глотка воздуха.       Стыдно, да. Но правда. Только с ним мир переставал быть этой враждебной, орущей какофонией. Только в его объятиях я могла дышать. Или думала, что могла.       Какая уже разница.       Как только вышла в коридор, меня оглушило: гомон, смех, топот, хлопанье дверей. Слишком громко. Слишком много. Прижалась плечом к косяку, пытаясь сфокусировать взгляд, и тут же нашла его.       Он стоял, прислонившись бедром к подоконнику окна, что прямо за дверью аудитории, и смотрел в телефон. Черная кожаная куртка, из-под которой капюшон толстовки, черные джинсы-карго, маска на пол-лица. Весь такой… инородный. Как осколок чужой реальности, который по ошибке занесло в этот яркий, шумный муравейник.       Против всякой воли сердце дернулось и забилось быстрее. Пошла к нему, лавируя между чужими плечами и рюкзаками. Он поднял глаза — и я снова не смогла прочитать их выражение. Но что-то в его взгляде изменилось.       Чуть потеплело? Или мне просто хотелось так думать? Я уже сама себе не доверяла. Мой компас был окончательно сломан, а стрелка теперь всегда указывала только на него.       Подошла вплотную. Он не двинулся, просто ждал. Молча потянулась к его лицу, зацепила пальцами край черной ткани и медленно стянула маску вниз. Она скользнула по его подбородку и повисла на одном ухе. Открылось его бледное лицо с вечными тенями под глазами, с этим дурацким шрамом на губе, который оставила я.       Он улыбнулся той самой, редкой, почти неуловимой улыбкой, а в глазах на секунду мелькнуло что-то живое. Настоящее?       Я хотела в это верить.       Я нуждалась в этом.       Привстала на цыпочки и осторожно коснулась его улыбающихся губ, стараясь не задеть заживающую ранку. Они были сухими и прохладными, но ответили сразу — мягко, почти невесомо. А потом обняла и уткнулась лицом в теплую шею — туда, где пахнет им. Сигареты и что-то едва уловимое. Бензин? Нет… Мазут? Что-то мужское. Какая разница… Руки сомкнулись на моей спине и властно прижали к себе.       Виска невесомо коснулись его губы, и от этого прикосновения по коже побежали мурашки, а внутри что-то сжалось в тугой, теплый ком. Я не открывала глаз. В его руках мир сужался до размеров его объятия, и все остальное переставало существовать. Только его пальцы, медленно, почти лениво поглаживающие мою спину.       И в этот момент я услышала знакомый голос.       — Глянь под парту… — тихо, но отчетливо, с той особой интонацией, с какой Нобара обычно отдавала команды своей маленькой армии из одного человека.       Потом голос Юджи, приглушенный, послушный:       — Ага…       Послышались быстрые шаги его кед, которые всегда шаркали сильнее, чем нужно. Хлопнула дверь аудитории. Я решила не оборачиваться, а просто прижалась к Чосо, чувствуя, как его руки чуть крепче сомкнулись на моей талии.       Наверное, Нобара что-то забыла. Телефон, учебник, свою теперь вечную враждебность ко мне — да что угодно. Пофиг. Юджи принесет, она заберет, и они уйдут. Обычная возня.       Снова шаги — теперь из аудитории, быстрее, громче.       — Ты чего? — послышался растерянный голос Юджи, но как-то глухо, будто он говорил уже в спину.       Я не оборачивалась. Стояла и слушала, как затихают их шаги. Просто ушли. Даже не попрощались. Впрочем, Нобара со мной уже давно не прощается.       В груди шевельнулось смутное, тянущее недоумение, но я задавила его. Она злится. Она всегда теперь злится. Увидела нас и снова вспомнила, как я «выбрала его». Что ж, это ее право.       Я подняла голову. Его лицо было таким же, как всегда: расслабленным, почти сонным. Время выходило. Нехотя отпустила его руку, дойдя до дверей аудитории, и он ушел, не оглядываясь. Еще полтора часа одиночества.       Но когда села на свое место, Нобара вдруг пересела ко мне.       Без единого слова, без взгляда в мою сторону, просто опустилась на стул слева — туда, где сидела всегда, когда мы еще были вместе. Сердце дернулось и забилось быстрее.       Может, лед тронулся? Может, она решила, что хватит?       Я покосилась на нее, пытаясь поймать хоть какой-то знак: улыбку, кивок, привычный тычок локтем. Но она смотрела прямо перед собой, в доску, с непроницаемым лицом. Руки, однако, выдавали. Пальцы нервно крутили ручку — щелк-щелк, щелк-щелк, — а губы она закусывала так, что на нижней уже проступило белое пятно. Я знала этот жест. Нобара так делала, когда что-то грызло ее изнутри, но она не могла или не хотела говорить.       Она резко наклонилась ко мне. Близко, почти касаясь плечом. Я почувствовала резкий, как она сама, цитрусовый запах ее духов, и внутри все сжалось в ожидании удара.       — Я обязана тебе кое-что сказать, — голос был тихим, но дрожал от напряжения. — Про Чосо.       Я напряглась. Позвоночник стал прямым, как натянутая струна.       — Что? — выдохнула я, не поворачивая головы.       — Там, в коридоре, — она запнулась, и я услышала, как она сглатывает. — Когда вы… когда ты висела на нем. Он… он улыбнулся мне.       Улыбнулся? Чосо? Ей? Да он даже мне улыбается редко.       — Нет, не улыбнулся, — поправила она сама себя, и в голосе зазвенела знакомая мне сталь. — Он ухмыльнулся. Как… как змея. Так, будто знал что-то, чего не знаю я. Будто праздновал победу. А потом… потом, Сиори, он подмигнул мне. Прямо мне. Пока ты не видела.       Я наконец заставила себя повернуться. Ее лицо было близко. Слишком близко. Бледное, но не от страха — от той особой, сдерживаемой ярости, которую слишком хорошо знала. Губы сжаты в тонкую, дрожащую линию, ноздри раздувались, а в глазах горел горячечный блеск.       — Это было жутко, Сиори. По-змеиному жутко.       Я смотрела на нее и чувствовала, как внутри поднимается глухая, усталая защита.       Ну конечно. Конечно! Она увидела угрозу в его улыбке. Она всегда видела в нем только монстра. С первой встречи, с первого взгляда — «маньяк», «псих», «ходячий редфлаг». А теперь, когда Юта пропал и мы все на грани, ее мозг просто достраивает картинку. Ей нужно, чтобы Чосо был злодеем. Иначе же придется признать, что мир просто хаотичен и жесток, а с этим Нобара никогда не умела справляться.       — Нобара, — устало, почти по-матерински, прошептала я, покосившись на препода. — Ты просто ищешь повод. Ты всегда его искала. Я понимаю… ты устала! Мы все устали… честно. Но это не значит, что нужно придумывать то, чего нет.       Она отшатнулась, будто я ее ударила.       — Блять, мне не показалось! — голос сорвался с шепота, заполняя звуком ближайшее пространство. — Я знаю, что видела это! Он играет с тобой! А теперь и со мной! Он опасен, Сиори. Я это чувствую! Пожалуйста, поверь мне.       Преподаватель стукнул по столу, и я вздрогнула. Несколько голов обернулись в нашу сторону. Я опустила глаза в тетрадь и замолчала. Нобара рядом со мной дышала часто и поверхностно, но не произнесла больше ни слова.       А я сидела и думала о том, что она не понимает. Я знаю его куда лучше, чем кто-либо в этом факультете. Она судит его по фасаду — а я живу внутри. И там, внутри, нет никакой змеи. Только человек, который заботится обо мне. Единственный, кто остался.       Когда лекция закончилась, она встала и ушла, не оглянувшись. Я смотрела ей в спину и чувствовала, как между нами медленно, неотвратимо вырастает стена. Пока еще тонкая, почти прозрачная. Но я уже знала: скоро она станет бетонной.       Вышла в коридор с одной только мыслью: пойти за ними. Не чтобы спорить, не чтобы снова выслушивать обвинения в его адрес.       Просто… увидеть. Убедиться, что мы еще существуем — не как два враждебных лагеря, а как что-то, что можно склеить обратно. Глупо, наверное. Но внутри все дрожало от этой дурацкой, детской надежды.       Заметила их у автомата с кофе. Нобара стояла, скрестив руки, и что-то быстро говорила, с той особой, командирской интонацией, от которой Юджи всегда становился меньше ростом. Он кивал, глядя в пол, и его плечи были ссутулены так, будто он нес на себе груз, который ему не по силам.       Я пошла к ним, лавируя между чужими спинами и рюкзаками. Сердце колотилось где-то в горле. Нобара заметила меня первой. Взгляд, полный неприкрытого презрения, скользнул по моему лицу, и тут же отвернулся, будто я была пустым местом.       Она демонстративно взяла Юджи под руку, и потянула его в сторону, прочь от меня.       — Нобара, подожди, — голос прозвучал жалко, совсем не так, как должен звучать голос человека, который уверен в своей правоте. Но я догнала их, почти поравнялась, но она ускорила шаг: — Мне кажется, ты просто не так поняла. Он… он иногда пытается улыбнуться, но у него... У него… Да, согласна, иногда это выходит жутко… Он не хотел тебя пугать, правда. Он просто…       Она резко остановилась. Я видела, как напряглись ее плечи под тканью кофточки. На секунду мне показалось, что она сейчас повернется, посмотрит на меня, скажет что-то. Пусть колкое, пусть злое, но хоть что-то, но она просто пошла дальше, увлекая Юджи за собой. Он успел только обернуться. Всего на секунду. Хотел что-то сказать, я видела, как дрогнули его губы. Но Нобара дернула его за рукав еще сильнее, и он послушно побежал за ней, спотыкаясь о собственные кеды.       Я осталась стоять посреди коридора, сжимая в руке телефон так, что побелели костяшки. Вокруг гудела толпа, кто-то смеялся, кто-то обсуждал дедлайны, кто-то спешил в столовую.       Обычная жизнь, обычный шум. А я стояла и чувствовала, как меня вычеркивают. Не громко, не скандалом — тихо, аккуратно, как вымарывают неудачную строчку из черновика.       Даже мой солнечный, вечно улыбчивый Юджи, который всегда находил для меня доброе слово, даже когда я сама его не заслуживала. А теперь он даже не смог остановиться. Не захотел. Какая разница, если результат один: я для них прокаженная.       Заразная. Та, от которой нужно держаться подальше.       Прислонилась спиной к холодной стене и закрыла глаза. В горле встал колючий ком, твердый, как невыплаканные слезы. Дышать стало трудно. Воздух казался густым, вязким, и каждый вдох давался с усилием, будто я пыталась втянуть его сквозь плотную ткань.       Я не знала, сколько так простояла — минуту, две, вечность, — но в кармане завибрировал телефон и на экране высветилось его имя. >Ты где?       Я смотрела на эти два слова, и внутри что-то медленно сдвинулось. Не до конца. Узел все еще был там, в груди, тугой и болезненный. Но это хотя бы напомнило, что я не совсем одна. Что есть кто-то, кому не все равно, где я и что со мной.

