Искаженное отражение

      Забавно… Я всегда презирал любое проявление иррациональности, но при этом забыл, что вся эта человеческая кухня — вся эта любовь, ненависть, страх, отчаяние, — не подчинялась логике. Я брезговал этим набором, считал его уделом слабых. И поплатился.       Моя единственная — доказала мне это.       Но слишком поздно.       Я…       Я ненавижу себя.       Не так, как ненавидят врага. С огнем, с желанием уничтожить. Нет… Разумеется, нет. У меня нет огня. Никогда не было.       Я ненавижу себя с методичной точностью, с какой делал все в своей бессмысленной жизни.       И я…       Я все просчитал. Все. Кроме одного: что она уйдет, не потому что ее подговорили, переманили или уговорили.       А потому что она так решила.       Более того. Я сам, видевший ее насквозь, читавший каждый взгляд, каждую дрожь, каждую недосказанность, — сам позволил этому случиться. Заметил ее прощальный поцелуй — и ничего не сделал. Поймал тот ее взгляд — и сделал вид, что не понял. Увидел, как она уходит, — и остался стоять.       Из гордости. Из той самой ненавистной мне, дерьмовой самоуверенности, которая кишит во мне в избытке. Из идиотской, ничем не оправданной самоуверенности, что она не сможет без меня.       Сможет.       Передо мной — место, где я когда-то ощущал себя богом.       Моя мастерская: чертежи, макеты, книги, бесконечные рулоны кальки. Здесь я конструировал разрушения, просчитывал смерти, планировал траектории чужого безумия. Всегда изящно, всегда точно, всегда без единого сбоя. И каждая спроектированная мной катастрофа была подтверждением того, кем я всегда являлся.       Теперь эта обитель лежала в руинах.       Я не помнил, когда успел здесь все разрушить. Где-то между первым и вторым днем? Сегодня? Но точно после того, как нашел ее… Какая разница? В какой-то момент тишина просто стала громче любого звука, и я начал ломать. Каждый удар был плевком в самого себя.       Ты — ничтожество.       Ты — конченый кретин.       Ты — никчемный, самонадеянный глупец.       Ты — бездушный механизм.       Ты думал, что контролируешь.       А нихрена…       Как видишь — нет.       Как?       Как я опустился до такого самобичевания?       Ответ прост: я облажался. Потерял единственное, что не планировал терять.       В тот вечер…       В тот самый вечер. Когда догнал ее в ванной комнате. Когда напугал ее… Когда впервые перестал контролировать то, что сочилось из меня после ее нелепой, обреченной попытки доказать себе, что она еще может без меня. Что она еще отдельный, самостоятельный человек. А не мое продолжение. Внутренний голос, всегда блокировавший эту грязь, этот стыдный, непрошеный поток, вдруг умолк.       И меня прорвало.       Не знаю, был ли я готов задушить единственное, ради чего стоило вообще что-либо продолжать в моей жалкой жизни, но одно могу сказать точно: в тот момент я не понимал разницы между «удержать» и «уничтожить».       Уже после, нейтрализовав себя и накормив уже покорную ее, поехал к Оккотцу. Вернее, к тому, что от него осталось, — к телу, которое начало забывать, что когда-то было человеком. Он сидел в той же позе, в какой его оставил: голова упала на грудь, пальцы скрючились, кожа посерела и обтянула скулы так, что он стал похож на восковую фигуру, забытую на витрине.       Запах уже появился — сладковатый, тошнотворный, въедающийся в одежду. Я не морщился. Не умею.       Да. Я мог нанять людей. Деньги для меня никогда не были проблемой. Час — и к тому контейнеру приехали бы двое молчаливых профессионалов, которые сделали бы все чисто, быстро, без следов.       Но я поехал сам.       Не из уважения к нему. Он был никем — просто переменная, которую устранил. Но он был важен для нее. Она плакала о нем. Она ходила к его матери. Она смотрела на его фото в телефоне, когда думала, что я не вижу.       И я — тот, кто отнял у нее его, — не мог отнять и это. Не мог позволить, чтобы его тело убирали чужие руки, как мусор, как грязь, как-то, чем он, по сути, для меня и являлся.       Я сделал это сам. Аккуратно. С холодной педантичностью. Так, как делал все в своей жизни. Поверх одежды надел плотный спецкостюм — стандартный протокол, ничего личного. Перчатки до локтя. Маска. Все, что позже выбросил в уничтожитель.       И когда закончил — не почувствовал ни облегчения, ни сожаления. Только странную, непривычную мысль: «Она бы не хотела, чтобы он сидел здесь вечность».       Я сделал это для нее. Это не было искуплением. Я не верю в искупление. Это было… компенсацией. Последним, что я мог ей дать, не возвращая ей его самого. Просто жест или… подарок. Единственный подарок, на который был способен, такой как я.       Домой вернулся далеко за полночь. Руки все еще помнили тяжесть инструментов, хотя вымыл их трижды — дважды там, в душевой, потом здесь, в раковине тренажерки. На мне была только своя чистая одежда, но ощущение не проходило. Не запах — я знал, что запаха нет.       Что-то, что не смывается водой.       Разделся до штанов и пошел к турнику.       Забвение…       Мне было нужно, чтобы мышцы забились до отказа и перекрыли сигналы, которые подавал мозг.       Труп.       Разложение.       Инструменты, входящие в плоть.       Не в тело Юты. К нему не было чувств и жалости.       Просто в… тело.       В мертвечину.       И этот… процесс. Я никогда не делал этого своими руками. Разум, привыкший к чистоте, отказывался принимать эту грязь.       Подтягивался до жжения в мышцах и темноты в глазах. Затем отжимания. И снова турник. Этот вечер хотелось выжечь из себя дотла. Забыть, как выглядит человеческое тело, когда с ним поработало время. Забыть звук разрываемых сухожилий и вид вытекающих внутренностей из разложившейся плоти.       Хотел стать снова чистым — хотя бы для нее.       Заметил Сиори только когда перестал двигаться и сел на колени, переводя дыхание. Она стояла в дверях, прислонившись плечом к косяку. С тем самым чокером на шее и незнакомой мне, горькой усмешкой на губах. Презрительной. Направленной, кажется, на меня… я не понял.       В тот момент просто смотрел на нее и наконец почувствовал, как внутри отпускает что-то, что скручивалось внутри все эти часы, пока был с ним.       Сиори.       Она была моим наркотиком. Моей неизлечимой, не поддающейся классификации, зависимостью. Я мог бы бросить все — свои бесконечные таблетки, планы, саму жизнь, — но не ее. Я не хотел лечиться. Не от нее. Не хотел, чтобы это заканчивалось.       Пусть делает со мной что угодно — я приму.       Все.       С радостью.       Она задавала вопросы — острые, как лезвия. Про Каори. Про проект. Все, о чем начала подозревать со слишком очевидной, неприкрытой подачи Гето. Отвечал честно, потому что врать ей было невозможно. Не по моральным причинам, а по физическим. Язык не поворачивался солгать.       Она — единственная, с кем я мог быть собой.       Я был уверен в ней так же, как в гравитации. Она не могла исчезнуть, не могла отвернуться, не могла уйти, потому что я просто не рассматривал такую вероятность. Она была константой. Моей константой.       И то, что я позволял ей видеть себя настоящим, лишь подтверждало: я не сомневался. Ни секунды. Даже если для нее этот «я» был чудовищем.       Она выросла. Из загнанного зверька, которым когда-то управлял, превратилась в того, кто сам берет то, что хочет. Я был не против. Подчиниться ей оказалось не слабостью, а освобождением. Единственным известным мне способом перестать быть собой. Никто больше не имел этого права. Никто и никогда. Только она. И я готов был стоять перед ней на коленях столько, сколько она пожелает.       Плохо помню, что было после. Только ее сначала злые, потом медленные губы. Помню вкус. Помню, как она выгибалась подо мной. Помню, как пытался сдержать ее стоны из собственной жадности. Я хотел продлить это. Растянуть настолько, насколько возможно. Помню, как хотел раствориться в ней. Исчезнуть. Перестать быть собой и стать ею.       Нет, нами.       Помню, как уснул на ней. Сон был тяжелым. Не кошмар, а что-то хуже: липкое, бесформенное, от чего просыпаешься с ощущением, что ты не спал вовсе. Не стал анализировать несуществующую реальность. Не хотел. Заставил забыть.       Звонок в дверь…       Он разбил тишину слишком рано. Я ждал его — но не сейчас. Не после этой ночи. Тот звонок породил я сам, в момент наивысшей ненависти к Гето, спроектировал его так же привычно, так же тщательно, как проектировал абсолютно все свои катастрофы, и он привел этого жалкого спасателя к нашей двери раньше, чем я теперь хотел.       Сейчас я бы отменил этот ход.       Сейчас я бы отменил многое…       Но уже ничего не исправить.       