>В коридоре. У автомата.

      Ответила и снова прижалась затылком к стене. Увидела его уже через минуту. Он шел сквозь толпу, и люди расступались перед ним, даже не замечая этого. Мой личный остров посреди этого шторма.       — Держи.       Он протянул мне бумажный стаканчик, от которого поднимался пар. Горячий чай, с ароматом вишни. Он всегда знал, что мне может понравиться. Всегда появлялся с тем, чего я сама не успевала осознать, но в чем отчаянно нуждалась. Может, это и есть забота? Не та, шумная и показная, к которой привыкла от, например, мамы, а другая — тихая, фоновая, как работа хорошо отлаженного механизма. Он просто делал то, что считал нужным, не ожидая благодарности и не требуя ничего взамен.       Взяла стакан и тепло просочилось сквозь картон, побежало по пальцам, по запястьям, и на секунду я даже прикрыла глаза, позволяя этому ощущению заполнить меня всю. Хоть что-то теплое.       — Пойдем, — он просто взял меня за свободную руку и повел по коридору, прочь от гудящей толпы. Мы свернули в боковой пролет, поднялись на этаж выше. Он плечом толкнул дверь в маленькую аудиторию, которую обычно использовали для семинаров старших курсов. Сейчас здесь было пусто. Только ряды столов, стулья, да серый декабрьский свет из высоких окон, за которыми кружились редкие снежинки.       Чосо прошел к преподавательскому столу, сел на стул, развернув его к себе. Я осталась стоять, прижимая к груди стаканчик с чаем. Его глаза медленно прошлись по моему лицу: лоб, веки, линия скул, губы. Задержались на зрачках. Я видела, как он едва заметно хмурится и в этом было что-то такое… непривычное.       — Что не так? — тише обычного спросил он, почти осторожно.       Я отвела взгляд. Сделала глоток чая — слишком горячего, он обжег язык, но я даже не поморщилась. Забралась на стол, свесила ноги и уставилась в стаканчик, будто там, в мутной бордовой жиже, могли плавать ответы.       — Ерунда, — пробормотала я.       — Не ври.       Я снова отхлебнула. Медленно, тяня время. Потом подняла глаза. Он смотрел на меня снизу вверх — и в этом взгляде было что-то, от чего у меня перехватило дыхание. Он действительно выглядел обеспокоенным. По-настоящему. Точно так, как смотрел когда-то Юта. Так, как смотрят люди, которым нужно, чтобы с тобой все было хорошо, — не потому что это удобно, а потому что твоя боль отзывается в них самих.       Я не знала, что Чосо умеет так смотреть. И от этого открытия внутри родилось что-то теплое, почти болезненное.       — Нобара, — выдохнула, снова пряча глаза в стаканчик. — Чушь несет.       Он молча ждал. Пальцы расслабленно лежали на коленях, но я заметила, как подушечка большого пальца медленно трет указательный — единственный признак того, что он не так спокоен, как хочет казаться.       — Сказала, что ты смотрел на нее как… как змея, — продолжила виновато. — Пока я… пока мы в коридоре стояли. Что ты ухмыльнулся ей и даже подмигнул. И… что это было жутко.       Рискнула поднять глаза. Его брови медленно, почти комично поползли вверх. На секунду всегда пустое лицо стало почти… человеческим. Удивленным. Не наигранно, искренне. Как будто он сам только что узнал о себе нечто новое и не мог решить, забавляет его это или раздражает.       — Подмигнул… — в голосе не было ни защиты, ни раздражения. Только легкая, почти детская растерянность. — Не понимаю… Ухмыляться ей… Зачем?!       Он действительно не понимал. И эта простая, обескураженная честность обезоруживала сильнее любых логических доводов. Внутри медленно, неохотно отпустило. Он не обвинял Нобару. Ничего не требовал. Просто… не понимал, как его могли увидеть таким.       Да, я и без его реакции знала - ничего такого не было.       Сползла со стола и, не спрашивая разрешения, забралась на его колени. Он не шевельнулся, не отстранился — просто позволил. Руки сами легли на мою талию, придерживая, чтобы я не соскользнула. Я смотрела в его глаза и в этот миг я вдруг остро ощутила: он опять ниже. Сидит на стуле, а я сверху, и его лицо сейчас запрокинуто ко мне, открытое, ждущее.       Странно.       Тот, кто всегда возвышался над всеми, теперь смотрел на меня снизу вверх. И от этого было теплее, чем от любого пледа.       Я склонилась и уткнулась лицом в изгиб между его плечом и горлом, закрыла глаза. Здесь, в его руках, свернувшись калачиком на его коленях, как ребенок, я вдруг перестала быть «сломанной», «предательницей», «прокаженной». Я была просто… нужной.       Его.       — Я капец как устала от всего. Хочу… домой.       Я прошептала это в его шею, и вдруг отчетливо поняла, что он ответит ровно так, как не ответит на мой каприз больше никто на свете:       — Поехали.       В машине было тепло. Его теплая рука лежала на моем колене, а я смотрела в окно на проплывающие мимо здания, и когда впереди замаячил знакомый поворот, слова сорвались сами:       — К Юте. Пожалуйста, Чосо. Заедем к нему. Ненадолго…       Он ответил не сразу. На долю секунды пальцы на моем колене чуть сжались. Его профиль в свете затемненного тонировкой солнца стал еще более неподвижным. Не хотел, чтобы я снова переживала? Или просто ждал, пока я передумаю?       Я не передумала.       Через мгновение автомобиль плавно свернул в знакомый переулок, тот самый, по которому мы ехали вчера. Ноги сами понесли меня в знакомый подъезд, вверх по лестнице. На третьем этаже остановилась перед знакомой дверью и нажала на звонок.       Дверь открылась почти сразу. Осунувшаяся, в мятом домашнем халате, с красными, воспаленными глазами. Волосы, обычно аккуратно уложенные, были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались седые пряди.       За эти дни она постарела лет на десять.       — Сиори-чан… — на тонких губах появилась слабая, вымученная улыбка. — Проходи, проходи. Я как раз чай заварила.       В квартире пахло одиночеством и чем-то сладковатым. Может, лекарствами, может, духами, которыми она пыталась заглушить этот запах. Она налила мне чай в старую, треснувшую чашку, из которой, наверное, пил Юта, когда приезжал домой.       — Полиция говорит… — начала она, и голос дрогнул, — Зацепок нет. Камеры в том районе не работали. Никто ничего не видел. Но они ищут, Сиори-чан. Они обязательно найдут. Он просто… он просто где-то есть. Я знаю. Он жив… Материнское сердце чувствует.       Она замолчала, глядя в свою чашку, и я увидела, как ее губы дрожат, как она изо всех сил пытается удержать эту веру — хрупкую, почти прозрачную, единственное, что у нее осталось.       К горлу подступали слезы, но я не позволяла им прорваться. Зубы сжались. Не здесь. Не при ней. Она верит, что он жив, а значит и я должна верить вместе с ней.       Должна быть сильной.       Ради нее.       Ради Юты.       Потом она вдруг встала, подошла к старому серванту и достала оттуда маленькую, потертую рамку. Протянула мне.       На фотографии был Юта. Совсем маленький — лет пять, может, шесть. Беззубая улыбка во весь рот, растрепанные волосы, исцарапанные коленки. Он держал в руках игрушечный самолетик и смотрел в объектив с той самой, открытой, доверчивой улыбкой, которую я так хорошо знала. С которой он всегда смотрел на меня.       Горло сжалось так, что стало трудно дышать. Я вспомнила его последнее объятие на остановке — такое родное, бережное. Его слова в том бутике: «Я все понимаю. Это ваше. Личное.» И то, как он улыбнулся мне тогда — мягко, немного грустно, но искренне.       — Он так тепло о тебе отзывался, — сказала она, вытирая слезы краем рукава. А потом тихо усмехнулась: — Я даже сначала думала… ну, ты понимаешь. Что он влюблен. В тебя. Но он говорил… — замолчала, смотря на фотографию. — Я рада, что у него была такая подруга.       Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Слезы душили, но я держалась. Через силу улыбнулась и пообещала ей заходить. Она крепко, почти отчаянно, обняла меня на прощание, как будто я была последней ниточкой, связывающей ее с сыном. Я чувствовала, как дрожат ее плечи, и ничего не могла сделать. Только обнять в ответ и прошептать то, во что мы обе хотели верить:       — Он найдется… Обязательно найдется.       В машине уставилась в окно. Чосо как всегда молча завел двигатель и тронулся с места. Рука снова легла на мое колено. Взгляд сам приковался к этой большой кисти руки с длинными пальцами, на которой проступали вены и сухожилия. В этот момент, показалось, она была какой-то слишком уверенной, слишком властной в своей неспешной, молчаливой ласке. Опасная. Сильная настолько, что… наверно могла бы… сломать мою ногу одним движением.       Без какой либо логичной причины, от этого самого обыкновенного его прикосновения, внутри что-то коротко вспыхнуло.       Остро.       Как укол иглы под ребро.       А что, если?..       Пальцы на моем колене. Те самые пальцы, что сжимали его руку… Его привычное хладнокровие…       И Юта, который был единственным моим другом, который сколько нибудь доверял ему.       Во всяком случае, в тот день.       Зажмурилась и отогнала эту мысль.       Нет.       Он был в универе. В тот день у него было шесть пар. И он приехал ко мне после них.       Я в этом уверена.       Я. В этом. Уверена.       Чосо — единственное, что у меня осталось.       Я не могла думать о нем так.       Не так.

***

      Дома сразу забралась на стул с ногами, обхватила колени руками и уткнулась подбородком в острые чашечки. Так мир сжимался до размеров этого кухонного островка, где не было ни Нобары, ни Юджи, ни пустого места Юты в чате, ни моего разваливающегося рассудка. Только тишина, и мой парень, который молча двигался по кухне, заваривая… чай.       — Я хочу кофе, — сказала я, наблюдая за его спиной. Мне не то чтобы сильно хотелось кофе. Просто захотелось чего-то горького, обжигающего. Чего-то, что вернет меня в реальность, где я еще что-то контролирую.       Он обернулся. В глазах мелькнул быстрый расчет, как будто он сверялся с каким-то внутренним списком, известным только ему.       — Кофеин сейчас лишний, — произнес он ровно, возвращаясь к чайнику. — Твоя нервная система перегружена. Добавлять стимулятор — все равно что подливать масло в огонь.       Я хмыкнула. Звучало так в его стиле — сухо, клинично, но в то же время… заботливо? Он не сказал «нельзя». Просто объяснил, почему это плохая идея, и предоставил мне самой сделать вывод. И я сделала. Потому что он был прав. Как всегда. Моя нервная система действительно напоминала оголенный провод, и кофеин только усилил бы этот проклятый внутренний тремор, который не утихал уже несколько дней.       Я вздохнула и уткнулась лицом в колени.       Чай так чай.       Какая разница.       Его телефон завибрировал. Он отошел к окну и ответил. Послышался приглушенный, неразборчивый мужской голос на том конце.       — Да… — отвечал Чосо без единой интонации. — И?.. Завтра в двенадцать…       Я не вслушивалась. В руках уже был свой телефон, и пальцы сами нашли чат. «Группа выживания на потоке». Наш старый, дурацкий, родной чат, с этим его неудачным названием, где когда-то кипела жизнь: мемы, сплетни, жалобы на преподов, планы на выходные. Теперь там было тихо. Мертво. Последнее сообщение — мое, отправленное еще вчера, на которое никто не ответил.       Открыла личку с Нобарой. Сердце снова заколотилось где-то в горле, когда набирала слова. Глупо, наверное. Но я не могла оставить все так. Не могла позволить ей думать, что она права.

>Ты нафантазировала. Он не ухмылялся.

>Он вообще не умеет так.

>Я же говорила.

      Отправила. И замерла, глядя на экран. Где-то на периферии сознания все еще звучал голос Чосо. Что-то уточнял про адрес, про кабинет, — но я не слушала. Все мое внимание было там, в этом маленьком прямоугольнике света, где решалась судьба нашей дружбы.       Ответ пришел почти сразу. Несколько резких, как пощечины, фраз: >Когда ты уже снимешь свои розовые очки и увидишь, кто рядом с тобой? >Он тебя сожрет, Сиори. А ты даже не заметишь. >Я устала. Я больше не могу на это смотреть. >Я ВСЕ СКАЗАЛА!       Пальцы задрожали, попадая не по тем клавишам, стирая, набирая заново. Я хотела написать, что она не права, что она не знает его так, как знаю я, что он не монстр, что он заботится обо мне так, как никто никогда не заботился. Но когда нажала «отправить», экран мигнул, и под сообщением появилась серая надпись: «Не доставлено. Вы в черном списке пользователя».       Внутри что-то оборвалось. Тихо, беззвучно. Как лопается тонкая нить, на которой держалась последняя надежда.       Вернулась в общий чат. И увидела то, что боялась увидеть. Нобара покинула чат. Следом — Юджи. Я смотрела на список участников и не могла отвести взгляд.       Два имени. Только два.       Мое.       И Юта, чей безмолвный аккаунт все еще там висел.       Всхлипнула. Звук вырвался сам, сдавленный, жалкий, и я зажала рот ладонью, пытаясь заглушить его. Пальцы дрожали так, что телефон выскользнул и упал на стол экраном вверх. Я смотрела на этот чертов список из двух имен, по щекам потекли бесконтрольные слезы.       Меня вычеркнули.       Окончательно.       Краем уха услышала, как Чосо попрощался и убрал телефон. Тишина. Потом его шаги — мягкие, почти бесшумные. Он остановился прямо передо мной. Я не поднимала головы, только чувствовала его присутствие, единственное, что еще удерживало меня от того, чтобы провалиться в эту черную, зияющую дыру.       Он опустился передо мной на корточки. Руки легли на мои колени, затем осторожно, но уверенно надавили, заставляя опустить ноги вниз, разомкнуть этот жалкий, защитный кокон, в который свернулась. Я не сопротивлялась. Ладони заскользнули по моим бедрам. Медленно, ритмично, так, как гладят испуганное животное. Тепло пальцев проникало сквозь ткань джинсов, растекалось по коже, и я почувствовала, как дрожь, сотрясавшая меня изнутри, начинает понемногу стихать.       Чосо взял мои руки в свои и сжал. Не сильно, но достаточно, чтобы я почувствовала: рядом со мной есть он.       — Дыши, — сказал спокойно.       Я сделала вдох. Потом еще один. Его большие пальцы гладили мои костяшки — медленно, размеренно, в такт дыханию. Я смотрела на наши руки, на то, как его пальцы обхватывают мои, красные, дрожащие, и чувствовала, как внутри постепенно отпускает. Не до конца — в груди все еще был тугой, болезненный узел, но хотя бы снова можно было дышать.       Он ничего не спрашивал. Просто сидел передо мной, смотрел снизу вверх, держал мои руки и ждал, пока я приду в себя. Когда дыхание выровнялось, а слезы перестали течь, подняла на него глаза.       — Прости, — прошептала я, сама не зная, за что извиняюсь. За слезы? За то, что он вынужден успокаивать меня, как ребенка?       Он не ответил. Только изучал несколько секунд мое лицо, затем кивнул на чашку, которая все еще стояла на столе, уже остывшая.       — Пей чай, — сказал он. — Потом отдыхай.

***

      Ночью лежала без сна, слушая его дыхание. Он снова устроил голову на моей груди, придавив всем весом, и его пальцы слабо сжимали ткань моей футболки. Я медленно перебирала его волосы, почти невесомо пропуская пряди между пальцев.       Мой мир сузился до этой комнаты, до этого человека, до этого мерного дыхания на мне. И в этой тесноте вдруг стало не страшно, а… спокойно. Как будто все, что осталось снаружи, было лишь шумом, который не мог проникнуть сквозь эти стены. Здесь, в его руках, я была в безопасности.       Провела ладонью по его затылку, чувствуя, как мягкие пряди щекочут пальцы. Он не спал. Я знала это по тому, как его дыхание изменилось — стало чуть более поверхностным. Он просто лежал, позволяя гладить себя.       В голове было пусто и одновременно слишком много всего. Юта. Его мать, которая как и я, все еще верит, что он жив. Нобара, которая смотрела на меня сегодня так, будто я уже умерла. И он. Чосо. Единственный, кто остался. Единственный, кто держал меня, когда мир рассыпался на куски. И от этой мысли — что он здесь, что он не ушел, что его дыхание согревает мою кожу, внутри поднималось что-то горячее, невыносимое. Слова. Они копились там уже давно. Может, с того самого вечера, когда он впервые обнял меня так, словно я была не просто телом, а чем-то большим. Может, раньше. Я не знала.       Но сейчас, в этой тишине, окруженная его молчаливой, болезненной заботой, вдруг отчетливо поняла. Не умом — умом я давно запуталась, а чем-то другим. Тем, что бьется в груди и не спрашивает разрешения.       Я люблю его...       Не потому что он единственный, кто остался. Не потому что боюсь одиночества или цепляюсь за соломинку. А потому что он это он. Со своим неумением улыбаться и привычкой заботиться молча, без слов. Со своей пугающей, непонятной мне самой властью надо мной, властью, которую я не хочу оспаривать, потому что в ней, как ни странно, моя свобода. С ним я могу быть слабой. Сломанной. Настоящей. И он никогда не отвернется. Не осудит. Просто будет рядом, и этого, кажется, достаточно.       Я не знала, имею ли право произносить это вслух после всего, что случилось. После подозрений Нобары. После приглашения в участок. После того, что я подумала о нем в машине — та короткая, обжигающая вспышка, которую я загнала обратно в темноту. Но слова рвались наружу сами, и я поняла, что если не скажу сейчас, задохнусь.       — Поцелуй меня, — прошептала в темноту.       Он на секунду замер. Я почувствовала, как напряглись мышцы его спины под моей ладонью. Потом он очень медленно приподнялся на локтях. Вес сместился, и я ощутила, как матрас прогибается под ним. Он двинулся выше, пока его лицо не оказалось прямо надо мной — бледное пятно в полумраке, освещенное только слабым желтоватым светом из окна. Он смотрел на меня так, будто проверял, не передумаю ли в последний момент.       Я не передумала.       Он наклонился, и его губы коснулись моих. Просто коснулись. Нежно. Так нежно, что перехватило дыхание. Мягкое, почти вопросительное прикосновение, как будто спрашивал разрешения, которого никогда не просил. Я приоткрыла губы, впуская его, пальцы скользнули в его волосы, притягивая ближе. Он не сопротивлялся. Позволил мне вести.       Поцелуй углубился, но оставался таким тягучим, каким никогда не был раньше. Его язык осторожно коснулся моего, и по телу разлилось густое тепло, вытесняющее все остальное.       Может, потому что больше не было того острого металла, что раньше врезался в кожу при каждом поцелуе, он вдруг стал… другим. Будто снял с себя невидимую броню, что всегда делала его жестким, даже в самые близкие моменты. Сейчас моих губ касалась только теплая, податливая, живая кожа. Почти уязвимая. И от этого, казалось, душа отделяется от тела и летит куда-то вверх, в темноту, где нет ни страха, ни вины, ни прошлого.       Я положила ладонь на его грудь и мягко надавила. Он понял без слов и послушно отстранился. Руки замерли где-то на моей талии, но не убрались. Он смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах, в этом полумраке, я не могла прочитать ничего, кроме внимания.       — Чосо… — тихо, почти неслышно.       Пальцы на моих бедрах продолжили свое рассеянное движение, успокаивающее, как привычка. Я замолчала на секунду, собираясь с духом.       Сердце забилось быстрее, но страха не было.       Только странное, почти пьяное спокойствие.       — Я… люблю тебя.       Его пальцы резко застыли. Все его тело надо мной окаменело. Он перестал дышать. Тишина стала абсолютной, звенящей, и в этой тишине я услышала другое - его сердце, прижатое к моей ладони, забилось так бешено, словно собиралось проломить грудную клетку.       Я вглядывалась в его лицо в полумраке, который скрадывал детали, но я видела достаточно. Глаза были широко раскрыты, почти черные в слабом свете из окна. Губы чуть приоткрыты, но не издали ни звука. Лицо оставалось почти непроницаемым — только тень между бровей, только едва заметно дрогнувшая жилка на виске. Если бы я не знала его так хорошо, я бы решила, что мои слова пролетели мимо, не задев ничего внутри.       Но я знала его. И я чувствовала его сердце. Оно кричало то, что не могли произнести эти губы.       Оно выдавало его с головой.       Руки, только что застывшие на моей коже, вдруг ожили. Не произнеся ни слова, он медленно опустился ниже, уткнулся лицом в мою шею и замер. Горячее, рваное дыхание обжигало кожу. А рука обхватила меня и прижала к себе крепко-крепко. И в этом объятии, в этом молчании, в этом бешеном стуке сердца, которое я все еще чувствовала своей ладонью, было больше, чем в любых словах.       Закрыла глаза и позволила себе раствориться в этом тепле.