Сиори вздрогнула всем телом. Я почувствовал ее мгновенный спазм своей кожей, короткий всхлип, и пальцы вжались в меня, ища защиты. Она прижалась ко мне так, будто я все еще был тем, кто может ее защитить. Я приподнял голову, ожидая нового трезвона — еще более настойчивого, еще более долгого и он не заставил себя ждать.       Неспешно встал. Натянул штаны и бросил ей через плечо:       — Лежи. Я сам.       Знал, что она ослушается. За все время, проведенное рядом, выучил ее лучше, чем любой учебник. Она не умела лежать и ждать. Пойдет за мной.       Так и вышло. Пока спускался по лестнице, пока шел по коридору, освещенному одинокой лампой над дверью, слышал ее шаги за спиной. Она не стала подходить ближе, застыла где-то у входа в мастерскую. Из осторожности.       Умница.       Открыл дверь, и в лицо ударил ледяной воздух. В голове мелькнула мысль: она замерзнет. Босая. В одной футболке. Надо было обернуть ее одеялом. Просто мысль. Неудобная. Требующая решения. Но потом увидел его — и все остальное отступило.       Передо мной стоял совершенно другой человек. Не тот собранный Гето, с вечной маской спокойного превосходства, которого я знал. Этот был другим: растрепанный, с дикими, красными глазами — то ли от слез, то ли от бессонницы, то ли от того и другого сразу. Пальто нараспашку, шарф свисал неопрятной петлей. Он дышал рвано, загнанно. Пар вырывался изо рта густыми облаками. Он выглядел так, будто пробежал через весь город, не останавливаясь. И при этом — будто готов был пробежать еще столько же, лишь бы добраться до нее.       За его спиной, у обочины, урчал двигатель такси, фары которого горели, выхватывая из темноты косые полосы снега. Я прислонился плечом к косяку, заслонив ему обзор, держа руки в карманах.       — Явился, — прошептал, так чтобы слышал только он. — Верный рыцарь. Без страха и упрека. Долго же ты собирался…       Он дернулся, как от пощечины. Желваки заходили под кожей.       — Ты, — выдохнул он. — Ты… конченый ублюдок. Где она?       — Тише, — перебил я, все так же тихо. — Ты же не хочешь ее расстраивать?       Он замолчал, захлебнувшись собственной яростью. Я видел, как он сжимает кулаки — побелевшие костяшки, вздувшиеся вены.       Еще секунда — и сорвется.       Я ждал, было интересно. Всегда любил полемику с ним — его реакции были животными, абсолютно предсказуемыми.       — Кто там, Чосо? — послышался позади испуганный голос. Она уже стояла ближе, чем я думал.       Гето дернулся, как марионетка, которую рванули за нитку, и сделал шаг в сторону, пытаясь заглянуть за мое плечо. Воспаленные глаза впились в нее с такой жадностью, будто он не видел ее вечность и не верил, что она еще жива. Облегчение, смешанное с ужасом. Он искал на ней следы побоев. Искал синяки на лице, на руках, на шее.       Не находил. И от этого, кажется, терялся еще больше.       Я ухмыльнулся. Он смотрел на нее так, будто имел на это право. Брезгливое раздражение поднялось откуда-то из глубины. Словно кто-то трогал мою вещь грязными руками.       — Наш общий друг, — произнес я, не оборачиваясь. В ту же секунду почувствовал прикосновение. Ее холодные пальцы легли на мое предплечье. Встала вплотную, наполовину спрятавшись за меня. Искала защиты. У меня. От него. Это правильно. — Ему приснился кошмар.       Гето перевел взгляд на меня. В глазах вспыхнуло что-то ядовитое.       — Кошмар? — переспросил он, и обычно спокойный голос зазвенел от едва сдерживаемой ярости. — Ты… ты хоть понимаешь, что ты…       — Боже, что с тобой случилось? — перебила Сиори испуганно. — Ты весь… ты ранен? Что ты здесь делаешь?       Я позволил ей говорить. Пусть видит. Пусть убеждается — она предсказуема в своей тревоге, в своем желании броситься к каждому, кому плохо.       — Ты в порядке… — выдохнул Гето еле слышно. Облегчение в голосе было таким густым, что его можно было резать ножом.       Пальцы на моем предплечье дрогнули.       Она хотела что-то сказать — и не могла?       — Ты думал, я избил ее? Зачем? — сказал и после небольшой паузы наклонился к самому его уху, чтобы добавить вкрадчиво, почти ласково: — Свои вещи я берегу. В отличие от тебя.       Он дернулся, как от удара током.       — Ах ты ж… — шагнул вперед, поднимаясь на ступеньку, и вдруг оказался выше меня. Нависающий. Разъяренный. Жалкий в своей ярости. — Ты… ты, сукин ты сын… Как ты это делаешь?! А?! Этот звонок…       Я не шелохнулся. Но внутри — что-то странное, непривычное. Я чувствовал как дыхание позади меня стало чаще.       Она боялась.       За него.       И это… раздражало.       Сильнее, чем я ожидал.       — Конкретизируй.       — Конкретизировать?! Пожалуйста! — он почти задохнулся. Слова полились бесконтрольным, истеричным потоком: — Ты — унизил Юки! Полез в мою дипломную! В мои счета! В мой телефон! В мой дом! Черт возьми, даже к моим родителям! Я на волоске от отчисления! Ты сделал так, что мой научный руководитель смотрит на меня как на прокаженного! Ты…       — Доказательства? — перебил я. Не потому что хотел оправдаться — мне было плевать на его обвинения.       Сиори стояла за моей спиной и впитывала каждое слово. И каждое слово било по ней — я чувствовал это по тому, как напряглись ее пальцы. Но я был слишком уверен в ней…       — Или это, как обычно, твои фантазии?       — Заткнись! — рявкнул он. — Я знаю, что это ты!       Он осекся. Взгляд метнулся к Сиори — и ярость в глазах сменилась чистым, незамутненным горем.       — Посмотри на нее, — прошептал он, и его голос надломился. — Ты даже не замечаешь, во что ты ее превратил.       Она задрожала сильнее.       — Во что же?       Стало интересно, что он скажет.       Что она услышит.       Но вместо ответа, он резко схватил ее за руку. Так отчаянно, как хватаются за перила, падая с лестницы. От неожиданности Сиори успела только вскрикнуть.       — Пойдем со мной, — сказал Гето, глядя ей в глаза. — Ты не обязана здесь оставаться…       Не успел я опомниться, он потянул ее к себе. Я повернул голову.       И мой мир сузился до одной точки.       До… его пальцев на ее запястье.       Сначала мой взгляд застрял на их руках. На ее коже. На том месте, где его грязные пальцы сжимают то, что принадлежит мне. В груди, под ребрами сжалось что-то острое. Физически. Я не сразу понял, что это.       А когда понял — не поверил.       Мое тело, моя безупречная машина, выдала сбой. От того, что она — моя Сиори — не отдернула руку.       Даже не попыталась…       Меньше всего в этот момент мне хотелось видеть ее лицо, но я заставил себя. С каким-то неудобным сопротивлением заставил себя медленно поднять взгляд на ее лицо.       И увидел.       Она колебалась.       Колебалась…       В этих серых глазах, которые я знал лучше, чем свои собственные, шел расчет. Она смотрела на Гето — и видела путь. Путь прочь от меня. Она посмотрела на меня — и увидела… что?       Тюрьму?       Или прошлое, от которого пора отказаться?       Я не знал. И это было не важно.       Важно то, что Сиори — колебалась.       Она, которая всегда выбирала меня, даже когда я уничтожал ее, — впервые допустила мысль, что в нашем союзе ей есть место для выбора.       Что она вообще может выбирать?!       Что Гето — вариант.       Что побег реален?       Боль в груди стала невыносимой, не просто сбой в системе. Я знал, что это. Я всегда все знал: это было крушение. Крушение единственной моей уверенности.       Она обрушилась в одну секунду — в ту самую секунду, в которую она не отдернула руку.       Не помню, как принял последовавшее за этим, решение. Кажется, никакого решения не было — просто тело среагировало раньше, чем разум успел вмешаться. Кулак вошел в солнечное сплетение с такой силой, что я почувствовал тупую, правильную отдачу в плече. Гето сложился пополам. Из его легких вырвался сдавленный хрип. Где-то позади испуганно взвизгнула Сиори, но я не обернулся.       Он соскользнул с обледенелой ступеньки и рухнул в снег. Я перешагнул порог. Не существовало ни холода босых ступней на снегу, ни ветра, ни ее крика за спиной. Я вообще ничего не чувствовал. Мысли исчезли. Осталась только чистая пустота. Та самая, которая всегда была внутри, но теперь — почему-то — именно она требовала действия.       Без плана. Без стратегии. Действия. Грубого. Примитивного. Окончательного.       Подошел к нему. Он лежал на снегу, пытаясь вдохнуть, и смотрел на меня глазами, в которых не было ни капли страха. Только ярость. И от этого захотелось ударить снова. Сильнее.       Тело само знало, что делать.       Аккуратно обхватил его голову двумя руками, как фиксируют деталь перед обработкой. Колено вошло в лицо с глухим, влажным хрустом. Его голова дернулась назад, из носа хлынула яркая кровь, почти черная в желтом свете фонаря, и тут же впиталась в снег, расползаясь рваным пятном.       