***

      Мое утро началось со звука воды где-то там, за стеной. Еще не до конца вынырнув из сна, потянулась рукой к его половине кровати. Пусто. Он встал давно. Перевернулась на спину и уставилась в потолок. Вчерашние собственные слова все еще висели в воздухе, незримые, но осязаемые.       Я сказала это.       Вслух.       Ему.       Позволила себе наконец улыбнуться этой мысли и села на кровати. И вдруг, не знаю, откуда это взялось, но захотелось сделать что-то самой. Для него.       Хотя бы не ждать, пока он молча колдует у плиты. Захотелось… позаботиться в ответ.       Просто так.       Спустилась на кухню босиком, ежась от холодного пола. Открыла холодильник: яйца, масло, какие-то овощи, упаковка тостового хлеба. Скромно, но достаточно. Я не умела готовить ничего сложного, как Чосо. Мама всегда смеялась, что я могу сжечь даже воду, но яичницу и тосты осилит даже такой кулинарный инвалид, как я.       Включила плиту, поставила сковородку. Пальцы немного дрожали — не от страха, а от странного, почти детского волнения. Как будто сдавала экзамен, к которому не готовилась, но очень хотела сдать. Тосты запрыгали в тостере, яйца зашкворчали на сковороде, и кухня наполнилась домашним запахом.       Я помнила, что он пьет только крепкий, черный кофе, без сахара. Нашла турку, насыпала порошок, залила водой и поставила на медленный огонь. Пена начала подниматься, и я вовремя сняла турку с плиты — получилось почти идеально.       Кажется.       Но это не точно…       Я как раз раскладывала яичницу по тарелкам, когда услышала бесшумные, босые шаги. Замерла на секунду, чувствуя, как сердце забилось быстрее, но заставила себя продолжить. Тосты на тарелку. Кофе в чашку. Вилка слева, нож справа.       Кажется, так правильно?       Он появился в дверном проеме — в одних домашних штанах, с влажными, зачесанными назад волосами. Вечно сонный взгляд скользнул по накрытому столу — тарелки, чашки, тосты, яичница, — потом по мне, застывшей у плиты с лопаткой в руке. На лице не дрогнул ни один мускул, но брови чуть приподнялись — на миллиметр, не больше. Для него это было равносильно громкому «вау».       — Ты сама... — начал он.       — Я… д-да, — пожала плечами, пытаясь выглядеть небрежно, хотя внутри все дрожало. — Хех… Ты был в душе, и я подумала… В общем, садись. Пока горячее.       Он не двинулся с места еще пару секунд. Просто смотрел на меня… удивленно. Как будто увидел что-то, чего никак не ожидал. Потом подошел к столу, сел на свое место, вернее на свое «новое» место у окна, и взял вилку. Я села напротив, чувствуя, как горят щеки. Он отрезал кусочек яичницы, отправил в рот, прожевал.       И… Взгляд на секунду стал отсутствующим, направленным куда-то сквозь меня. Как будто прикидывал расстояние от точки А до точки Б или просчитывал чей-то маршрут. Я уже привыкла. Но сегодня в этом взгляде мне почудилось что-то еще. Что-то очень далекое от этой кухни, от меня, от нашего завтрака. Холодное.       — Сойдет, — сказал он, возвращаясь.       И мой внезапный холодок исчез.       Показалось.       Нервы.       Выдохнула. Для Чосо это был комплимент. Я уже научилась переводить с его языка на человеческий. «Сойдет» означало либо «не могу выразить словами, насколько это шикарно!», либо «я ценю это, моя малышка».       По пути в универ, по привычке смотрела в окно на проплывающий мимо город, а в душе неохотно распускалось что-то, сжатое в тугой комок за последние дни. Может, надежда. Может, просто усталость.       Но мне было хорошо.       Впервые за долгое время — по-настоящему хорошо. И от этого «хорошо» становилось стыдно. Где-то там, за пределами этого теплого салона, Юта все еще не нашелся. Его мать все еще ждала. А я сидела и позволяла себе это тепло, эту тяжелую руку на колене, это странное, запретное счастье. Нет… Я заставила себя думать о Юте иначе. Не «пропал», а «еще не нашелся». Он найдется. Обязательно найдется. Может, уже завтра. Может, через неделю. Ведь, материнское чутье - не шутки. Она это знает. Он просто где-то есть, и с ним все в порядке. И когда он вернется, я расскажу ему все. Про Чосо. Про Нобару. Про то, как я скучала по его тихой улыбке. Он обнимет меня, как тогда на остановке, и мы просто помолчим. И все встанет на свои места.       Всего пару недель до новогодних каникул, и я изо всех сил старалась вникать в лекции. Не потому что я зубрила, или мне было интересно, какой там интерес, когда внутри все дрожит и переливается, как ртуть, а потому что за ними маячила сессия.       Наш проект. «Искаженное отражение». Мы должны были защитить его вместе, и я цеплялась за эту мысль как за единственную соломинку нормальности в рассыпающейся жизни. Учеба — это то, что я умела. То, что всегда получалось, даже когда все остальное шло под откос. Если я смогу сдать сессию, если мы защитим проект, значит, я еще не совсем сломалась. Значит, у меня еще есть будущее. Какое — я не знала, но хоть какое-то. И, внутри все время теплилась надежда, что в этом будущем есть Юта.       Нобара и Юджи сидели отдельно.       Всегда вдвоем, всегда на другом конце помещения. Я ловила себя на том, что каждый раз, входя в новую аудиторию, на автомате ищу их глазами, и каждый раз натыкалась на пустоту. Я больше не пыталась подойти. О чем с ними говорить?       Она вычеркнула меня из своей жизни.       Он выбрал ее.       Я осталась без них. Но не одна.       С Чосо.       На первых двух перерывах он приходил. В первый раз — с бумажным стаканчиком того вишневого чая, который вчера мне так понравился: терпкий, сладковатый, согревающий изнутри.       В следующий раз, после второй пары, он дополнил чай моим любимым анпаном. Я забралась на подоконник в коридоре, поджав под себя ноги, и откусила кусочек. Сладкая бобовая паста, которую я обычно обожала, сейчас показалась безвкусной, почти тошнотворной. Прожевала через силу, сделала глоток, пытаясь протолкнуть этот ком, но аппетит исчез напрочь. Отложила надкусанную булочку на салфетку и просто грела ладони о стакан, пока Чосо стоял рядом, прислонившись плечом к стене, и смотрел в телефон. Его большой палец быстро скользил по экрану. Не лениво, как обычно, когда он просто листал что-то, а сосредоточенно. Иногда он замирал, вглядываясь в текст. Я не спрашивала, с кем он переписывается. Мало ли, какие у него дела.       В какой-то момент он поднял глаза от экрана, посмотрел на меня своим странным взглядом, а потом вдруг наклонился и поцеловал в лоб. Я замерла, не дожевав тот единственный кусочек, который до сих пор был во рту. Его губы растянулись в той самой улыбке, которая теперь появлялась, когда он смотрел на меня. Выпрямился, убрал прядь волос с моего лица и вернулся к переписке с таким видом, будто ничего особенного не произошло. А я сидела и глупо лыбилась, чувствуя, как тепло от его губ все еще держится на коже. В такие моменты — мне было «хорошо».       Но это проходило бесследно, как только он исчезал из поля моего зрения.       Потом он уехал…       Телефон завибрировал где-то в середине третьей пары, пока я тупо глядела в конспект, пытаясь заставить мозг работать. Я опустила руку под парту и глянула на экран: >Уезжаю в участок. Обязательно пообедай. Если что — пиши.       И на меня накатило.       Внутри что-то переключилось, по венам словно побежал жидкий огонь. Не паника — пока нет. Но та самая, знакомая до тошноты вибрация, когда мир вдруг становится слишком громким, слишком ярким, и каждая клетка тела начинает звенеть в унисон с нарастающей тревогой. То, что он называл «сдвигом». Я смотрела на его сообщение и чувствовала, как внутри разверзается холодная, звенящая пустота. В этом огромном, гудящем, набитом людьми здании я вдруг осталась абсолютно одна.