Он только зажал нос ладонью и посмотрел снова снизу вверх. И в этом окровавленном лице не читалось боли. Он сделал рывок всем телом, не вставая с земли, как бросаются на амбразуру. Руки вцепились в мою ногу, дернули на себя, и я рухнул спиной в снег. Удар выбил воздух из легких.       Надо отдать ему должное: он был силен. Не так, как я — по-другому. Отчаянием. С целым спектром эмоций. Он оказался сверху быстрее, чем я успел среагировать, и кулак тяжело пришелся в мою челюсть. С оттягом. В глазах вспыхнуло белым.       Не успел перехватить его руку — он ударил снова. Попал в бровь. Кожа лопнула, горячая кровь залила глаз и мир мгновенно окрасился алым. Теперь я почти ничего не видел левым глазом, но чувствовал его вес.       — Пожалуйста, перестаньте! Хватит! — визгливый голос долетел откуда-то издалека, смазанный, неразборчивый. — Придурки!       Со стороны такси донесся другой, испуганный крик — водитель выбрался наружу и стоял у открытой дверцы, прижимая телефон к уху. Кажется, вызывал полицию. Следом — сорванный голос Сиори: «Не надо никуда звонить! Прошу вас!»       Я не вслушивался. Было не до этого.       Одним движением перевернул, вжимая его в снег. Повсюду кровь — на моих руках, на его лице, на моем лице, на снегу. Он смотрел мне в глаза, не отводя взгляда. Ждал. И в этом ожидании, которое длилось наверно одну десятую секунду, была готовность принять удар. Может быть, он даже хотел этого. Да, он хотел. И от этого захотелось ударить еще сильнее.       Еще эффективнее…       Взгляд упал на крупный камень, припорошенный снегом у самого крыльца. С острым краем. Рука сама сомкнулась на нем. В голове пронеслись мысли — быстрые, четкие, как строки кода:       Один удар.       В висок.       Мгновенное обнуление.       Тело убрать — в контейнер Юты.       Разобраться с таксистом.       Сиори — в дом.       Запереть.       Будет кричать.       Ничего…       Когда-нибудь привыкнет.       Не колебался. Как Сиори… Простая инженерная задача — и я решал ее так же, как решал все остальные. Быстро. Без эмоций.       Камень пошел вниз.       Но на моем запястье сомкнулись пальцы. Чисто рефлекторно дернул руку, как дергают, когда на работающий механизм садится насекомое. Скинул. Камень выпал.       Промахнулся.       — Прошу тебя… остановись… — услышал сорванный голос, похожий на молитву, которую повторяют, не вдумываясь в слова. — Успокойся…       Я замер. Потому что повернулся к ней и наконец увидел. Она лежала в снегу. Моя Сиори. Босая. В одной моей футболке. Мокрая. Дрожащая. С синими губами. Красные от холода ступни.       Это требовало решения.       Немедленного.       И… Мозг, заточенный под решение сложнейших задач, не справился с простейшей. Два конфликтующих приоритета. Один требовал завершить начатое. Второй требовал немедленно согреть ее. Они столкнулись в один миг — и система дала сбой. Я не мог двигаться. Не мог говорить. Просто смотрел на ее босые ступни и ждал… Ждал, пока один из алгоритмов победит.       Где-то на периферии сознания Гето с силой оттолкнул меня. Поднялся на ноги, шатаясь. Кажется, наклонился, чтобы подобрать и отшвырнуть камень далеко в темноту. Я заметил это движение краем глаза, но не придал значения.       Кровь из рассеченной брови заливала глаз. Нижние конечности онемели от холода. Я не замечал, что все еще сижу в снегу, смотря только на Сиори, которая что-то кричала Гето. Они спорили. Она умоляла его. Водитель исчез в машине.       Медленно поднялся, не отрывая глаз от ее обожженных льдом ступней, пока она заталкивала Гето в такси. Ее голос доносился как сквозь вату: «Не надо! Пожалуйста. Я справлюсь». Я не слышал его ответа. Не слышал, как хлопнула дверца. Не слышал, как взвизгнули шины. Слышал и видел только ее — дрожащую, босую, мою.       Вернуть в тепло.       Немедленно.       Она не сопротивлялась, когда не спрашивая поднял на руки. То ли выбилась из сил, то ли поняла бессмысленность. Мокрая от снежинок голова упала на мое плечо. Она дрожала и каждая судорога отдавалась где-то глубоко во мне.       Я считал шаги до ванной — двадцать, девятнадцать, восемнадцать…       Это помогало не думать. Всегда помогало.       Посадил ее на край ванны, закутал в полотенце, для пара включил горячую воду. Воздух нагрелся быстро. Опустился на колени. Взял ее ледяные ступни в ладони.       Она что-то сказала — кажется, мое имя. Я не расслышал. Возможно, повторила… Но все внимание было занято ее ступнями, и этот приоритет был абсолютным.       Белые пятна на нежной коже — первые признаки обморожения. Медленно начал растирать их. Она вздрагивала, всхлипывала — я останавливался на секунду, потом продолжал.       — Посмотри на меня.       Замер.       Такой железный тон я слышал от нее впервые. Поднял голову. Она смотрела на меня — и в этом взгляде было нечто чужое — не в смысле «не ее», а в смысле «еще не внесенное в каталог». Или это все ступор? Я не знал.       Всегда читал ее как книгу — легко, бегло, без усилий. А сейчас сидел перед ней, как новичок перед незнакомым языком. Это раздражало. Не она — Сиори по определению не могла меня раздражать. Меня раздражала моя внезапная, ничем не объяснимая слепота.       Я не понимал ее глаза.       — Ты бы правда его убил?       Я не отвел взгляд, но отвечать сразу не стал. Речевые фильтры слетели — рядом с ней это происходило теперь с пугающей регулярностью, и я уже перестал с этим бороться.       Вместо ответа просто протянул руку и поправил прядь, упавшую ей на лицо. Она не вздрогнула. Просто продолжала смотреть — и в ее глазах что-то менялось.       Я видел это — но все еще не понимал.       Начинала о чем-то раздумывать?       Понимать меня?       Почему я все это делал? Конечно.       Она умна. Всегда была умна.       — Камнем? — уточнила она.       Я позволил себе тень усмешки. Над тем, что ей вообще потребовалось уточнять. Сиори все еще искала подтверждения тому, что и так было очевидно.       — Он бы не мучился.       Сказал это и стал наблюдать, пытаясь прочесть мысли, которые проносились в этой милой голове. Мне нравилось наблюдать за ней — всегда нравилось. Но сейчас в этом наблюдении обнаружил что-то новое. Она переваривала мои слова, и я видел, как они проходят сквозь нее, просто оседая где-то внутри, где она, моя единственная, складывала все мои признания в одну стопку.       Она громко сглотнула. А потом уголки ее губ медленно и нерешительно поползли вверх.       Незнакомая улыбка.       Такая… странная.       Но мне она понравилась.       Я даже ответил. Кажется, зеркально.       — Ты невозможный, — прошептала она, а в глазах слезы.       В тот момент интерпретировал это как облегчение. Еще бы. Она получила от меня подтверждение о Каори — и не сбежала. Увидела меня, готового к убийству — и все еще улыбалась.       Это было больше, чем я вообще мог вообразить.       Теперь, оставшись один, в руинах собственного дома, я, конечно, знаю: это было далеко не облегчение.       Она приняла решение.       Именно в тот момент.       А я, идиот, улыбался в ответ. Ослепленный ею. Мозг, слетевший с катушек от того ее взгляда на пороге, так и остался лежать где-то там, в снегу у лестницы, а я просто вернулся к ее ступням. Растирал их, пока кожа не порозовела, а пальцы не перестали быть восковыми на ощупь.       — У тебя кровь, — сказала она каким-то надорванным тоном.       Я не замечал. Кровь на брови запеклась коркой, челюсть ныла тупой, фоновой болью. Наверное, выглядел я живописно.       — Знаю.       Не обращал внимания на это, пока она не коснулась моего лица.       — Дай я.       Тонкие пальцы дрожали, когда смачивали ватный диск антисептиком. Она сосредоточенно разглядывала мою бровь, как перед сложной задачей, которую боятся провалить.       — Я не умею, — по щеке медленно скатилась слеза.       — Заметил.       Она нервно фыркнула и осторожно прижала ватный диск к рассеченной коже. Я не дернулся. Боль была тупой, далекой, почти приятной — потому что ее причиняла она. Сиори хмурилась каждый раз, когда я, по ее мнению, должен был почувствовать боль. Я не чувствовал. Только смотрел на ее склоненную голову, на прядь, снова упавшую на лицо, на то, как она закусывает губу, и просто позволил ей заботиться о себе.       Впервые это ощущалось не унизительно. И вот, когда неумелые пальцы замерли на моем виске, я почувствовал, как что-то возвращается. Если до этого момента мир был сужен до единственной задачи: согреть. То теперь поле зрения расширилось, и в него снова вползло то, что отодвинул: ее колебание.       Поднял голову. Отстранился. Ровно настолько, чтобы было видно ее лицо.       Молчание затянулось.       — Хотела уйти с ним? — спросил, хотя прекрасно знал ответ. — Почему?       Всего на мгновение ее ресницы дрогнули — но я заметил. Собиралась с мыслями. Я видел эту быструю, отчаянную работу и что-то в ней вызывало странное, почти нежное любопытство.       — Испугалась, — сказала тихо. — За тебя. Ты бы убил его. А потом… Потом тебя бы отправили за решетку. А я… я не могла этого допустить.       Правдоподобно. Стройно.       И при этом — полная чушь.       Я знал ее лучше, чем кого-либо. Знал, каждый взгляд. Тот — был другим.       Да, она боялась, но не за меня.       Она боялась меня.       Я смотрел на нее слишком долго и она выдержала. И это тоже подозрительно. Раньше она краснела и начинала оправдываться, отводила глаза. А теперь — смотрела прямо.       Моя девочка научилась врать. Я не знал, гордиться ею или насторожитьсчя, но губы уже сами растянулись в улыбку — кажется, искреннюю. Сиори громко сглотнула, и этот жалкий, почти смешной звук разнесся по ванной. Мелкая дрожь прошлась по ее рукам, когда взял их в свои ладони. Еще не согрелась — все еще была холоднее, чем должна быть. Поднес пальцы к губам и медленно, не разрывая зрительного контакта, поцеловал каждый. Один за другим. Она не отшатнулась, но я почувствовал: она боялась — но, конечно, не меня.       Чего же?       — Останемся сегодня дома, — произнес как можно ласковее, а у самого перед глазами все еще тот момент.       Тот самый момент, разом обрушивший все предохранители, что не давали сбоя даже под давлением отца, даже над телом брата, даже при конструировании пыточных и при использовании одного из них вместе с ее лучшим другом…       Одна она сорвала их всех.       Одним своим колебанием.       Ее веко дернулось, а я наблюдал, как в ее голове закрутились шестеренки. Это было почти мило…       — Но мне обязательно надо быть там, — сказала слишком естественно. — Если я не получу допуск сегодня, меня не допустят к экзаменам. Ты же знаешь, я и так много пропустила.       Допуск к сессии — вещь конкретная, измеримая ее будущими планами. Планами, в которых я, по умолчанию, все еще существовал. Она сказала это с такой искренней досадой на бюрократию, что мой рациональный склад ума не нашел причины отказать.       По крайней мере, так мне казалось.       До начала пары оставалось несколько минут. Мимо размытыми пятнами проходили студенты, которых не существовало для меня. Я привычно обнял ее на прощание. Она потянулась и поправила мои волосы, как делала всегда. Пальцы скользнули ниже, к брови, и замерли на пластыре.       В глазах снова влага.       Кажется, я нахмурился. Подозрение, спавшее где-то под грудой фундаментальной самоуверенности, снова шевельнулось.       Почему она плачет? Допуск к сессии — не повод для слез. Или повод…       Отмел эту мысль, потому что верить в нее значило признать то, что не готов был признать.       — Чосо… — сорванный шепот затерялся в гуле коридора.       Я смотрел на нее в ожидании продолжения, но она молчала. В ней что-то боролось. Я это видел. Видел, как дрожат пальцы на моей толстовке, как отводит взгляд и возвращает обратно. Мне все это не нравилось. Хотелось схватить ее за плечи и потребовать ответа.       Но я молча ждал.       И тогда она резко притянула меня за ворот и впилась губами. Глубокий, отчаянный поцелуй с привкусом соли. Она всхлипнула, не разрывая губ, и этот звук ударил по мне сильнее, чем кулак Гето.       Моя девочка прощалась со мной.       Я должен был понять…       Не должен был отпускать.       Но я не понял. Просто ответил на поцелуй, надеясь, что это что-то другое.       — Люблю… — прозвучало так, будто она ненавидела саму себя за это иррациональное чувство.       Я смотрел ей вслед, пока дверь аудитории не закрылась. Она не обернулась. Я отметил это — и отбросил. Побрел на свой этаж по опустевшему коридору.       Нервы. Пережитое напряжение.       Она придет в себя.       Как это ни забавно осознавать теперь, что во всем этом и заключалась моя главная ошибка. Моя система устроена иначе. Я всегда рассуждал только логически: исключено, Сиори не может уйти. После всего, что между нами было — это было бы нерационально.       Противоестественно.       И потом, она…       Она в меня…       Она призналась мне в этом… во второй раз. Я не был способен произносить это слово даже мысленно. Оно было слишком человеческим.       Но факт оставался фактом: она привязана. Так же, как и я. А я не мог без нее. Значит, и она не могла. Уравнение, в котором все сходилось.       Логика там, где ее по определению, быть не могло.       Вошел в свою аудиторию и собирался, как обычно, направиться к парте у окна, но замер над пустующим местом Гето.       Не пришел. Разумеется. Я сломал ему нос и прекрасно помнил тот влажный, отчетливый, даже приятный, хруст. Его кровь до сих пор оставалась где-то под ногтями, хотя мыл руки несколько раз.       Я не замечал взглядов, устремленных в мою неподвижную фигуру посреди помещения. Одно было странно: среди всех этих безликих теней, населявших аудиторию, не было еще одной — крашеной.       Юки.       Вчера Сиори назвала ее имя, говоря о вечеринке того богатого повесы. Случайность? Вряд ли. Я слишком хорошо знал, кто такая Юки и с кем она спит. Гето действовал через нее — пытался подобраться к Сиори с тыла, пока я блокировал фронтальные атаки.       Неглупо. Но недостаточно умно. Я все равно узнал. Просто решил не придавать значения. А теперь ее не было. Как и Гето. Совпадение? В совпадения я не верил.       — Кхм-кхм… — позади послышался робкий кашель сенсея, и только тогда заметил, что вокруг стоит полная тишина. — Камо-кун, присаживайтесь… будьте добры.       Медленно повернулся к нему, продолжая свой мыслительный процесс о Юки. Посмотрел без агрессии и он, кажется, выдержал ровно две секунды, отвел глаза. Мне было плевать на него. На всех. Снял рюкзак и опустился на стул Гето.       Консультация продолжилась, но я уже не слушал. Телефон в руке. Первым делом — переписки Гето. Ничего. Ни с Юки, ни с Сиори. Пусто. Телефон по геолокации находился в его доме — но это не значило, что он сам там. Это значило лишь то, что аппарат находится в его квартире. Но ощущение обманутости росло. Открыл приложение, которое когда-то сам установил на телефон Сиори — ее цифровой поводок.       Геолокация: не найдена.       Сигнал: отсутствует.       Маячок исчез — как будто его никогда не было. Она сломала сим-карту? Или выбросила? Или и то, и другое.       Стул Гето отъехал назад с тихим скрежетом. Я не помнил, как рюкзак снова оказался на плече, не услышал что сказал сенсей. Просто вышел в коридор, в эту поганую неизвестность, которой не должно было быть.       Не бежал, но шаг стал шире, резче, чем обычно. По пути открыл ее переписки. С Юки — ни единого сообщения никогда. С Нобарой — только старые сообщения, замершие на взаимной неприязни.       Остановился перед ее аудиторией, поправил лямку рюкзака, одернул толстовку, стукнул костяшками двумя короткими ударами. Через секунду открыл дверь сенсей и я назвал фамилию без какого-либо выражения. Профессор обернулся к аудитории, пробежал глазами по рядам и развел руками:       — Ах, простите! Хосино стало плохо. Отпросилась.       — Ясно, спасибо.       Идеально спокойно. Как и должен говорить человек, у которого только что обрушился весь мир.       Гулкую тишину в развалах моей былой мастерской разорвал резкий, почти лающий смех — так смеются над идиотом, которым оказался ты сам. Я смеялся над своим гениальным умом, который просчитал все, кроме одного: что она уйдет сама.       Встал. Ноги понесли на кухню. Аптечка нашлась под грудой обломков, что еще вчера были нашим обеденным столом. Вытащил, открыл, нашел нужный пузырек и разбитую чашку. Налил в нее немного воды. Высыпал все таблетки на ладонь и смотрел на них с привычным, спокойным любопытством. Они всегда имелись в доме. На случай если…       Если продолжение потеряет смысл.       На этот случай.       Смысла больше не было.       И вдруг — воспоминание. Так некстати…       Незваное.       Она сидит на этой самой кухне, поджав под себя ноги, и ест мороженое. Ее красные, опухшие глаза после того разговора с Гето. Пальцы сжимают деревянную ложечку. Она смотрит на меня с тихим, обреченным пониманием. «Я знаю, кто ты», — говорит ее взгляд. «И я все равно здесь».       И это логично.       Но в груди появилась тупая, ноющая боль под ребрами, слева. Я не мог… Я вообще не умел называть такие вещи.       Усилием воли заставил мысленно вернуться в тот день.       Итак… Я вышел из учебного корпуса и направился к своей машине. Машинально отметил отсутствие на парковке убогого недоразумения, служившего для Юки транспортным средством.       И это было естественно. Откуда ж ему было там взяться?       