>Хорошо.

      Он не ответил. Я и не ждала. Убрала телефон и снова уставилась в конспект. Строчки плыли, расползались, как черви под дождем. Цифры не складывались. В голове шумело, и этот шум был не мыслями — это была та самая, фоновая тревога, которая, оказывается, все это время пряталась в животе, свернувшись клубком, а теперь вылезла и оскалила зубы.       Чосо на допросе. Нобара с Юджи, которым нет до меня дела. Юта, который еще не нашелся, и его мать, которая верит, что он жив. И я, которая верит в Чосо, потому что если не верить — останется только пустота. А пустоту я уже проходила. На платформе метро, когда мир потерял краски и смысл. Я не хотела туда возвращаться. Но она уже дышала в затылок — холодная, терпеливая, ждущая.       Когда прозвенел звонок на обед, вышла в коридор и просто побрела, не разбирая дороги. Ноги сами несли сквозь гудящую толпу. Вокруг смеялись, строили планы на новогодние выходные, делали дурацкие селфи. Жили. Обычной, нормальной жизнью, от которой я была отрезана, как отрезают испорченный кусок от целого плода. И с каждой секундой эта отрезанность ощущалась все острее, все невыносимее, превращаясь в физическую боль где-то глубоко в груди.       Я шла и считала про себя минуты до его возвращения.       Хотя он еще даже не доехал.       Зашла в столовую, взяла поднос, механически поставила на него тарелку с рисом и овощами, стакан чая. Заплатила, не глядя на кассира. Оглядела зал в поисках свободного места — и тут же поймала себя на том, что ищу глазами их. Нобару. Юджи. Глупая, глупая привычка. Они уже сидели за своим обычным столиком, у окна. Вдвоем. Они были целым. А я — отрезанным ломтем.       Прошла в самый дальний угол, к столику на одного, который обычно пустовал, потому что был неудобным и стоял на сквозняке. Поставила поднос. Села. Взяла палочки, подцепила кусочек риса, поднесла ко рту — и замерла. Аппетита не было. Совсем. Еда казалась вонючей, резиновой, чужой. Я отложила палочки и просто уставилась в тарелку, чувствуя, как внутри разрастается та самая, знакомая пустота. Не острая, не болезненная — просто никакая. Как белый шум в голове. Как вата, в которую заворачивается мир, когда я остаюсь одна.       Я положила голову на скрещенные руки и закрыла глаза. Здесь, в шумной столовой, среди чужих голосов и звона посуды, было почти уютно. Как в детстве, когда засыпаешь под работающий телевизор в соседней комнате. Шум не дает провалиться в тишину окончательно. Он держит на поверхности. Я дышала медленно, размеренно, считая вдохи и выдохи, как учила Мэй-Мэй.       Раз. Два. Три. Четыре.       Я не провалюсь…       Рядом скрипнул стул. Кто-то переставил стул ко мне и сел напротив. Я не поднимала головы. Может, просто случайный студент, которому не хватило места. Посидит и уйдет. Но тень не двигалась. И тишина вокруг меня стала какой-то другой — плотной, наэлектризованной, как перед грозой.       Я медленно подняла голову и открыла глаза.       Сугуру.       Его длинные черные волосы сегодня были распущены — тяжелой волной падали на плечи и спину, и несколько прядей обрамляли лицо. Резкое, с острыми скулами, красивое той особой, хищной красотой, которая действовала на женщин безотказно. Но сейчас в этом лице не было ни намека на улыбку. Он внимательно смотрел на меня, но без давления, — и в его темных глазах читалась… тревога.       — Можно? — мягко спросил он, хотя уже сидел.       Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Горло все еще было сжато тем самым комом, который я пыталась задавить с самого утра. Он не стал спрашивать, почему я сижу одна, уткнувшись лицом в руки, почему передо мной остывает нетронутый обед. Вместо этого он ел свой обед и говорил о пустяках. О погоде — декабрь в этом году особенно серый, снега почти нет, одна слякоть. О том, что сессия на носу, а он до сих пор не разобрал половину материалов. О том, что он верит, что Юта найдется, что Нанами-сенсей сказал, что ему, все равно, не назначат другого напарника.       Имя Юты резануло, как по открытой ране. Я едва заметно вздрогнула, но он заметил. Его голос стал еще тише, еще мягче.       — Главное, нам надо верить, что его найдут. — сказал Гето, глядя куда-то в сторону, не на меня.       Я сглотнула. Слезы снова подступили к горлу, но я сдержала их. Не здесь. Не при нем. Гето не давил, не требовал ответа. Просто сидел рядом, давая мне время привыкнуть к его присутствию.       Потом он вдруг посмотрел на меня — прямо, но без вызова, и заговорил снова.       — Ты выглядишь очень уставшей, Сиори. — в его всегда мягком голосе послышалась та самая, осторожная забота, с какой говорят о хрупких вещах. — Я не лезу, но… тебе есть к кому обратиться? Кроме него?       Я замерла. Мы оба понимали, о ком речь.       — Он… он сложный, — выдохнула я, и голос прозвучал хрипло, сломанно. — Но он понимает меня. Он не бросает, когда все остальные…       Я осеклась. Потому что продолжение было слишком очевидным. Гето не стал договаривать за меня. Вместо этого он медленно кивнул, и его взгляд стал еще мягче.       — Разблокируй меня, — сказал он тихо, без нажима. — На всякий случай. Если тебе понадобится просто… выговориться. Или помощь. Я не прошу тебя выбирать, Сиори. Просто оставь эту дверь приоткрытой.       Я уставилась на него, и внутри боролись два чувства. Первое — глухое, темное, то самое, что шевельнулось в машине от прикосновения Чосо. Оно будто прошептало: «Не смей. Он узнает.». И второе — тихое, почти забытое, потянулось к этому теплу, как растение к свету. Сугуру просто… был. И предлагал быть рядом.       На всякий случай.       Я достала телефон. Пальцы дрожали, когда я открывала список заблокированных контактов. Одно касание — и его имя снова стало активным. Я подняла глаза на Гето и увидела, как уголки его губ дрогнули в легкой, почти незаметной, благодарной улыбке.       — Спасибо, — сказал он и поспешно поднялся. — Береги себя, Сиори.       Он ушел, не задерживаясь, и его высокая фигура быстро растворилась в толпе. Я осталась сидеть, сжимая в руке телефон, и где-то под ложечкой противно засосало — так, как бывает, когда делаешь что-то, чего он бы не одобрил. Я не знала, откуда это чувство, но оно было тверже любого знания.       Впервые за долгое время мне стало чуть легче дышать. Так, как будто в душной, наглухо закупоренной комнате вдруг отошел край плотных штор, и в щелку просочился воздух. Холодный, колючий, пахнущий зимой и чужими улицами, но все-таки воздух. Я просто позволила этой тонкой струйке коснуться лица. Совсем чуть-чуть. Но этого оказалось достаточно, чтобы не задохнуться.       Две следующие пары я снова провела в полном одиночестве. Сидела на своем обычном месте, у окна, подперев щеку кулаком, и тупо смотрела на доску, где строчки мела расползались в бессмысленные узоры. Нобара и Юджи сидели через два ряда и я не смотрела в их сторону. Почти. На перерывах ловила себя на том, что машинально ищу глазами знакомый темный силуэт, но его не было.       Телефон вибрировал редко, но каждая вибрация отзывалась где-то в солнечном сплетении — коротким, жадным толчком. Я хваталась за него, как за спасательный круг. >Как ты?       Пальцы замирали над экраном. Что писать? Что я сижу в аудитории, как выброшенная на берег рыба, и не могу заставить себя даже дышать ровно? Что от голода кружится голова? Что я считаю минуты до его возвращения, потому что без него мир снова начинает терять краски?