В общежитие не поехал. Я не так глуп. Сиори не стала бы прятаться там, где найду ее сразу. Не поехал к Гето — его адрес мне известен. Он знает это. Он не привел бы ее туда.       Не поехал к Юки — аналогично.       Поэтому просто сел за руль и поехал к себе домой. И уже тут — за своим столом открыл ноутбук и начал методично, шаг за шагом, искать ту, что переиграла меня.       Сначала — платежный след Сиори. Тишина: ни транзакций, ни снятий. Машинально отметил, что на карте ничтожно мало денег, — подумал, что пополню, когда верну ее домой.       Ведь она вернется.       Счета Гето проверять не имело смысла. Я сам заблокировал их на пару добрых недель. Спасибо мне.       Оставалась Юки. Еще ни разу не открывал доступ к ее финансам, поэтому добраться до них заняло время. Процесс шел долго. Выкурил не одну сигарету, параллельно поднимая записи с камер университетской парковки. Тоже не мгновенно: нужно было войти в систему, не оставив следа, а их безопасность, при всей ее убогости, требовала аккуратности.       Смотрел на зернистые кадры и ждал. И вот — она. 08 часов 08 минут. За четыре минуты до того, как постучался в ее аудиторию.       Сиори вышла из корпуса не так, как выходила обычно. Без той рассеянной, слегка неуклюжей походки, с какой вечно путалась в собственных ногах. Она почти бежала.       В груди в очередной раз что-то сжалось. Нет, нет, нет… Не боль. Конечно, нет. Я лишен этой жалкой человеческой уязвимости. Это было другое. Всего лишь досадное, требующее немедленного решения неудобство от того, что ее система отклонилась от заданных параметров. Ей требовалась моя коррекция. Сохранил кадр и продолжил смотреть, как она пересекла парковку и направилась к дальнему углу — туда, где стоял старый, голубой Nissan March.       Значит, все-таки она.       Номер запомнил мгновенно. Сохранил. Когда понадобится — найду. А пока — пусть катятся.       Когда открылся доступ к счетам Юки, увидел последние транзакции: снятие наличных в 07:48 в банкомате рядом с факультетом. Сумма скромная — на авиабилет не хватило бы, но на наземный транспорт вполне.       На секунду задумался: они могли бы спрятать ее где угодно. У любого знакомого. У любого друга Гето, у любой подруги Юки. Квартир и домов в этом городе достаточно — и большинство из них были бы бесплатными и куда более эффективными, чем побег. Но они пошли по другому пути: сняли деньги. Наличные — значит, с высокой долей вероятности — билет. Это мог быть только билет. Поезд? Слишком много камер, слишком легко отследить. Автобус? Дешевле, грязнее, больше маневра, анонимнее. Если Юки умна, она выбрала автобус. А она умна. Значит, автобус.       Куда — я узнаю.       Через полчаса после выезда из универа — покупка. Стаканчик кофе в автомате. Адрес — рядом с ее домом. Я усмехнулся. Как вовремя… Юки знала, что я отслеживаю. Знала с того момента, как заблокировались счета Гето. И специально засветила свою карту рядом с домом. Отвлекающий маневр. Пока я буду проверять ее квартиру, Сиори будет уже далеко. Неплохо. Почти изящно. Но недостаточно.       Ехать к Юки было бы глупо — именно то, чего она ждала.       Вместо этого продолжил копать. Если билет куплен за наличные — значит, камеры автовокзалов. Камеры станций. Она где-то засветилась. Не могла не засветиться.       И параллельно — мать. Вдруг Сиори решила, что самый безопасный путь — самый очевидный и глупый? Просто исключить и двигаться дальше.       Но позже.       Сначала — то, что дает зацепки сейчас.       Ее карта по-прежнему молчала. Значит, все дальнейшее — наличные. Невидимые. Неотслеживаемые. Что ж, логично. Я на ее месте поступил бы так же.       Первым делом — автовокзалы. Их в Токио было несколько, но междугородние рейсы отправляются с двух основных. Скинул фото Сиори своему информатору (назовем его так, большего он не заслуживал), который не задает вопросов и умеет смотреть камеры быстрее, чем полиция. Следом отправилась тройная оплата за приоритет и срочность. Приложил общие описания: темно-серая куртка до середины бедра, возможно черный капюшон, голубые широкие джинсы, ботинки. Волосы — черные, распущенные. Рост — 170.       И главное — временной промежуток: с 08:20 до 10:00. Окно чуть шире, чем нужно, но лучше перекрыть, чем упустить.       Первый автовокзал — пусто. Не появлялась.       Но я не сомневался ни секунды: она не могла исчезнуть бесследно — не от меня. И когда пришло сообщение: >Нашел, скинул.       … без спешки открыл вложение. Видео загружалось, полоска прогресса ползла вправо, и в эти несколько секунд в груди снова что-то сжалось. Снова проигнорировал. Потому что если бы остановился сейчас, если бы позволил себе прочувствовать, — не уверен, что смог бы запустить машину снова. Поэтому просто нажал «Play». Вот они. Две фигуры у кассы. Юки протягивает купюры. Сиори стоит рядом, сжимая лямку рюкзака. Бледная. Собранная. Получает билет. Юки берет ее за плечи и что-то говорит. Сиори кивает, обнимает ее и отворачивается. Идет к платформе. Сохранил кадр. Не потому что он был нужен для поиска. Просто чтобы смотреть на нее.       Второе видео: протягивает билет водителю, заходит в автобус, отправляющийся в Фукусиму, двери закрываются, автобус отъезжает.       Фукусима…       Я откинулся на спинку стула. Что-то не складывалось. Слишком чисто. Слишком очевидно. Она зашла в автобус — это факт. Но доехала ли до конца? Час езды. Между Токио и Фукусимой есть остановки. Через полчаса автобус на минуту притормаживает на маленькой станции в пригороде Токио. Работающих камер в том месте нет. Я никогда бы не узнал, вышла ли она там. А если вышла — то куда дальше? Такси за наличные? Другой автобус? Кто-то встретил ее на станции? Вариантов — десятки. Ни один не отслеживается.       Выкурил еще сигарету. Мне дали увидеть то, что я хотел увидеть: и я, как идиот, почти поверил.       Почти…       Время шло. Новое задание для информатора: отследить хотя бы все ближайшие камеры по пути следования автобуса. Особенно — первую остановку, через полчаса езды. Если она вышла там, я хотел знать, куда она пошла дальше. Это займет время — у него свои методы, у меня свои сигареты. Когда это было необходимо, ждать я умел.       А пока… мать. Изначально я не верил в эту версию. Сиори не могла настолько меня недооценить. И Юки, при всей ее изворотливости, не могла предложить столь примитивный план.       И все же…        Акико, 37 лет. Учительница по японской литературе в старших классах. Живет в частном доме в спальном районе Сендая, недалеко от станции. Нашел быстро, несмотря на то, что женщина с незапятнанной кредитной историей не представляла интереса для систем безопасности. На всякий случай, сохранил адрес. Закурил снова. На мониторе кадр с камер — ее лицо, ее прямая спина, ее решительный, не оглядывающийся силуэт. Смотрел и ждал.       Больше ничего не оставалось.       День тянулся бесконечно. Заставил себя поесть — не потому что хотел, а потому что организм требовал топлива. Машина не работает без горючего. Я не машина, но принцип тот же. Ел без вкуса, без аппетита, глядя в экран ноутбука.       Ничего нового.       После обеда зашел в тренажерку. Мышцы горели, легкие жгло, и это было единственным, что заглушало противный, навязчивый, неотвязный фон.       Я не хотел думать о ней.       Я думал о ней постоянно.       Проверил Гето. Его телефон все еще был дома. Вероятно зализывал раны после нашей встречи. Или нет? Но не важно… Проверять больше не имело смысла.       Юки — другое дело. Новые транзакции: кофе в университетском автомате, покупка в столовой учебного корпуса. Значит, пошла на пары. Как ни в чем не бывало. Как будто не она сегодня утром вывозила мою женщину из города. Я почти восхитился ее выдержкой. Она была достойным противником.       Жаль, что она этого не осознавала.       Сел на пол тренажерки, привалившись спиной к стене, и уставился в телефон. Тишина. Только пот, только боль в мышцах, только ее лицо перед глазами. Снова и снова смотрел на сохраненный кадр и ждал.       Информатор отчитывался каждые полчаса: «пока ничего». «Пусто». «Проверяю следующую остановку». Не знаю откуда, но я уже знал, что он не найдет. Не потому что он был плох — он был лучшим в этой сфере. А потому что она просто исчезла — как будто автобус поглотил ее и не выпустил.       Поднялся с пола. Подошел к груше. Первый удар — резкий, хлесткий. Второй — тяжелее. Третий — забыл считать. Груша раскачивалась, цепи скрипели, костяшки горели. Я бил не по груше, а по собственной слепоте и по той секунде, когда она не отдернула руку. По той минуте, когда она целовала меня на прощание, а я не заметил. По каждому гребаному «пока ничего» от информатора.       Остановился, упираясь руками о колени. Дыхание рваное. Пот заливает глаза. И вдруг — простая мысль.       Отвратительно простая.       Как удар под дых.       Завтра — Новый год.       Стоял и переваривал эту мысль. Новый год — это праздник, которого я никогда не понимал и не праздновал. Для нормальных людей — семейный. Для меня — просто смена цифр в календаре. Но для нее — для нее это имело значение. Она говорила об этом мне. О вечеринке с Юки. О фейерверках. О матери…       Семья.       Мать…       Выпрямился и просто пошел к двери. В душ. В машину. В Сендай.       Мне повезло. На выезде из Токио трасса была полупустой — еще не праздник, но уже не будни. Редкие фары встречных машин выхватывали из темноты косые полосы снега. Вел молча, без музыки, без мыслей — просто считал километры. Четыре часа. Меньше, если не останавливаться. В любом случае, приеду к ним лишь к вечеру.       В бардачке лежал шприц с седативом быстрого действия, каким усыпил Оккоцу. Несколько секунд — и тело перестает слушаться, сознание гаснет, человек обмякает, как тряпичная кукла. Без боли. Использовать его сегодня не планировал, но он был там, под рукой.       В том, что Сиори прячется там, был совсем не уверен, но я не мог не проверить. А сидеть и ждать безнадежные сообщения информатора — было невыносимо. Сиори видела меня с камнем в руке. Слышала мое признание о Каори. И теперь, в ее глазах, я был способен на любое убийство. Для возвращения Сиори я действительно был готов на многое — но убивать мать? Разумеется, это я не планировал.       Как не планировал убивать Оккоцу.       Это просто вышло. Само. Это — было необходимо. Без вариантов. И там… другое.       Или нет?       Смерть матери сделала бы возвращение Сиори невозможным. Не просто нерационально — это было бы контрпродуктивно. Мать нужна была живой. Как рычаг и последний аргумент в разговоре, который еще не придумал, но уже знал, что он состоится.       Маленький, родной городок моей Сиори встретил тишиной. Предпраздничный Сендай замер в ожидании: во всех окнах горел свет. Я ехал по спальному району, вглядываясь в адрес на навигаторе. Частные дома — скромные, ухоженные. Припаркованные машины под слоем снега. Снег здесь был настоящим — не токийская слякоть, а северный, тяжелый, скрипучий под ногами.       Нужный дом узнал сразу: темный, в традиционном стиле, двухэтажный. У обочины серый Fit матери. Припарковался рядом, заглушил двигатель. Сразу заходить не стал. Несколько минут просто сидел, глядя на свет в окнах. Потом, не спеша, достал шприц из бардачка и сунул в карман куртки.       Вышел из машины. Каждый шаг отдавался в снежной тишине гулким, размеренным эхом — как отсчет. Шел к ее двери так, как делал все в своей жизни: уверенно. Без колебаний трижды стукнул по двери. Звук замер где-то в глубине дома.       Наступила тишина.       Я ждал.       Где-то вдалеке залаяла собака. Где-то детский смех. Прошла долгая минута прежде чем за дверью послышались легкие шаги. Глазок потемнел, я не шевельнулся, — пусть разглядывает.       Как оказалось, незваные гости во всем черном и с пробитой бровью, в этой дыре не вызывали того страха, что в Токио. Потому что спустя несколько секунд послышался щелчок замка, и дверь распахнулась почти полностью.       На пороге стояла мать. Я узнал ее мгновенно: те же тонкие черты, та же линия скул, та же фигура. Она выглядела чуть старше меня самого — не женщиной, у которой взрослая дочь, а скорее старшей сестрой Сиори.       Генетика.       Считал ее за секунду. Всю. Целиком. Взгляд карих глаз скользнул по моему лицу, по пластырю на брови, по одежде, по железкам на лице и ушах — и в нем не было узнавания. Только легкое, почти вежливое недоумение. Значит, Сиори явилась домой под видом сюрприза на Новый год? Ни слова о побеге. Ни слова обо мне.       Вполне в стиле Сиори — не пугать, не втягивать, не признаваться. Это развязало мне руки: если мать не в курсе, я мог быть кем угодно.       — Вы к кому? — спросила она, чуть нахмурившись.       Я улыбнулся так тепло, как только умел — когда было нужно. Чаще всего это действовало безотказно: люди расслаблялись, переставали ждать угрозы, начинали видеть во мне то, что я хотел им показать.       Но не в таком моем виде.       Не в этом месте…       — Вы, наверное, ошиблись адресом…       — Нет, не ошибся. Простите за вторжение. Понимаю, что не вовремя. — я сделал паузу. Ровно столько, чтобы выглядеть чуть смущенным. — Я друг Сиори. Она забыла в Токио кое-что важное, и я решил привезти.       Себя…       Она замешкалась. Глаза скользнули к машине за спиной потом вернулись к моему лицу. Что-то ее смущало, но все же недостаточно.       — Сиори! — крикнула она, обернувшись к лестнице. — К тебе пришли!       Снова посмотрела на меня и, к моему удивлению, без всякой опаски жестом пригласила внутрь, как приглашают любого гостя, заглянувшего на огонек в предпраздничный вечер. Даже предложила чай. Отказаться было бы не по-японски.       Мать уже скрылась за небольшой аркой, украшенной ветками, оставив меня в прихожей.       В их доме пахло свежей выпечкой и свежей елкой — классический новогодний набор, лишенный для меня всякого очарования. Семейный уют. Тепло. Все то, чего у меня никогда не было и чего я никогда не хотел.       Наверху послышались шаги.       — Не стойте же на пороге, — донеслось с кухни. — Пройдите сюда.       Я не привык, чтобы мне указывали, куда идти, но сейчас это было на руку. Поэтому не спеша разулся и прошел на кухню, оглядывая пространство: старая, но ухоженная мебель, детские рисунки на дверце холодильника (вероятно, Сиори в детстве), чайник на плите. Она уже разливала чай — по-домашнему, из простого фарфорового чайника.       Сел, выбрав стул лицом к двери.       — Простите, я, кажется, не расслышала ваше имя, — сказала она, ставя передо мной чашку.       — Чосо Камо.       И в этот момент в кухню влетела Сиори. В мягкой фланелевой пижаме с каким-то детским новогодним принтом, который она никогда не надела бы при мне. Волосы собраны в небрежный пучок на макушке, из которого выбивались пряди. Глаза — красные, припухшие. То ли плакала недавно, то ли от недосыпа.       Она выглядела не так, как я привык ее видеть — не моя Сиори, не та, что носила мои футболки и засыпала на моем плече, а какая-то другая. Чужая, но все еще моя.       Глаза метнулись к матери — та безмятежно улыбалась, — потом ко мне. Я встретил ее взгляд с легкой улыбкой. На этот раз — не настоящей.       — Добрый вечер, — произнес я. — Сиори.       Бред. Какой бред. Неужели она действительно верила, что я — я! — не предусмотрю самый простой, самый очевидный путь ее побега?       — Что ты здесь делаешь? — выдохнула, застыв на пороге. Пальцы вцепились в дверной косяк до побеления. Перевела взгляд на мать. — Мам, он… Ты…       — Видимо, ты так торопилась домой, что забыла что-то важное, — вмешалась Акико, не замечая напряжения. — А Чосо-кун любезно… Ой, снимите же куртку.       Сиори не двигалась. Она смотрела на меня неотрывно, и я читал ее глаза — те самые, которые еще вчера не мог расшифровать. Теперь в них был чистый, животный шок от того, что я здесь так скоро. Рядом с ее матерью. С женщиной, которой она привыкла врать. Я это видел. С «мамулечкой», которая сама того не зная уже общалась со мной, думая, что переписывается с дочерью, пока та проживала свои седативные дни в моей постели. Я помнил все.       — Не стоит, госпожа Хосино, — произнес я, чуть приподняв ладонь в вежливом, почти извиняющемся жесте. — Мы уже уезжаем.       — Мы? — Акико нахмурилась с натянутой улыбкой. Мысль, очевидная для нас с Сиори, до нее не дошла. — Ах, так вы значит приехали не один…       — Нет, он не один. — перебила Сиори, и голос прозвучал тверже, чем я ожидал. — Мам, ты же хотела сходить к госпоже Танака? Кажется, ты говорила, что обещала.       Акико перевела взгляд с дочери на меня и обратно. Гостеприимная улыбка все еще держалась на ее лице, но в глазах мелькнуло что-то еще. Она не понимала, что происходит, но чувствовала: дочь была слишком бледной, гость — слишком спокойным. И это несоответствие ей не нравилось.       — Да, я обещала, — произнесла она медленно. — Госпожа Танака ждет моти еще со вчерашнего дня. — Она помедлила, бросив на меня короткий, оценивающий взгляд, и добавила: — Скоро вернусь.       Взяла с подоконника небольшой сверток и вышла, прикрыв за собой дверь. Я слышал, как стихли ее шаги по снегу, и тишина в кухне стала абсолютной. Только тиканье старинных часов на стене. Только ее глаза, полные ужаса, устремленные в меня.       Я не двигался. Просто смотрел на нее и ждал. Пусть попробует объяснить то, что не требовало объяснений. Я-то знал, но хотел услышать, как она это скажет.       