>Нормально.

      Соврала. Он, наверное, понял. Как всегда. >Поела?

>Да.

      Я не ела. Совсем. Завтрак, который я с такой гордостью приготовила утром, так и остался лежать в тарелке — пара укусов тоста, размазанная по краям яичница. Аппетит исчез, как исчезает звук в вакууме. Осталась только пустота — тягучая, вязкая, заполняющая желудок вместо еды. >Вишневый чай в автомате в столовой, слева от входа. >Скинул денег.       Я смотрела на эти слова, и в груди разливалось горьковатое тепло. Даже на расстоянии, даже занятый своими делами, он продолжал держать меня невидимыми нитями, протянутыми сквозь весь город. >Не забывай вовремя принимать литий. >Я задержусь.       Последнее сообщение пришло, когда я уже собирала вещи после четвертой пары. Я замерла, глядя на экран. Задержится. Значит, я останусь одна еще дольше. Значит, на физкультуру он, возможно, опоздает. Или не придет совсем. Внутри сжалось что-то холодное, липкое, но я заставила себя выдохнуть.       Он придет.       Он сказал — «задержусь», а не «не приду».       Надо просто дожить.       Наступила физкультура. Большой зал, разделенный сеткой на две половины. Как всегда по четвергам, мы делили его с его группой. Я вошла и сразу увидела Гето. Он стоял у разделительной линии, высокий, с распущенными волосами, и что-то говорил высокой эффектной блондинке. Юки, кажется. Напарница Нобары по проекту. Она смеялась, запрокидывая голову, и ее светлые волосы блестели даже в тусклом свете ламп. Гето заметил меня, коротко кивнул и снова отвернулся к ней.       Я встала в шеренгу первокурсников, чувствуя, как ватные ноги едва держат тело. Голова гудела той самой, фоновой пустотой, которая накатывала волнами. В висках стучало. В животе было все еще пусто и одновременно тошнотно.       Переступила с ноги на ногу, и мир на секунду качнулся. Звуки зала — гул голосов, скрип кроссовок, свистки — слились в один давящий гул. Я то и дело смотрела на дверь, за которой должен был появиться он, и считала про себя, пытаясь дышать ровнее. Но получалось хреново.       Где-то на десятой минуте с начала пары, когда все вокруг уже вовсю выполняли указания физрука, дверь в зал распахнулась, и я вздрогнула. Он вошел, как всегда так, будто это не он опоздал, а все остальные пришли слишком рано. Белая свободная футболка, черные штаны, волосы снова собраны в небрежный пучок. Его взгляд скользнул по залу и тут же нашел меня. Безошибочно, как стрелка компаса находит север. Смотрел на меня — сканирующе, оценивающе, — и я заметила, как он чуть нахмурился. Всего на миллиметр, не больше, но для него это было равносильно громкому сигналу тревоги.       Тренер свистнул, объявляя парные упражнения пофамильно. Не успела даже осознать, как оказалась лицом к лицу с Нобарой. Она стояла напротив — прямая, с каменным лицом, и смотрела сквозь меня. В ее холодных глазах горел тот самый, знакомый мне огонек, смесь ярости и боли, которую прятала за своей непримиримостью.       Я осторожно легла на мат. Нобара тут же грубо зафиксировала мои ноги, без той привычной, шутливой небрежности, с какой мы делали это раньше. Пальцы впились в мои щиколотки, и я почувствовала, как напрягаются ее руки. Она была близко. Слишком близко. Я поднялась в первом скручивании, и наши лица оказались в нескольких сантиметрах. Мое дыхание сбилось, сердце колотилось где-то в горле.       Я лежала лицом к залу и уже инстинктивно, искала его. Среди мелькающих фигур, среди чужих спин и размытых движением лиц.       Чосо.       Он бегал по кругу на другой половине, вместе со своим курсом, но даже на расстоянии, даже сквозь сетку и гул, я чувствовала его неотрывный взгляд, пригвождающий меня к этому мату. И теперь, этот взгляд был единственным, что еще удерживало края моего мира от того, чтобы окончательно разъехаться в стороны.       — Рассла-абься, — прошептала Нобара прямо над моим лицом. Каждое слово резало, как лезвие по натянутой коже: — Ты уже и дышать без его разрешения боишься? Смотреть мерзко…       В глазах мгновенно защипало. Горячая, предательская влага размыла зрение, и ее осунувшееся за эти дни лицо, с плотно сжатыми губами, поплыло, теряя очертания.       Я замерла на полпути, забыв, что нужно продолжать упражнение. Мышцы свело, дыхание перехватило.       Только не это.       Только не снова.       Не здесь.       Не при них.       Звуки зала, гул голосов, свистки, глухие удары мячей, чей-то далекий смех — все смешалось в один плотный, ватный шум, как будто голову медленно накрыли тяжелым одеялом. Я слышала все и одновременно ничего. Только гул. Только пульс в висках.       — Нобара, пожалуйста… — собственный голос показался доносящимся откуда-то издалека.       Она резко отпустила мои ноги. Я почувствовала, как ее пальцы разжались, и в следующую секунду не сильный толчок, достаточный, чтобы в этом ватном, плывущем состоянии я потеряла последнюю опору. Локти ударились о мат, затылок мотнулся, и потолок над головой качнулся, как палуба корабля.       — Заканчивай сама, — процедила она, выпрямляясь надо мной. — Я с этой… не могу.       Я уже не видела, куда она пошла. Слышала только быстрые, злые шаги. Кажется, я опустилась на мат с локтей. Высокий, далекий потолок поплыл. Лампы расплывались в мутные, дрожащие пятна. Звуки то накатывали оглушительной волной, то отступали, становясь глухими, будто через толщу воды. Я хватала ртом воздух частыми, поверхностными глотками, но его все равно не хватало. Грудь сдавило. Перед глазами темнело по краям, и я не могла пошевелиться — ни перевернуться, ни сесть, ни хотя бы позвать на помощь. Только лежать и смотреть, как мир теряет четкость.       Краем глаза, в мутной, расплывающейся периферии, я видела розовую макушку Юджи и его ярко-красную футболку — цветное пятно в серой каше зала. Он стоял в нескольких шагах и смотрел на меня. Я знала этот взгляд, но он не подошел. Просто стоял и смотрел, как я задыхаюсь на мате, брошенная его девушкой.       И от этого стало еще холоднее. От осознания, которое накрыло меня с той же неумолимостью, с какой темнота подступала к глазам: я действительно уже совсем без них. Только этот мат под спиной, этот гул в ушах и он — где-то там, на другой половине зала, слишком далеко.       Не знаю, сколько я так пролежала. Всю пару? Минуту? Секунду? Время в такие моменты всегда ломается, теряет свою привычную, размеренную поступь. Оно то растягивается в вязкую, бесконечную волну, то сжимается в одну ослепительную точку, и ты уже не понимаешь, где заканчивается «сейчас» и начинается «потом». Я просто лежала, чувствуя, как потолок надо мной медленно вращается, а звуки зала то накатывают, то отступают, словно прибой.       