Она молчала, уставившись куда-то под стол. Слишком долго для той, кто всегда находила слова. Пусть иногда чересчур эмоциональные, но находила. Я видел, как дрожит жилка на ее шее. Видел, как напряженные пальцы сжимают край косяка. Она боялась.       — Я жду, — произнес спокойно.       Сиори вздрогнула. Потом подняла глаза, в которых больше не было страха. Только решимость, рожденная отчаянием. И произнесла неожиданно четко:       — Я не вернусь.       В груди, в который раз болезненно сжалось. И нет. Это не та сентиментальщина, что появлялась сегодня после ее ухода.       Другое. Оскорбление? Да. Пожалуй. Она оскорбила меня — тем, что сбежала. Тем, что спряталась у матери. Тем, что думала, будто я настолько глуп, что не найду. Тем, что сейчас стояла передо мной в этой идиотской пижаме с оленями и говорила такие нелепые слова так, будто это что-то меняло.       — Это не тебе решать, — ответил ровно.       Она медленно покачала головой. И резко выплюнула то, что жгло изнутри:       — Нет. Мне. Я больше не твоя вещь. Не вернусь. Никогда.       Я встал. Тихий скрежет отодвигаемого стула в гробовой тишине кухни прозвучал громче любого крика. Она не шевельнулась. Только пальцы сильнее сжали дверной косяк, к которому она все еще прижималась спиной, загнанная в угол в собственном доме.       Подошел к ней вплотную, не касаясь. Сиори запрокинула голову, чтобы видеть мое лицо, и я заметил, как дернулись слипшиеся от влаги ресницы.       — Почему? — спросил тихо.       Она снова сглотнула, но взгляд не отвела. И это тоже было… непривычно.       — Ты псих, — голос задрожал, но не срывался. — Настоящий психопат. Ты это знаешь?       — И не только психопат. Я знал это всегда. Ты тоже.       — Да, — согласилась она. — Но я не знала, что ты можешь так просто… — запнулась, подбирая слово, — …убить. Что ты даже… Что ты мог бы даже убить… Убить Юту.       Внутри все замерло. Она смотрела на меня и ждала подтверждения. Или опровержения? Но я не собирался давать ей ни того, ни другого. Просто молчал. И мое молчание, казалось, сказало ей больше, чем любые слова.       Ее губы дрогнули. Она поняла.       — Я больше не могу… — выдохнула дрожащим шепотом.       — Не можешь — что?       — Жить с тобой. Любить тебя. Бояться тебя. Все сразу. Я устала.       Я не понимал. Вернее — понимал, но не принимал. Эти слова не укладывались в мою картину мира. Она не могла устать от меня.       Она была моей.       Я был ее.       Все остальное — детали, которые можно исправить.       — Ты вернешься, — ладонь сама легла на ее горло, повторяя знакомый изгиб. Жест, который всегда возвращал ее ко мне.       Она снова покачала головой. В глазах — окончательная и бесповоротная решимость. Та самая, которую я так хорошо знал в самом себе.       Что ж. Разговор приобрел новый оттенок. Снова разрушение. Снова тупик, из которого я выходил единственным известным мне способом. Я — человек, который всегда решал проблемы устранением.       Усыпить. Увезти.       Спрятать — не в Токио, где ее будут искать Гето со своей цепной блондинкой, а там, где никто не додумается. Снять все деньги со счетов — моих, ее, любых, до которых смогу дотянуться. Купить дом где-нибудь в горах, где снег лежит по пояс и соседи не задают вопросов. Средств хватило бы на десяток таких. Я никогда не понимал, зачем копил эти бумажки, но теперь, кажется, понял: ради этого. Ради нее. Ради того, чтобы никто и никогда не нашел нас.       Медленно, почти церемониально вытащил шприц из внутреннего кармана куртки, как достают инструмент. Она смотрела на него, не отводя глаз, и я видел, как расширились ее зрачки.       — В нашем с тобой мире, — произнес ласково, снимая крышку с иглы. — Все решаю я.       Игла уткнулась в ее кожу. Сиори задрожала всем телом. И выдохнула еле слышно:       — Я беременна, Чосо.       Рука замерла. Слова повисли в воздухе. Я не смог заставить себя вдохнуть.       Я, который за секунду спланировал целое похищение, — застыл, не в силах даже моргнуть.       Ребенок.       От меня.       Ведь, я планировал это. Не предохранялся — по чистому расчету. Ребенок был последним, самым надежным способом привязать ее навсегда — не цепями, не замками, а биологией. Кровью. Тем, что невозможно разорвать по желанию. Я думал: когда она забеременеет, то сдастся окончательно.       Примет меня.       Останется.       И вот она узнала.       Но… Вот она стоит передо мной — бледная, заплаканная, с моим ребенком внутри, — и все еще говорила «нет». А я, дурак, все еще держал в руке шприц, которым только что планировал ее присвоить.       И тогда что-то произошло с моим лицом. Я не контролировал этого. Мышцы расслабились сами, без приказа, и я почувствовал, как выражение — то самое, которое я всегда держал под замком, — проступило наружу. Удивление? Нет, не просто удивление. Крушение. Моя броня, мой безупречный фасад, треснул прямо перед ней.       Она не отвела взгляд. Все еще влажные глаза смотрели прямо в мои без тени страха.       — Я не вернусь, — процедила по слогам, как вбивают гвозди. — Никогда.       А я… я молчал, потому что впервые за всю мою гребаную жизнь мне расхотелось разрушать. Я всегда только это и делал — ломал, уничтожал, стирал с лица земли все, к чему прикасался. Людей. Судьбы. Себя самого. По кирпичику.       Каждое мое творение было чьим-то концом. Но это — это, растущее внутри нее, — было не концом. Это было началом. Единственным, что я не хотел разрушить.       Единственным, что я вообще когда-либо создал.       Жизнь.       Механически убрал шприц обратно в карман, как делает движение человек, чей разум занят совершенно другим. Он больше не имел смысла. Потом рука соскользнула с ее горла. И это было самое трудное, что я когда-либо делал.       Она не шевельнулась. Только смотрела на меня — огромными, красными, все еще влажными глазами. И в них, на самой глубине, под слоями страха, боли и отчаяния, мелькнуло то, что я больше не надеялся увидеть. То самое нерациональное чувство, которое она так отчаянно пыталась задавить. Которое прорывалось наружу даже сейчас — даже после моего не завуалированного признания в самом страшном, моей попытки ее присвоить.       То, ради чего, наверно, и стоило отпустить.       За спиной скрипнула входная дверь. Я не обернулся. Услышал, как Акико испуганно ахнула. Она видела мою руку у лица ее заплаканной дочери и просто застыла на месте с тем самым ужасом, который я привык вызывать у людей.       Я отступил на шаг. Поправил куртку. И повернулся к выходу.       — С наступающим, — произнес, не глядя ни на одну из них. И вышел в снег.       Обратная дорога заняла вечность. Или, может быть, несколько часов. Я не следил за временем. Просто вел машину сквозь ночь, сквозь снег, сквозь пустоту, которая заполняла каждый угол салона. В вечернем городе мелькали редкие огни встречных машин. Люди спешили к семьям. К столам. К теплу. Я возвращался в пустой дом.       Как и всегда. До нее.       Зашел внутрь, не включая нигде свет, поднялся в спальню и лег на кровать, все еще хранящую ее запах, не раздеваясь.       Притянул к себе ее подушку. Уткнулся лицом в ткань и закрыл глаза.       Не знаю почему… это было глупо. Кажется, пытался представить, что она здесь — что ее пальцы, как всегда, скользят по моим волосам. Она начинала с затылка. Всегда. Лениво перебирала пряди, и это было единственным, что заставляло меня засыпать без снов.       Подушка пахла ею. Но пальцев не было. Тишина стала такой густой, что зазвенело в ушах. И я лежал, уткнувшись в эту проклятую подушку, и впервые в жизни не знал, что делать завтра.       Как сделать это — попытаться жить без нее. Не знал, смогу ли вообще. Хотя попытаться стоило.       Наверно.       Наступило 31 декабря. Пустота нагнетала. Чем себя занять? Впервые за многие годы у меня не было плана. Не было цели. Не было стратегии. Я больше никогда не думал ни о Гето, ни о Юки — они исчезли из моей реальности в тот момент, когда вышел из дома ее матери. Никогда не был мстительным. Месть требует эмоций, а эмоции были роскошью, которую я не мог себе позволить. Гето получил свое: сломанный нос, подтверждение моей вины, жизнь. Юки — свое: она выиграла, переиграла меня, спасла подругу.       Я признавал это. Признавал — и отпускал. Они больше не имели значения. Имела значение только она.       А ее не было…       Вечером сел на мотоцикл. Впервые за долгое время — просто так, без цели, без маршрута. Выехал в город, в этот пестрый, праздничный хаос, где люди спешили за последними подарками, тащили елки, смеялись, обнимались.       Я смотрел на них — и не чувствовал ничего. Они были как декорации в фильме, который я когда-то смотрел, но давно забыл сюжет. Раньше я презирал эту суету, эту иррациональную, бессмысленную толкотню. Теперь — просто наблюдал. Без оценки или интереса. Ехал сквозь город, и единственное, что имело значение, — это скорость. Ветер. Рев мотора. Холод, пробирающий до костей. Я никогда не делал этого — не ездил просто так. Но все прежние правила отменялись. Наверно, попытка понять, как жить без нее.       Домой вернулся затемно. Судя по взрывающимся фейерверкам вокруг — около полуночи. Не проверял. Просто заглушил двигатель и остался сидеть в тишине гаража.       Снег, налипший на колеса, медленно таял, оставляя на бетоне темные лужи. Раздражало…       В доме было темно. Тишина, что раньше была моим убежищем, теперь дышала в затылок. Некомфортно…       Кухня. Здесь готовил ей завтраки и ужины. Она сидела на столешнице, болтая ногами и говорила глупости, которых я не понимал.       Тренажерка. Здесь она взяла меня — и я отдал. Всего без остатка.       Мастерская. Мы часто делали здесь домашнюю работу. Я — за столом. Она — делала вид что занимается, украдкой наблюдая за мной или зависая в соцсетях.       Ванная. Полотенце, в которое была завернута она, до сих пор висело на крючке. Не стал его трогать.       Спальня. Сел на край кровати, снова взял в руки ее подушку, зарылся лицом в ткань и закрыл глаза. Никаких пальцев. Никаких прикосновений. Только тишина.       Невыносимо…       По привычке пытался занять себя. Открыл ноутбук. Проверил свои счета. Деньги лежали нетронутыми, бессмысленными цифрами на экране. Раньше они были инструментом, теперь — просто мусор. Просмотрел почту — спам, уведомления, ничего важного. Закрыл. Открыл новости — предпраздничная суета, пробки на выезде, прогноз погоды на новогоднюю ночь.       Закрыл ноутбук.       Ночь наступила незаметно. Я лежал на спине, смотрел в потолок и слушал каждый скрип половицы, каждый шорох ветра за окном, каждый бессмысленный, ненужный удар сердца.       Тишина стала невыносимой.       И тогда я встал и пошел вниз. Без цели, просто чтобы двигаться. Ноги сами принесли меня в мастерскую.       Включил свет и увидел его.       Наш проект.       «Искаженное отражение».       Я построил этот макет не ради учебы — ради нее. Приманка, завернутая в архитектурную оболочку. Способ зацепить ее, получить доступ к ее сознанию, манипулировать под видом совместной работы. Она думала, что мы проектируем здание.       А мы строили клетку.       Для нее.       Макет стоял на отдельном столике у стены — нетронутый, каким я оставил его много недель назад. Я смотрел на него и видел не дом. Я видел инструмент. Тот самый, которым я вскрыл ее, как скальпелем, и перебрал все ее страхи, все ее слабости. И она попалась. Потому что я знал, на что давить.       Рука сама сжалась в кулак и обрушилась на хрупкий пластик. Каркас треснул. Стены покосились. Я бил по нему снова и снова, пока от клетки не осталась только груда обломков. Пока инструмент не превратился в мусор.       Остальное я крушил уже без мысли, без пауз, без разбора. Стеллажи — в щепки. Чертежи — в клочья. Ноутбук — экраном вниз, хруст пластика, тишина. Я не останавливался, пока не выдохся. Пока вокруг не осталось ничего целого — только обломки и запах бензина из канистр, которые я зачем-то притащил сюда еще вчера. Или позавчера. Я не помнил.       И вот я снова сидел посреди этого хаоса. В одной руке — горсть таблеток. В другой — телефон.       О ребенке я почти не думал.       Не потому что забыл. А потому что не знал, как о нем думать. Он был абстракцией — слишком чистой, слишком далекой от всего, к чему привык. Я не умел строить. Только ломать. И мысль о том, что где-то там, внутри нее, растет что-то, к чему я причастен, — вызывала странную, почти болезненную растерянность.       Я не знал, что с этой мыслью делать.       Поэтому сделал единственное, что умел.       Открыл приложение банка. Нашел счет — тот самый, на котором еще вчера было ничтожно мало денег. Перевел всю сумму, которая лежала на моем основном счете — ту, что копилась годами и никогда не имела значения. Цифры на экране сменились нулями. Смотрел на них и не было ни облегчения, ни сожаления.       Так, кажется, должны поступать отцы, бросившие своих детей? Я не знал. Никогда не был отцом. Но это все, что мне оставалось. Единственный язык, на котором умел говорить.       Были еще наличные — в сейфе. Их было больше, чем безнала, но я не видел в них ценности. Бумага. Краска. Пыль. Никогда не понимал, зачем люди так держатся за эти цветные прямоугольники.       Они не грели.       Сел на пол, прислонившись спиной к стене. И в этот момент зазвонил телефон. Вызов с незнакомого номера. Просто смотрел на экран, пока звонок не оборвался. А когда он наконец замолк поднес таблетки к губам.       Телефон звякнул снова — на этот раз сообщение. Одна короткая фраза на экране. С того же незнакомого номера. Но я знал, кто это. Знал еще до того, как прочитал. >Я не просила.       Таблетки замерли в сантиметре от губ. Чашка — в другой руке.       Телефон зазвонил снова — настойчиво, резко. Моя Сиори…       Поднял трубку и поднес к уху.       — Чосо… — раздался заплаканный голос.       Я не ответил. Просто слушал, как она дышит в трубку. Как всхлипывает, пытаясь справиться с собой.       — Чосо… — снова. Еще настойчивее. — Где ты?       Я молчал, не потому что не хотел говорить. Просто не знал, что говорят в такие моменты. Она дышала в трубку — часто, рвано, — и каждый ее всхлип отдавался где-то глубоко, в том месте, которое я отказывался считать сердцем.       — Где ты? — повторила она. Голос дрожал, но не срывался. Пыталась держать себя в руках. У нее всегда получалось лучше, чем у меня.       Посмотрел вокруг. На весь этот хлам.       — Дома.       — Зачем ты перевел столько?       — Они мне не нужны.       Наступила пауза, но я слышал, как она сглотнула.       — Чосо. — голос стал тише. Так говорят с ранеными, когда боятся неосторожным словом причинить еще большую боль. — Что с тобой?       — Ничего.       — Не ври.       — Я никогда не вру тебе.       Она замолчала. Даже на расстоянии слышал, как она думает — быстро, лихорадочно, перебирая варианты. Она всегда была умной. Всегда понимала больше, чем хотел ей показать.       — Ты один?       — Да.       — Ты… — запнулась, и я почти увидел, как она прикусывает губу, подбирая слова. — Ты ел сегодня?       Я закрыл глаза.       Ел ли я сегодня… Мы оба знали, что речь не о еде. Этот вопрос был совсем о другом — о том, о чем не решалась спросить прямо. И, как ни парадоксально, я не знал, что ответить. Потому что правда ее ранит, а ложь…       Не умел ей лгать.       — Сиори. — голос получился не таким, как всегда. Кажется, ниже или глубже. Будто шел не из горла, а откуда-то изнутри, из той самой пустоты, которую она когда-то заполняла.       — Что?       Помолчал. Просто хотелось еще секунду слышать ее дыхание. По щеке что-то скользнуло. Коснулся пальцем — мокро. Всего одна слеза. То, что вызывала во мне только она.       — Вернешься?       В тишине раздался не сдержанный, рваный всхлип, как будто перекрыли воздух. Слышал, как прижимает ладонь ко рту, чтобы заглушить этот звук.       — Не могу, — выдохнула сквозь слезы. — Чосо, я не могу. Ты же знаешь… почему.       Ага.       Знал.       Я убийца — самый настоящий. Сиори не хотела жить с тем, кого боялась. Не могла растить ребенка рядом с человеком, который уничтожал абсолютно все, к чему прикасался.       Это неприемлемо. Я — не идиот. Я это понимал.       Из трубки продолжал доносится плач и где-то глубоко внутри меня, под толстыми слоями льда и расчета, шевельнулось чувство.       Мне показалось, оно настоящее. Настоящее? То же самое, что сочилось в ее голосе, в этом звонке, в ее сорванном дыхании. В ней.       Настоящее человеческое чувство, не имеющее ничего общего со мной.       То, что и заставляло меня исчезнуть.       — Знаю, — без упрека. — Просто хотел… спросить.       …и отключился.

***

      Еще несколько секунд прижимала телефон к уху, хотя прекрасно поняла, что он завершил вызов. Просто не могла опустить руку. Она не слушалась.       Не думала. Сразу перезвонила. Гудки шли долго — один, второй, третий, — потом автоматический сброс.       Снова. Снова. Снова.       Чосо больше не поднимал.       Я сидела на кровати в своей спальне, сжимая телефон в пальцах. Сердце колотилось где-то в горле, как пойманная птица. За окном до сих пор взрывались фейерверки. Праздник… Мама внизу закончила смотреть новогодние ток-шоу и теперь гремела посудой. А я…       Я не могла пошевелиться. Не могла вдохнуть.       Сидела и смотрела на экран телефона, пока он не погас.       Он больше не поднимет. Знала это так же ясно, как теперь знала, что он убил Юту. Моего Юту.       Как знала, что несмотря ни на что, я люблю его.       Безнадежно люблю.