Надо мной возникла широкая тень, пахнущая чем-то едва уловимым, незнакомым. Чужим. На плечи осторожно легли руки, и сквозь толщу ваты пробился голос:       — …Сиори…       Голос был выше, мягче, в нем звучало участие, но не то, единственное, которого я ждала. Гето. Я попыталась разглядеть его лицо, но перед глазами все плыло, края темнели, и черты расплывались в бледное пятно.       Его руки обхватили меня, поднимая выше. Мир качнулся с новой силой, и я почувствовала, как сердце бьется уже где-то под самым горлом — часто, сбивчиво, словно пытаясь вырваться наружу. Тело налилось свинцовой тяжестью, веки налипали друг на друга. Кажется, он усадил меня, поддерживая за плечи, но я уже почти не чувствовала собственного веса.       Я теряла сознание? Впервые… Уже почти провалилась в эту черную, звенящую бездну, когда вдруг другие, знакомые до боли, ладони резко легли на мои щеки и повернули к себе.       В этот раз узнала. Сразу. Еще до того, как увидела.       Чосо. Рядом.       Последним, отчаянным усилием воли, я заставила глаза сфокусироваться. Темнота по краям отступила ровно настолько, чтобы я могла видеть его лицо. Его серьезные глаза, без тени паники. Между бровей залегла глубокая складка. Он не был спокоен. Он был собран. Губы шевелились, но я не услышала слов — только движение. Потом сквозь вату, как луч света сквозь плотные шторы, пробился низкий, вибрирующий голос.       — Дыши… Вдох… Выдох…       Большие пальцы с небольшим нажимом гладили скулы — вверх-вниз, вверх-вниз, — в такт дыханию, которое он диктовал. Размеренно.       «Вдох».       Я судорожно втянула воздух, рвано, но все же втянула.       «Выдох».       Его глаза не отпускали, не давая соскользнуть обратно в пустоту.       «Вдох».       Зрение возвращалось постепенно, как будто кто-то медленно выкручивал регулятор яркости.       «Выдох».       Сначала его лицо — четкое, резкое, — потом край его плеча, потом свет ламп за его спиной.       «Вдох».       Сердце замедлялось, подстраиваясь под его ритм. Я подчинилась его голосу, как подчиняются силе тяжести.       «Выдох».       Звуки исчезли. Весь этот гул, крики, свистки — все стихло, будто кто-то выключил мир. Остался только родной голос, проникающий под кожу и разливающийся там теплом.       А потом, постепенно, вместе с дыханием, начало возвращаться тело. Сначала — тяжесть в конечностях, свинцовая, неподъемная. Потом — ощущение мата под спиной. И чужая ладонь на моем плече. Теплая, широкая, осторожная рука Гето. Она все еще была там, и от этого прикосновения, такого участливого, внутри почему-то поднималась глухая, необъяснимая волна отторжения.       Не его.       Не та.       Убрать.       Я не могла пошевелиться, чтобы сбросить ее, но каждая клетка кричала об этом беззвучно.       Над плечом Чосо, в мутной, расплывающейся периферии, возникло красное пятно. Юджи. Его рука с бутылкой воды с голубой крышкой протянулась вперед, зависла в воздухе, а потом медленно, неуверенно опустилась. Я видела это краем глаза, почти не осознавая. Все мое внимание, все остатки сил были стянуты в одну точку: его глаза. Его губы, которые двигались, произнося именно те слова, что вытаскивали меня обратно.       — Умница… Вдох. Выдох…       Голос, только что сосредоточенный, почти жесткий, стал мягче. Теплее. Он видел мое возвращающееся дыхание, то, как свинец в руках постепенно сменяется просто тяжестью. Я возвращалась. И он знал это раньше, чем я сама.       Вокруг нас сгустились тени. Я чувствовала их — неподвижные, молчаливые. Или они что-то говорили, но замолкли? Кто-то стоял рядом, но никто не кричал, не паниковал. Только смотрели.       — Да что с ней такое?! — голос Нобары разрезал тишину, и я вздрогнула. В нем уже не было того яда, что минуту назад. Он звучал выше, тоньше, с той сдавленной дрожью, которую она всегда пыталась спрятать за напускной грубостью. Так она кричала, когда по-настоящему пугалась. Когда не знала, что делать, и от этого бесилась еще больше.       И тут же, перекрывая ее, раздался голос Чосо:       — Руку. Убрал.       Он сказал это, не повышая тона, смотря куда то в сторону от меня. Туда, где сидел Гето.       И тут же до меня долетел мягкий, но напряженный голос Гето. Обрывками:       — …все видят… ты ее душишь своей… опекой…       — …хоть кто-то это сказал… — эхом отозвалась Нобара где-то над моей головой.       Большие пальцы продолжали медленно гладить мои скулы, но я панически, всем своим полуобморочным существом, испугалась, что он сейчас отпустит. Что отвлечется на Сугуру и я снова останусь одна в этой ватной, звенящей пустоте. Руки, все еще налитые свинцом, с усилием поднялись. Я вцепилась в его запястья. Пальцы дрожали, едва слушались, но я сжала их так крепко, как только могла. Чосо снова посмотрел на меня. И все…       — Дыши… — прошептал он.       Вся эта его едва уловимая агрессия, только что звеневшая в голосе, испарилась.       — Не… Не отпускай… — выдохнула я, вцепившись в его руки, как в единственный якорь. — Пожалуйста…       Их голоса замолкли. Может, услышав мои слова. Может, я снова перестала их слышать. Но чужая рука на моем плече медленно соскользнула и исчезла. Нобара что-то отрывисто бросила Юджи и тоже затихла.       Они разошлись... Мне было все равно. Здесь, в его руках, мир снова обретал границы.       — Я здесь, — ответил он.       Я закрыла глаза и позволила себе просто дышать.       Где-то в сторону зала слышались размеренные шаги Гето. Совсем ненадолго, они будто застыли на месте. Затем вдруг снова подошел. Так, что нас накрыла его тень. И тихо, почти беззвучно, произнес:       — Я не собираюсь наслаждаться этим твоим, как ты тогда сказал - «шоу»? Камо, ты делаешь с ней ровно то же, что с Каори. Я знаю…       Слова скользнули мимо, даже не зацепившись. Сейчас, когда его ладони держали мое лицо, а голос диктовал дыхание, все остальное было лишь шумом.       Я не хотела слышать его голос.       Вцепилась в запястья и потянула на себя, чтобы Чосо не вздумал обернуться, не вздумал ответить. Он и не обернулся. Только пальцы на моих щеках чуть едва заметно сжались, и тут же расслабились. Взгляд снова стал мягким, почти нежным.       — Я здесь, — прошептал он, и это было единственное, что имело значение.       Шаги Гето возобновились и стихли, но когда тишина стала почти уютной, тело вернуло свой обычный вес, а его большие пальцы уже не давили, а просто гладили, стирая влажные следы, — оно всплыло.       Резко.       Непроизвольно.       Каори.       Я не знала, кто это. Не знала, что вообще Гето имел в виду, но где-то очень глубоко внутри шевельнулось смутное, холодное ощущение, будто я упустила что-то важное.       Что-то, что могло изменить все.       Чосо смотрел на меня сосредоточенно, с той особенной, редкой нежностью, которую привыкла считать только своей. А потом он улыбнулся. И холодок растаял, не успев оформиться в тревогу. Я загнала его обратно внутрь, откуда он выполз.